Текст книги "Стрелки"
Автор книги: Людмила Богданова
Соавторы: Татьяна Кухта
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
– Какого лешего ты привязался к моей жене? – рявкнул тот басом.
– Что? – Гэльд от неожиданности едва не выпустил добычу.
– Вот именно, жене, – подтвердила она, сверкая глазами.
– Ежели барон, так можешь к чужим женам липнуть? – басил торговец. – Здесь город вольный, за себя постоять сумеем! А ну пусти! – и замахнулся увесистым кулаком. Гэльд схватился за меч.
– Стойте, вы! – громко и зло прошептала вдруг причина спора. – Герои! Игрище для стражников устраивать? Пошли отсюда!
Она схватила за руки Гэльда и Саента и потащила их за собой. Гэльд в растерянности подчинился. На бегу он оглянулся и увидел, что стражники, взявшиеся было за оружие, разочарованно возвращаются на пост.
Они завернули в боковую улочку и остановились.
– Я хочу знать, – переводя дыхание, сказал Гэльд, – что все его значит?
– Он еще спрашивает! – пробормотал Саент.
– Вы, барон, – со сдержанной яростью проговорила девушка, – вас когда-нибудь учили вежливости? Учили вас, что нельзя приставать к девушкам на улице?
– Так вы замужем или нет? – уточнил Гэльд, пропуская мимо ушей все остальное.
– Да, замужем! Для настырных нахалов.
– Спасибо, – пробормотал Гэльд.
– Он думал, что ты бросишься ему на шею, Хель, – хмыкнул Саент.
– Хель?! – воскликнул Гэльд, не веря своим ушам. Девушка поморщилась, как от сильной горечи:
– Ох, Саент, длинный язык доведет тебя до Пустоши...
Саент покраснел, оглянулся:
– Так ведь нет никого...
– Ну конечно, – вздохнула она, – барона ты уже считаешь своим.
– А у барона теперь два пути: либо с нами, либо в канаву, – Саент погладил рукоять кинжала.
Рука Гэльда невольно вновь потянулась к мечу. Хель заметила его движение.
– Не стоит, Гэльд Эрнарский, – с отчужденной усмешкой сказала она. – Саент быстрее. Придется вам идти с нами.
Гэльд вздохнул почти облегченно:
– Хорошо. Главное, что я узнал, кто вы.
– Вы действительно слишком много узнали, – проговорила Хель с сожалением. – Ну что ж, Саент, пойдем.
И они пошли – впереди Хель, за ней Гэльд, следом Саент. У Гэльда вертелись на языке кое-какие вопросы, но те двое шли молча, и он решил не заговаривать первым.
Они шли по кварталу стеклодувов. Улочка становилась все уже и наконец уперлась в невысокий зеленый дом с галереями, обвитыми алыми вьюнцами. Перед дверью покачивалось на цепях овальное медное зеркало. У зеркала сидел взлохмаченный мальчишка в синей рубахе и подкидывал на ладони деревянную чашку с монетами.
– Здравствуй, Лин, – Хель потрепала мальчишку по космам, бросила в чашку монетку. – Что мастер?
– Ожидает, – весело сказал мальчишка и тут увидел Гэльда. – Э, а это что такое? Наш?
– Теперь наш, – коротко ответила Хель и обернулась к Гэльду:
– Проходите.
Дверь затворилась за ними. Гэльд очутился в кромешной тьме и остановился, не зная, куда идти дальше. Хель и Саент стояли за его спиной. Потом наверху замигал огонек, приближаясь к ним, и по лестнице спустился со свечой высокий худой человек в длинном фартуке.
– Рад видеть, – сказал он, подойдя. – Идите за мной. Все давно собрались и ждут вас.
"Кто это все? Кого ждут? – подумал Гэльд. – Заговор – в Ландейле, в квартале стеклодувов? Смешно".
Они прошли под лестницей и спустились в большую комнату без окон с низким потолком, похожую на трапезную. Два масляных светильника скупо освещали ее и людей, сидевших вокруг стола. Увидев Хель, они встали.
– Наконец-то, – сказал плечистый рыжебородый воин. – Мы уже тревожились.
– Напрасно, – ответила Хель. Оглянулась на Гэльда:
– Это Гэльд, барон Эрнарский.
Кто-то присвистнул. Все смотрели на Гэльда, и ему стало неуютно.
