Текст книги "Ангелы мщения (Женщины-снайперы Великой Отечественной)"

Автор книги: Любовь Виноградова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В тот день рано утром взвод снайперов повели на передовую. Началась артподготовка. Наконец дивизия идет в наступление. Клаве казалось, что под Оршей они стоят уже чуть ли не все лето. Вокруг «все фронты наступали», а у них была «такая крепкая оборона».

Дальнейшее наступление и освобождение Белоруссии было возможно, только если будет «срезан» «Белорусский балкон» – выступ фронта на восток. Наступающие по сторонам от «балкона» фронты должны были опасаться за свои фланги. В «балкон» входили два города, объявленные немцами городами-крепостями, – Витебск и Орша. Майская попытка наступления сорвалась, как сорвалось здесь наступление зимой 1943/44 года. Операция по освобождению Белоруссии, получившая название «Багратион», стартовала лишь в конце июня.

Наступление началось с разведки боем рано утром 22 июня 1944 года. Как отмечали сводки, в ходе этой разведки удалось во многих местах вклиниться в немецкую оборону и захватить первые траншеи. Как это выглядело на самом деле? Что ощущали командиры «вклинившихся вперед» частей, фланги которых не были защищены? Дивизии Клавы Пантелеевой в тот, первый, день вообще не удалось продвинуться.

Солдаты пошли вперед, а Клава и ее товарищи занялись работой, которую им пришлось выполнять потом еще не раз. Пусть и не учили их на санитарок, но раз девушки – значит, это их работа. Так что отправили перевязывать и эвакуировать раненых. Клаве попался какой-то офицер с тяжелым чемоданчиком. Девушки с четырех утра были на ногах и ничего не ели, тут не до вежливости. Тащить на себе мужика и так не по силам, а тут еще чемодан! Клава, хоть и была всего лишь ефрейтор, велела офицеру чемодан бросить. Ну что у него там? Вокруг огонь, взрывы. «Брось чемодан, тяжело же таскать!» Но офицер упорствовал: «Не брошу! Если не хотите нести, бросайте меня!»[240]240
  Интервью с К.Е. Калугиной. Москва, июнь 2011 г.


[Закрыть]

Через двадцать лет после войны Клава узнала, что было у офицера в чемодане. Этот человек узнал ее на встрече ветеранов, кинулся к ней и благодарил за то, что вытащила из огня. И рассказал, что в чемодане была скрипка, которую он всю войну возил с собой.

Снайперы были драгоценными кадрами, на обучение которых страна потратила большие средства. Правильно ли поступали командиры, используя этих девушек в качестве санитарок? При необходимости они и пехотинцами становились, рискуя своей жизнью наравне с простыми солдатами. Но так происходило только в тех случаях, когда обычных солдат было уже совсем мало.

На участке Клавиной дивизии людей к вечеру почти не осталось, а немцев так и не выбили из траншей. Вечером командиры собрали всех, кто мог держать винтовку: и ездовых, и поваров, и писарей. Всех поставили в траншеи, чтобы отразить возможную ночную контратаку немцев. 23-го был нанесен основной удар, и немецкая оборона была прорвана. Однако перед этим была ночь, одна из самых тревожных в жизни Клавы.

Когда девушкам-снайперам велели вечером встать в траншею, она была удивлена: темнеет, зачем они здесь нужны? Но пожилой ездовой, поставленный на пост рядом с ней, объяснил, что людей осталось «мало-мало» и им держать оборону всю ночь. На нейтралке остались раненые. Ночью, стоя в кромешной темноте, Клава слышала их крики: говорили, что раненых добили штыками немцы.

Девушки все превратились в слух. До этой ночи они знали, что их защищают от немцев не только товарищи-солдаты, но и минные поля, и проволочные заграждения, на которые «навешивали консервные банки», чтобы те гремели, если что. Теперь никакой защиты не было, и, если немцы подберутся тихо, никто не услышит. Командир взвода снайперов лейтенант-армянин всю ночь был с ними в траншее, ходил от одной девушки к другой: людей было мало и стояли они далеко друг от друга. Патронов было достаточно, и снайперы все время стреляли – в темноту, наугад, трассирующими.