– Он с нами? – недоверчиво спросил темноволосый юноша.
– Теперь с нами, Клэр, – ответила Хель почти так же, как недавно мальчишке.
– Барона нам только не хватало! – поморщился невысокий узкоглазый крепыш, по выговору южанин. – И без того с лесу по ветке.
Гэльд стиснул зубы, чтобы не сказать что-нибудь оскорбительное. Он понимал, что надо сдерживаться. Хотя бы ради Хели. А она стремительно повернулась к южанину:
– Не веришь баронам, Данель?
– Не верю, – буркнул тот.
– А мне? – и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Я за него ручаюсь.
Наступило молчание. Потом кто-то из угла сказал:
– А, пусть сидит. Жалко, что ли?
Гэльд сел у стены – подальше от светильников. Оттуда лучше было видно Хель и всех остальных, а сам он оставался в тени. Собралось человек десять, не считая вновь пришедших, и были они все разные – действительно, с лесу по ветке. Торговцы, мастеровые, воины. А один был в кольчуге с гербом Тинтажеля и в черной маске.
– Начинайте, мастер Райс, – сказала Хель, и человек в фартуке, встречавший их, неспешно заговорил:
– Новость на чужой взгляд небольшая, но тяжелая. Из Рисанты пришел вестник. В степях объявилась конная нежить.
– Не может быть! – воскликнул Данель. – Век их там не бывало!
– Десять лет назад их и на Севере не было, – заметил его сосед, ремесленник с широким, изъеденным медной пылью лицом. – А что, вести верные?
– Вернее некуда, Тиль, – сурово ответил мастер. – Два селения выбили.
– Расползается нечисть.
– Разве в этом дело? – громко спросила Хель. – На Юге они впервые, на Севере уже привычны, скоро и дальше пойдут. А было у них – одна Пустошь да Замок-за-Рекой. Останавливать их пора.
– Пополнять отряды Стрелков? – спросил Тиль. Остальные мрачно покосились на него. Мастер пробормотал:
– Не к утру будь помянуты.
– Я отрядов не пополню, Тиль, – спокойно сказала Хель, – ты знаешь. А найти у них слабое место – надо. Не может быть, чтобы они были неуязвимы!
– Пойти да спросить, – хмыкнул Данель.
– Не спрашивать надо! – крикнул вдруг Клэр. – Драться!
– Вот именно, – кивнула девушка.
– Да ведь мы же о них ничего не знаем!
– Узнаем. Для того и собрались. Книга у вас, мастер?
Мастер встал, обошел сидящих и из ниши над головой Гэльда вынул книгу, завернутую в полотно. Он нес ее бережно и осторожно, без стука положил на стол под свечу. Развернул полотно, расправил плотные шуршащие листы, провел по ним ладонью.
– Вот, – проговорил он изменившимся голосом.
– Прочтите вы, мастер, -попросила Хель мягко.
Мастер сел, отодвинул свечу, чтобы воск не накапал на страницы, и, низко склонясь над книгой, глуховатым голосом начал читать:
"Покончено было с Замятней, и люди, отерев кровавый пот, мечтали о мире. Но, видно, дух войны не упился еще кровью. И пришли из-за Кены, из проклятых людьми и небом развалин Замка-за-Рекой безликие воины. И прежде, чем успели узнать их и ужаснуться, навье воинство захватило Пустошь, бывшую издревле полем битв – видно, мертвая кровь манит нежить. А потом о них услышали все...
Они приходили на рассвете, когда у милосердного солнца не было еще сил рассеять их и испепелить. От топота их коней дрожала земля. Капюшоны плащей их скрывали пустоту, но стрелы – били без промаха. Одно спасение было – бежать, но кони нагоняли бежавших... Так погибли первые. А те, кто спасся, на рассвете следующего дня снова увидели навьих всадников, но теперь у них были лица. И радостно бросились люди к отцам своим, сынам и братьям, и тогда безжалостные стрелы поразили их на бегу, и нежить обрела новые лица, и ужасные вести потрясли Двуречье. И все новые селения погибали под стрелами нежити. Лица детей и жен не нужны были нави, и они, теряя плоть и речь, бродили призраками в опустевших домах, взывая обликом своим к состраданию... И все больше на нашей земле призрачных селений, которых сторонятся люди, и все громче звучат на наших дорогах копыта конной нежити..."