Жуткая ночь наконец прошла. Утром прислали белорусов, набранных прямо здесь, в окрестных деревнях, только что из оккупации, – не ахти какое, но все же подкрепление. Опять провели артподготовку, и, когда пошли в атаку, оказалось, что немецкие траншеи пусты: немцы, тоже изрядно потрепанные, ночью отошли. Теперь их уже гнали до самого Днепра[241]241
  Интервью с К.Е. Калугиной. Москва, июнь 2011 г.


[Закрыть]. Набирала обороты операция «Багратион».

Операция предполагала нанесение двух сходящихся ударов – от Витебска и от Бобруйска, в направлении Минска. Далее за 40–50 суток предполагалось занять всю территорию Белоруссии и Литвы, выйти на побережье Балтийского моря, к границе Восточной Пруссии и на территорию Польши. С советской стороны в операции участвовали четыре фронта: 1, 2 и 3-й Белорусские и 1-й Прибалтийский, всего 2,33 миллиона бойцов – около трети всех войск на советско-германском фронте. По численности и вооружению советские силы значительно превосходили немецкие. Хотя командование группы «Центр» знало о готовящемся против группы советском наступлении, немецкий штаб сухопутных сил, считая вслед за Гитлером, что наступления следует ждать в районе Западной Украины, отказался дать им какие-либо значительные резервы.

25 июня был окружен Витебск, и попытавшийся прорваться из окружения 53-й немецкий корпус был на следующий день полностью разгромлен. 28 июня войска 2-го Белорусского фронта форсировали Днепр и заняли город Могилев, продвинувшись на 50–80 километров.

Стрелковый полк Клавы Пантелеевой догнал немцев лишь у Днепра. Великая река, берущая исток в Новгородской области, в районе Орши еще не так широка: меньше ста пятидесяти метров. На другой стороне Клава, пока они перебежками поднимались на засеянный рожью бугор, видела какой-то сарай. У подножия холма рожь была высокая и густая, хорошо укрывавшая наступающих солдат, но наверху она стала совсем редкой. Когда залегли на бугре, кто-то крикнул, что с другой стороны бьет пулемет – стреляет снайпер-пулеметчик. Тут же Клава увидела, как рядом с ней упал молодой начальник штаба полка Алексей Китаев[242]242
  Интервью с К.Е. Калугиной. Москва, июнь 2011 г. См. также на сайте www.iremember.ru


[Закрыть]. К нему кто-то пополз, Пантелеева тоже было поднялась, но сразу увидела, что лицо начштаба посинело и ему уже не поможешь. «Фуражка с ярким околышем!» – промелькнуло у нее в голове. Немецкий снайпер на той стороне, конечно, в первую очередь стрелял по офицерам.

Командир полка, с которым наступал Клавин взвод, усатый одессит лет тридцати Ердюков[243]243
  1156-й полк 33-й армии 344-й стрелковой дивизии.


[Закрыть], приказал девушкам – снайперам убрать немецкого пулеметчика. Понаблюдав, они засекли его, и, после того как несколько девушек – всего их было там 12 – одновременно выстрелили, на другом берегу стихло. Можно было переправляться.

Снайперы переправлялись после солдат на надувной лодке. Перегруженная лодчонка таки перевернулась, но уже около другого берега – к счастью для Клавы, не умевшей плавать. «Девчата, давайте мы винтовки вытащим!» – кричали им солдаты, но девушки успели поднять вверх драгоценные винтовки и не намочить их, – ничего, что сами промокли.