Голос мастера сорвался, он умолк. Хель, стоявшая за спиной мастера, осторожно коснулась его плеча и продолжила звенящим голосом:
"...Нежить отбирает у мужчин лица их, но не души. И стрелы ее разят правого и виноватого, ибо безликость – печать, отметившая Врага, и по ней можно было бы узнать навье воинство, а они не желают быть узнанными и жаждут власти. И стоны возносятся к небу, но что им наши стоны. И несется по земле конная нежить, навье воинство, прозванное Стрелками, и нет им предела, и отпора нет, и не берет их оружье, и не спасают от них ненависть и доброта..."
– Вот и все, – сказала она, поднимая голову. – Дальше он не успел написать.
Мастер закрыл книгу, тяжело поднялся.
– Это хроника Рубийского Ухрона Светлой Матери, – проговорил он, сдерживая горечь. – Писал ее брат мой, хроникарь Лирайс. Все, что от ухрона осталось... подорожный принес. Нежить выбила всех...
Гэльд шевельнулся в своем углу. Сдавленный голос мастера царапнул по сердцу. В комнате стояло тяжелое молчание. Прервала его Хель:
– Кто у очага, дайте уголек.
Она склонилась над столом, и все придвинулись ближе. И Гэльд, не выдержав, встал.
– Вот Кена, – Хель уверенно чертила, – вот Замок-за-Рекой, здесь они появились два года назад. Вот Пустошь. Они захватили ее почти сразу, после Замятни. Через месяц о них пошли слухи в Тинтажеле, и тогда же они выбили первое селение.
– И обрели лица, – сквозь зубы добавил Тиль.
– Потом в обход Болота они двинулись на Север. Через три месяца первые жертвы в Цитадели. Потом они почему-то свернули и пошли вдоль Сабрины на Юг.
– Брали в кольцо, – неожиданно для себя вставил Гэльд. Все резко обернулись к нему, но ничего не сказали.
– Правильно, – согласилась Хель. – У Синналя они свернули на восток, зацепили краем земли Ландейла и замкнули кольцо в Листвянке. С тех пор они из этого кольца не выходили.
– Это все нам давно известно, – бросил Данель.
– Иногда полезно взглянуть сызнова, – ответила Хель. – У меня два вопроса. Первый: почему они не выходят за пределы кольца?
– Сейчас вышли, – кашлянув, сказал мастер.
– Им понадобился год, чтобы замкнуть кольцо. Еще год – чтобы за него выйти. Значит, их силы не безграничны, – Хель выпрямилась, оглядела всех. – И второе: почему их нет в землях Эрнара? Гэльд, их хоть раз видели там?
Гэльд не сразу понял, что она обращается к нему. Хель смотрела выжидающе.
– Ни разу, – ответил он наконец, – У Корда, у Резны были, а у нас – Предок сохранил.
– Место, что ли, заколдованное? – рассмеялся носатый быстроглазый подмастерье, стоявший рядом с Клэром.
– Тем лучше, Вербен, – заключила Хель, – пригодится.
У Гэльда голова шла кругом: заговор, беседа о Стрелках, о которых и в стенах замка помянуть боялись, а главное – такое уверенное обращение Хели... Можно подумать, что ей все заранее известно. Даже не спросила, согласен ли он...
Он спохватился, что разговор перешел уже на другое. Снова все сидели и говорили об обычаях Стрелков, причем говорили спокойно и со смешком, как о неприятных, но хорошо знакомых и обычных людях. Лысоватый толстяк в красной куртке удивлялся, почему Стрелки приходят под утро, ведь нечисть испокон веков по ночам шлялась. Клэр робко предположил, что им на свету лучше целиться. Все засмеялись, но Хель вдруг сказала:
– А что, это мысль. Значит, еще одна слабость. Дальше.
– Откуда они вообще взялись? – спросил рыжебородый Лонк.
– Известно, откуда, – со злостью выдохнул Данель. – От злобы баронской. Недаром после Замятни...
– Бабьи сказки, – оборвал его Тиль.
– Пусть сказки, – вмешался давешний толстяк, – а все же бароны нежити этой сродни, нутром чую...
– Береги свое нутро, Базен, оно у тебя чуткое, – прозвучал вдруг глухой тяжелый голос человека в маске.
– А что, Добош? – быстро обернулась к нему Хель.
– А то, что я своими глазами в Тинтажеле двух Стрелков видел.
– Так они же в крепости не заходят!
– Зашли. И не тронули никого. На Консульском дворе торчали. А из нижних казематов, – он помедлил, – подземный ход к Пустоши роют.
– Снюхались, – мрачно сказал Данель.
– Давно пора, – отозвался Саент. – Я все дивился, как это наши славные бароны такую возможность упускают.
– Нечисть к нечисти, – бросил Тиль. Гэльд подумал, что надо бы оборвать их, но ведь они, леший их побери, правы! Припомнить кое-кого из знакомых и родичей, даже того самого Консула – Предка продадут, лишь бы дали пограбить и нажиться. А этот, в маске, видимо, прислужник из Тинтажеля. Добош? Такого имени он не слышал... Впрочем, оно наверняка подменное... Гэльд с любопытством вглядывался в него.
– А барон слушает и на ус мотает... – заметил вдруг Данель.
Гэльд даже вздрогнул от неожиданности.
– Пусть слушает, – усмехнулся мастер, – разговор полезный.
По губам Хели скользнула улыбка, она посмотрела на Гэльда, но ничего не сказала.
– Леший с ними с баронами! – воскликнул Клэр. – Лучше о призрачных селениях подумайте.
– А чего думать? – повернулся к нему Лонк. – Заклятое место. Обходить надо.
– Вот именно, обходить! – Клэр даже подскочил от возбуждения. – Стрелки туда не возвращаются, наемники не суются. Только там и прятаться.
– А призраков ты не боишься, сынок? – добродушно спросил Саент.
Клэр вспыхнул до ушей, но все-таки ответил:
– Не боюсь!
– Все верно, – сказала Хель, – можно там прятаться. Но зачем? Мы здесь для другого собрались. Как вообще людей от Стрелков избавить?
– Несбыточно это, – вздохнул Базен.
– Несбыточно, пока не возьмешься.
– Мы, что ли, возьмемся?
– Кто-то же должен...
Наступило молчание. И в этом молчании Холь сказала, отчеканивая слова:
– Надо научиться их бить. А для этого надо дать им бой. И он будет. На Пустоши.
И вдруг, заглушая ее голос, совсем близко загремел, нарастая, стук копыт. Все вскочили. Грохот, казалось, заполнил комнату и еще долго звучал, отдаляясь. Побледнев, они смотрели друг на друга.
– Конная стража! – воскликнул вдруг мастер. – Тьфу ты, доболтались!
Все рассмеялись с облегчением.
– Напугали они нас, – сквозь смех проговорила Хель.
И только сейчас Гэльд почувствовал страх. Не за себя – за нее. А если бы это и впрямь были Стрелки? Или воины Консула – ведь он до сих пор ищет Хель из Торкилсена. Девочка... ей бы танцевать, наряжаться, мужа себе искать на турнирах, а она вызывает на бой Стрелков.
– Я не расслышал последних слов, Хель, – сказал Тиль, – ты что-то говорила о Пустоши?
– Да, – кивнула Хель, – мы должны дать там бой.
– На верную смерть? – вскинулся Базен.
– Боишься?
– Зазря погибать не хочется.
– Зазря – это сейчас гибнут, – жестко возразила она. – Без сопротивления. С ними же еще никто драться не пытался! Не выйдет у нас – пойдут другие.
– Найдутся ли другие-то? – горько усмехнулся мастер.
– Найдутся.
– А почему именно на Пустоши? – подал голос Добош.
– С Пустоши все началось. Они нас в кольцо замкнули, а мы поверх – свое кольцо. Только вначале проверим их в открытом бою.
– Верная смерть, – упрямо повторил Базен.
– Да что ты все к смерти готовишься! – воскликнула Хель с досадой. Пойдет небольшой отряд, наметим пути отступления...
– В призрачные селения, – подхватил Клэр.
– От неугомонный, – проворчал Саент.
– Можно и в Эрнар отступить, – сказал Гэльд. – Недалеко ведь.
На него посмотрели озадаченно.
– И примешь? – от души удивился Саент.
– Почему бы не принять, – пожал плечами Гэльд.
Он вдруг почувствовал себя задетым. Торговцы и простолюдины сговариваются идти на смерть, а он будет стоять в стороне? Он поймал одобрительный взгляд Хели и обрадовался.