На другом берегу шел бой, переправившиеся до них солдаты помогли девушкам вылезти на берег. Снайперам приказали помочь эвакуировать раненых. Тут они натерпелись. Клава подползла к одному из них и увидела, что ранение в живот, «кишки как на квасе, сразу вылезло все». Что тут делать, Клава не имела понятия. «Сейчас я санитара позову», – сказала она раненому. Было очень жарко, и он прямо на глазах у Клавы чернел. Она поползла к другому раненому, а через много лет слышала на встрече ветеранов от Зины Гавриловой: «Я подползла к одному раненому, а у него кишки все наружу. Он меня схватил за руку и костенеет. Я думаю – руки не вытащу»[244]244
  Интервью с К.Е. Калугиной. Москва, июнь 2011 г.


[Закрыть]. Другой раненый, которому пыталась помочь Клава, тоже умер.

На берегу они видели командира своего полка, избивавшего какого-то солдата в немецкой форме. Тот почему-то по-русски просил пощады. Девушки поняли – власовец. Командир полка убил его[245]245
  Интервью с К.Е. Калугиной: (Электронный ресурс) // www.iremember.ru


[Закрыть].

Полк после того боя страшно поредел, отделение Клавы тоже понесло потери: ранило Таню Федорову и Ирину Грачеву, во второй раз ранило пару Клавы Марусю Гулякину. Саму Клаву контузило, она почти не слышала. И вся ее гимнастерка была в дырочках, как горохом побило, вся в кровоточащих ссадинах. К санитарам она не пошла – подумала: «Чего они мне сделают? Тут кругом раненые, без рук, без ног, а чего я пойду?»[246]246
  Интервью с К.Е. Калугиной. Москва, июнь 2011 г.


[Закрыть] Пошла дальше со своим полком и приходила в себя в походе.

125-й гвардейский бомбардировочный полк после операции «Багратион» получил почетное звание «Борисовский» за участие в освобождении Борисова. 3-я Воздушная армия осуществляла поддержку 3-го Белорусского фронта. Началась Вильнюсская операция. Освободив Литву, фронт должен был наступать на территорию врага – Восточную Пруссию.

4 июля с аэродрома Болбасово под Оршей вылетела на бомбежку железнодорожной станции девятка двухмоторных бомбардировщиков Пе-2. Вернулись из них восемь. Пока в полку гадали, что произошло с экипажем Лены Малютиной, тяжело раненную летчицу уже доставили в полевой госпиталь далеко от Болбасова.

«Скорее, летчицу привезли с ранением в живот!» – крикнул кто-то, прибежав к операционной – простой деревенской хате, где на сколоченном из досок столе оперировал хирург Иван Петрович Федоров. Девушку привезли во второй половине дня на По-2, она была без сознания, в очень тяжелом состоянии. Летчицу пронесли через двор, устеленный соломой, где под открытым небом ждали своей очереди, сидя или лежа, десятки раненых. Хирург, увидев рану, сказал готовить к операции[247]247
  Интервью с Е.М. Кульковой. Москва, август 2013 г.


[Закрыть].

Лена Малютина, летчица, призванная в армию из гражданской авиации, имела до войны тысячи часов налета. Ленинградка, ровесница Октябрьской революции, она еще подростком решила, что пойдет в авиацию. Лена закончила Батайскую летную школу и несколько лет возила почту, медикаменты и больных в Татарстане, в таких местах, где дорог-то почти не было. Потом ее перевели на инструкторскую работу в Магнитогорск: стране требовались летчики, обучать их должны были профессионалы. Там, в Магнитогорске, и застала Лену Малютину война. В 1943 году она получила назначение в авиашколу в Йошкар-Оле, в республике Марий-Эл – это немного не доезжая до Урала, если ехать от Москвы. В этой авиашколе Малютиной предстояло переучиться на военный самолет – бомбардировщик Пе-2. В Йошкар-Оле Лена встретила много знакомых девчонок, таких же, как она, профессиональных летчиц из гражданской авиации или инструкторов из аэроклубов, чей летный опыт понадобился теперь на фронте. У всех были тысячи часов налета, а они были еще так молоды – никому не исполнилось тридцати.

Вечером, вымотавшись за день, они сидели на нарах в казарме, раздевшись до белого мужского белья, пели песни, шутили, болтали. «Как святые в этих белых рубашках», – думала Лена. Белье было летнее: теплое байковое белье, тоже мужское – рубаху и кальсоны, – все девчонки, только получив, обменяли на мед: кило меда стоило 400 рублей, ровно столько, сколько пара белья. Они не голодали, но девушкам всегда хочется сладкого – и потом, уже на фронте, они всегда съедали из своего НЗ сгущенку.

Воевать им предстояло в женском полку тяжелых бомбардировщиков, сформированном легендарной Мариной Расковой, – к тому времени полк стал 125-м гвардейским. Расковой уже не было в живых, но все равно для молодых летчиц она была главным примером для подражания. Когда новички в марте 1944 года прилетели в расположение полка, Лена снова увидела немало знакомых лиц: в основном товарищей по Батайской школе.

Летом перед началом операции «Багратион» перелетели на отличный, построенный немцами аэродром в Болбасове под Оршей. Раньше они всегда летали с травяных аэродромов, и теперь их поразили бетонные дорожки и хорошие капониры. А вокруг было страшное разорение. Здесь, в Белоруссии, на отбитой у немцев советской территории, Лена увидела, каких страшных бед натворила война. Многие деревни были сожжены дотла. Женщины весной 1944-го пахали землю на себе, по нескольку человек впрягаясь в плуг: в других местах пахали на коровах, но здесь коров не осталось.

В Болбасове Лена встретила летчика Сашу, с которым вместе работала в Магнитогорске в инструкторском отряде. Саша летал на По-2, и на следующий день Лена услышала, что он погиб. Где похоронили, даже не успела узнать. У ее полка началась боевая работа. Задания были всегда одни и те же – бомбить живую силу и технику противника. С бомбами весом в 100, 250 или 500 кг пикирующий бомбардировщик Пе-2 был не менее грозным и современным оружием той войны, чем «катюша». Штурман Людмила Попова вспоминала, как в начале операции «Багратион» она увидела сделанный фотокамерой ее самолета снимок бомбежки Орши: «Это что-то страшное. Вагоны в воздухе висят… Мы когда под Оршей стояли, то пошли посмотреть свою работу. Там все было разворочено»[248]248
  В небе фронтовом. М., 2009. Интернет-версия.


[Закрыть]. Но и экипажам этих мощных самолетов следовало опасаться за свою жизнь. Девятка громадных Пе-2, летящих к своей цели, была прекрасной мишенью для зениток и истребителей противника. «От линии фронта до самой цели нас зенитки обстреливали непрерывно», – вспоминала Попова.

4 июля с утра шел дождь, облака висели низко. Скорее всего, вылета не будет. Экипажи сидели под самолетами. После полудня неожиданно дали белую ракету на вылет: погода чуть улучшилась.

Вылетели двумя девятками, Лена Малютина летела во второй, которую вела майор Надежда Федутенко – очень опытный летчик, вернувшаяся в часть после ранения в голову, которое получила под Сталинградом. На цель – железнодорожную станцию – они зашли на высоте 800 метров, из-за облачности (обычно бомбили с высоты полутора-двух километров). Цель закрыли облака как раз тогда, когда на бомбежку зашла Ленина девятка. Пришлось уйти на второй круг. Это опасно: теперь по ним уже пристрелялись зенитки. Зашли на цель, и снизу им навстречу взорвался «целый фейерверк»[249]249
  Интервью с Е.М. Кульковой. Москва, август 2013 г.


[Закрыть]. Штурман сбросила бомбы, и самолет подпрыгнул, освободившись от тонны груза. Лене всегда казалось, что, освободившись от бомб, машина радуется, как человек. И летчики тоже радуются: задача выполнена, главное теперь – благополучно вернуться на свой аэродром. Только они отошли от цели, как Лена почувствовала, что обожгло живот. «По-моему, меня ранило», – сказала она штурману Лене Юшиной. По ним попала зенитка.