– Кто еще хочет сказать? – спросила Хель.
– Я думаю, не меньше ста человек нужно, – сощурился Лонк. – И небольшая засада перед Тинтажелем, чтобы упредить, если пойдут на подмогу.
– Вызнаю, где подземный ход, – отозвался Добош, – там и поставим.
Данель еще сомневался, откуда взять людей, но ему объяснили, что если каждый из них соберет по десятку, то этого будет достаточно. И сами поведут их, кроме мастера Райса и Клэра. Мастер – доверенный человек в Ландейле, такие после боя будут нужны, а Клэр – чересчур молод.
– Сама ты больно стара! – возмутился Клэр.
– Останешься посыльным, – успокоила его Хель. – Без тебя не обойдемся.
– Тебе бы тоже не следовало идти, Хель, – сказал мастер, и остальные дружно закивали.
– Сама решу, – отрезала Хель и улыбнулась светло, почти беспомощно. – Ну, куда мне еще идти, подумайте...
Они помолчали, потом Тиль негромко спросил:
– Так, стало быть, решено?
– Решено и сговорено, – Хель положила на стол ладонь, и на нее одна за другой легли их ладони – широкие, тяжелые, мужские. Последним положил свою ладонь Гэльд.
– Ну что ж, – произнесла Хель обычным голосом, – расходимся. Встретимся через месяц, где – договоримся особо.
– А ты, Хель, пойдешь одна? – нахмурился Данель.
– Что я ей, не муж, что ли? – мрачно пробасил Саент, и все рассмеялись. Я ее не брошу.
– Саент и Мэй, – улыбнулась Хель, – надежнее не придумаешь. Ну, до встречи.
Люди тихо расходились. Наконец в комнате остались только Хель, Саент и Гэльд. Хель взглянула искоса на Гэльда и сказала Саенту:
– Сходи, возьми у мастера еды на дорогу.
– А этот?
– Са-ент...
Саент проворчал что-то и ушел. Хель опустилась на лавку, Гэльд сел напротив. Ему хотелось задать столько вопросов, что он не сразу выбрал нужный, а когда выбрал, Хель опередила его:
– На вас ныне заключенное условие не распространяется, барон. Можете в бою не участвовать. Достаточно, если предоставите нам убежище.
Голос у нее был утомленный, тихий, равнодушный. Гэльд, кусая губы, спросил с подступившей яростью:
– Неужели вы считаете меня трусом после того, как я сбежал с поединка?
Хель покачала головой.
– Просто не хочу, чтобы вы гибли за то, что вам чуждо, Гэльд. Вы же случайно здесь.
У Гэльда заколотилось сердце. Она назвала его по имени не при всех, а сейчас, наедине! Не в силах сдержать улыбку, он проговорил:
– Счастливый случай привел меня к вам. Неужели я буду ему перечить? И неужели, – он понизил голос, – буду сидеть в безопасном месте, когда вы пойдете вперед?
– Что вы знаете обо мне... – грустно улыбнулась Хель. – Я – совсем другое дело.
– Но почему же, Хель? – растерянно спросил он. – И что вас связывает с этими людьми? Отчего они слушают вас? Вы так юны еще...
– Я считаю жизнь не по годам, – вздохнула она.
И Гэльд вспомнил, что рассказывали о ней, наследнице Торкилсена, хозяйке Ландейла, последней из древнего бунтарского рода. Нелепые он задал вопросы! Если она в четырнадцать лет с небольшим отрядом воинов обороняла Торкилсен от войск Консула, если в пятнадцать дала вольность Ландейлу, восстановив против себя всех родичей... Он ведь и сам мимолетно возмущался этим. Но тогда, значит, сейчас ей всего шестнадцать?! Девочка... Его вдруг охватила жалость к ней, лишенной всего: рода, богатства, дома. Но, когда Гэльд взглянул на нее понял, что высказать эту жалость не посмеет. У нее было лицо воина, уверенного в своей силе.
– Я пойду с вами, – глухо сказал он. – Я пойду с вами, что бы ни было.
И во внезапном порыве опустился перед ней на одно колено, будто принося клятву.
– Встаньте, – тихо сказала Хель, коснувшись ладонью его плеча. С лестницы уже доносились шаги Саента.
Я обшарила весь дом, разыскивая хоть какое-нибудь подтверждение дядиным словам. Хотя бы запись того предания. Ничего я не нашла, конечно. Пятьсот лет и четыре войны, пронесшиеся над Ильденом... странно, что сам дом уцелел.
И все же я немало времени провела на чердаке. Слежавшиеся груды бумаг, испещренные позеленевшими от времени чернилами, пахли пылью и сухо шуршали, рассыпаясь в пальцах. В луче света, проникавшего сквозь восьмиугольное окошко, плясали пылинки, вспыхивали радужными искрами россыпи битого стекла, солнечный блик играл на медном боку пузатой и узкогорлой чаеварки. Чего там только не было! Сломанные веера, обтянутые пожелтевшими кружевами, помутневшие зеркальца в бронзовых оправах, выщербленные ножи, лампы с треснувшим стеклом, записные книжки с датами полустолетней давности, тяжелые кованые чемоданы времен Последней войны... Всего этого хватило бы на три музея, если б только в каком-нибудь музее нужны были эти вещи. Я рылась в них, как скупой в своих сундуках, извлекая на свет то соломенную корзинку с искусственными цветами, то погнутые латунные браслеты, которые были в моде лет тридцать назад, то двухцветный плоский карандаш. А однажды вытащила узкий кожаный пояс, шитый серебряной нитью. Нить поистерлась, но выглядела еще празднично. Я сложила пояс вдвое и приложила к вискам. Заглянула в треснувшее зеркало. Серебристо-черная полоска перечеркнула лоб. Вот так носили тогда баронские обручи...
Я перенесла кое-какие безделушки вниз, в комнаты, и на этом исследование дома кончилось. Правда, по вечерам я приносила с чердака кипы старых бумаг и разбирала их. Здесь были счета, письма, какие-то списки, памятные записи. Бумага пахла сухими грибами. Было и любопытно, и неловко от заглядывания в чужую жизнь, и странно – вот записано: "Ильс, не забудь, послезавтра идем в театр!", и кто узнает теперь, не забыл ли Ильс и хороша ли была пьеса...
И тогда мне пришла мысль записать свои сны. Странно, что я не додумалась до этого раньше. Только не сразу пошло легко. Как будто простое дело: записать то, что увиделось и услышалось, а вот не выходило. Но я не отступалась, и стопка листов на столе, исписанных от края до края, все росла.
В эти дни пришло письмо от Маэры. Я несказанно удивилась: Маэра терпеть не мог тратить время на переписку. И от кого он узнал адрес?
Маэра писал, что взъярился, узнав о моем затворничестве в Ильдене (я невольно улыбнулась, представив эту ярость). Что в лаборатории дел непочатый край, а новая сотрудница только испуганно смотрит на него и роняет ценные приборы (я опять улыбнулась – под строгим взглядом Маэры еще и не то сотворишь). Что он близок к завершению темы, а совсем недавно ему в голову пришла замечательная идея... Дальше шло изложение идеи.
Прочитав письмо, я долго смотрела в окно. Шел дождь, капли хлестали по листьям вяза, раскачивались ветки... Письмо крепко зацепило меня. И я подумала со страхом – а вдруг то, что я делаю, никому не нужно. Вдруг это все – только неудачная выдумка моего болезненного воображения. И людей, что снятся мне, никогда не существовало, а возможно, они были другими. И чем воскрешать давно забытое, не заняться ли мне знакомым, простым и верным делом...
Я засунула письмо в ящик стола и пошла на чердак за очередной порцией вечерних бумаг.
Спускаясь по винтовой лестнице, я ухитрилась споткнуться и потерять равновесие. Я не упала, но стопка бумаг полетела в пролет. Прыгая через три ступеньки, я помчалась вдогонку. Бумаги разлетелись по всей нижней площадке. А у самой ступеньки лежал сверток, перетянутый витым красным шнуром.
Я собрала бумаги и тут же забыла о них. Сверток притягивал меня. Теряя терпение, я сбежала вниз, бросилась в кресло, помогая себе ногтями и зубами, распутала шнур...
Это были четыре тетради в твердых гранатовых обложках. Я наугад раскрыла лежавшую сверху. Не сразу я поняла, что это дневник. Размашистые, по-мальчишески торопливые строчки лихо заворачивались кверху. Записи перемежались какими-то расчетами, кусочками затейливых узоров, набросками чьих-то лиц. Через одну страницу прыгающими крупными буквами было наискось написано: "Никогда! Никогда больше!" В чем он клялся, от чего отрекался, хозяин дневника? Я отогнула первую страницу – вот и имя. Выписано старательно: Биллен Шедд Роуэн. Стало быть, этому дневнику лет немного, обычай добавлять к имени отца имя матери вошел в жизнь недавно, перед последней войной...
Дневник пятнадцатилетнего мальчишки: в первой же записи он объявлял с гордостью, что ему исполнялось пятнадцать и он уже совсем взрослый. Крупный, небрежный, ломающийся почерк. Школьные дела, которые в эти годы кажутся самым важным. Ссора с каким-то Дилси, у которого "масло в голове кончилось", так и написано. Передвижной зверинец, заехавший в Ильден (я удивилась, но потом вспомнила, что Ильден до войны был большим городом, не чета нынешнему), грустные глаза пленных зверей. "Может, зверопарки – это и полезно, но, по-моему, гадость". Споры с матерью, которая вечно его опекает. "Ну почему она такая непонятливая, почему?!"
Я читала чужой дневник, не испытывая на этот раз никакой неловкости. Будто обрушилась стена времени, разделявшая нас. Будто мальчишка по имени Биллен Шедд Роуэн был моим младшим братом. Я видела его, как наяву: рыжая челка, серые глаза с коричнево-золотыми точками, рот, испачканный травяным соком и чернилами – он любил грызть что попало, травинку ли, кончик ручки... Я листала страницы, и мальчишка взрослел у меня на глазах, в третьей тетради ему уже было семнадцать, и на страницах дневника часто мелькала уже девичья головка с южными раскосыми глазами , с косами, по тогдашней моде заплетенными у висков. Я даже почувствовала легкую ревность – ревность старшей сестры к подрастающему брату. И вдруг среди признаний Ей и размышлений о жизни прочла: "Вчера мне снился сон..."
Фраза остановила меня. Я перевела дыхание и медленно прочла запись еще раз от начала до конца:
"Вчера мне снился сон. Я ехал верхом на коне по большому пустырю. У меня в руке был меч, как в книге "Последний замок". Тяжелый. Навстречу ехали всадники в серых плащах, похожие на тени. Один из них выстрелил в меня. Стрела попала мне в плечо, но было совсем не больно. А потом настали сумерки, и стрела растаяла".
Все. Я не верила своим глазам. Стрелки, ему снились Стрелки! Растаявшая стрела... О Пресветлая Матерь! Я лихорадочно листала дневник. Ему тоже снилось Восстание, тоже! Не впервые пробуждалась память в нашем роду...
Я нашла еще два сна, один о каком-то бое, другой – о дороге через лес. Оба были описаны короткими фразами, обычными для Биллена. Должно быть, это было только начало, ничего знакомого в снах, похожего на мое я еще не увидела.
В четвертой тетради было совсем мало исписанных листов, я просмотрела их внимательно и обнаружила в верхнем левом углу одного листа полустершуюся грифельную запись: "Гэльд, Улрик, Матэ (или Мати). Больше не помню".
Гэльд!.. О боги, откуда это имя у него? Я торопливо перевернула страницу в поисках ответа... и обмерла, Там был почти чистый лист.
Почти – потому что вверху было написано: "'Некогда. Война. Сегодня объявили. Мне разрешили... Только б мать не узнала!"
И все. Что же дальше? Я едва не выкрикнула это вслух, так досадно мне стало. Неужели он не вернулся?.. Кто же тогда спрятал эти дневники?
И, будто отвечая на мой вопрос, из тетради выскользнул и закружился тоненький желтый листок. Я поймала его на лету и прочла. Почерк был иной, меленький, со старомодными завитушками: "Сегодня мне сообщили о гибели сына моего Биллена. Прощай, Биль".
Я готова была к этому, и все равно стало пусто и тяжело. Казалось бы, что мне за дело до мальчика, погибшего столько лет назад? Но он был из моего рода, он еще жил в строчках дневника, он видел сны, наконец! Только он не смог досмотреть их до конца.
Прощай, Биль... Я сложила тетради в стопку, наугад сунула меж страниц пожелтевший листок. Как твоя мать собирала эти тетради, перечитывала, прятала подальше, чтоб сохранились... Что ж, они сохранились. Но Биллен Шедд Роуэн уже не вернется в Ильден.
Назавтра я отправила письмо в службу путешествий. А через неделю оттуда прислали туристическую путевку "Легенды Двуречья". Две недели. Я прочла проспект, пожала плечами: почему бы и нет? С чего-то же надо начать. И на следующий день выехала автобусом в Сатру, а оттуда поездом в Варенгу, где собиралась группа.
Все слышат музыку смычка,
и все светлей свеча горит...
Меня разбудил звук трубы. Раннее солнце светило в узкое окно, причудливые тени оконных переплетов лежали на полу. Голос трубы повторился, и, заглушая его, донесся нарастающий топот копыт.
Я вскочила с постели, не глядя, нашарила платье, натянула его... А грохот копыт все близился. Одна из соседок по номеру заворочалась под простынями. Не тратя время на поиски туфель, я выбежала в коридор.
Гостиница была тиха в этот ранний час. За стойкой, положив голову на книгу, дремала дежурная, на цыпочках я прошла мимо нее, толкнула дверь и ступила с крыльца на прохладный булыжник мостовой.
Солнце стояло еще над самыми крышами, было тихо, так тихо, что я не поверила своим ушам. Неужели все это приснилось мне – и стук копыт, и пение трубы? И, как будто отвечая моим мыслям, снова зазвучала труба – справа, где улица так резко уходила вниз, что над самой мостовой стояло небо. Я пошла туда – я хотела бежать, но не могла, и навстречу мне поднялись в небо вначале сверкающие наконечники копий, потом ряды шлемов, и вот выехали по три в ряд всадники в кольчугах, с огромными красными щитами. А сбоку ехал трубач, закинув голову и не отрывая от губ мундштука трубы... Как будто сон мой ожил и продолжался здесь, на древней улочке Ландейла.
Оглушающий вопль перекрыл голос трубы. Всадники остановились, их ряды смешались. Трубач растерянно опустил руки. Вопль не утихал, и я наконец разобрала, что это человеческий многократно усиленный голос кричит: "Назад, все назад!" Я вертела головой, пытаясь разобрать, откуда доносится этот призыв. Всадники поворачивали коней.
– Извините, – проговорил за спиной прерывающийся голос, и тут же я получила увесистый толчок в плечо.
– Извините, – поспешно повторил кудрявый парень в потемневшей от пота безрукавке. В объятьях он тащил какую-то громоздкую штуковину на треноге. Приглядевшись, я узнала в ней кинокамеру. Так вот что все это значило! Я была разочарована. А впрочем, где же еще снимать кино, как не в Ландейле...
Парень поставил камеру и со вздохом вытер пот со лба.
– Что за фильм снимают? – поинтересовалась я.
– Хороший фильм, – он погладил корпус камеры, как всадник любимого коня. Называется "Стрела на излете".
– Ка-ак?!
– Ну, это еще рабочее название...
– Приготовиться! – пронесся над улицей гулкий вопль. Парень опять сгреб камеру и побежал вперед. Я – за ним, вниз по улице, где толпились всадники, выравнивая ряды и ожидая сигнала.
– Начали! – взревел голос, и я наконец поняла, откуда он доносится. На крыше дома напротив, за балюстрадой, где цвели в зелени пышные оранжевые ниневии, восседал человек в такой же ярко-оранжевой рубашке. Только эта рубашка да лысина, да еще рука с рупором видны были из-за цветов.
Трубач заиграл, и всадники двинулись вверх торжественным шагом. Из узкой щели между домами выскочила остромордая желто-белая собачонка и побежала рядом с ними, недоуменно потявкивая. Городские собаки давно уже привыкли облаивать машины больше, чем лошадей.
– Уберите собаку! – завопил в рупор человек с крыши. – Уберите собаку, я говорю! Ринкус!
Кудрявый парень оставил кинокамеру и бросился к собачонке. Она, увернулась, проскочила между копытами, не переставая лаять.
– Стойте! – надрывался рупор. – Стойте! Все назад!
Всадники недовольно зашумели. Парень, пробираясь среди них, нес под мышкой собачонку. Собачонка лаяла. Я смотрела на всю эту суматоху и думала с удивлением, что из этой неразберихи, как ни странно, получаются хорошие фильмы. И жаль, что зрители не увидят потом ни помрежа на крыше, ни кудрявого оператора, ни переполоха из-за собачонки...