Девятка уходила, а их машина отстала, она летела медленно из-за повреждений. Штурман просила держаться: внизу сейчас лес, сесть негде. Но через три минуты должен быть аэродром истребителей, там можно сесть. До своего аэродрома им, конечно, уже не долететь. Штурман то и дело давала Лене нюхать нашатырь, чтобы та не потеряла сознание. Наконец после четырех разворотов зашли на аэродром истребителей. Спустившись до пятидесяти метров, увидели, что полоса занята: с нее взлетает истребитель. На Пе-2, огромной машине, и здоровому летчику нелегко было бы снова подняться и идти на второй круг, но Малютиной удалось. Она помнила, как аккуратно посадила самолет, закончила пробег, выключила двигатель и расстегнула карабины – и больше ничего. Из самолета ее вытащили без сознания.

Пришла в себя она только в полевом госпитале в двух километрах от линии фронта, на операционном столе. Анестезия (у нее был в одиннадцати местах поврежден тонкий кишечник и в четырех – толстый) состояла из литра спирта, который вылили в брюшную полость. Отходила она от операции в углу, который отгородили занавеской в той же избе. Опять, в который раз в своей жизни, где она выбрала мужскую профессию, она оказалась единственной женщиной среди мужчин: за занавеской не смолкал мат и стоны раненых солдат.

В полевом госпитале Лена пробыла неделю, потом еще две – в стационарном госпитале в Польше, потом месяц в авиационном госпитале в Москве. Когда оттуда отправили выздоравливать дальше в санаторий («Кровь у вас хреновая!» – ругался врач), Лена решила – хватит, пора обратно в свой полк. Не спрашивая ни у кого разрешения, поехала на Центральный аэродром и нашла гражданский экипаж, который летел в Литву. В сентябре она уже снова летала с Леной Юшиной. Радист-стрелок был новый, парень. Девушка, которая была с ними в том страшном вылете, после него не хотела летать: забеременела и уехала в тыл. Лена Малютина до конца войны совершила еще 79 боевых вылетов.

Глава 10
«Это ты его шлепнула? Ну ладно, иди умойся!»

Тонущая лошадь – это тяжелое зрелище. Аня видела, как солдат успел соскочить, а лошадь пошла ко дну – видимо, была ранена и не справилась с быстрым течением. Это было 28 июня. 3-му Белорусскому фронту поставили задачу форсировать реку Березину и наступать на Минск и Молодечно. Люди вокруг тоже получали ранения и тонули, но весь снайперский взвод переправился без потерь, несмотря на серьезный обстрел. Через Березину, довольно широкую реку, полк переправили[250]250
  Интервью с А.Ф. Синяковой. Москва, февраль 2011 г.


[Закрыть] на больших – с комнату в Анином доме, – построенных на скорую руку из бревен плотах, которые подгоняли чем попало – даже лопатами. Вылили на другом берегу из сапог воду и пошли дальше, к Минску.

Наступление развивалось успешно. 4 июля 1-й гвардейский танковый корпус вошел в Минск и, соединившись со 2-м и 3-м танковыми корпусами, завершил окружение более чем 100-тысячной немецкой группировки восточнее города. Освобождение Белоруссии скоро будет завершено.

Соседние дивизии 49-й армии ушли вперед, догоняя отступающих немцев, а дивизия, которой был придан снайперский взвод Ани Мулатовой, осталась. Леса около Минска были полны попавших в окружение немцев, которых нужно было выловить.

В тот день начала июля 1944 года, который Аня помнила всю свою жизнь, она была не снайпером, а простым пехотинцем, и Таси рядом не было: девушки перемешались с автоматчиками, прочесывавшими лесной массив. Разбившись на группы, несколько дивизий отыскивали в лесах огромную – 105 тысяч человек – и в основном деморализованную массу солдат 4-й немецкой армии, бродивших в лесах восточнее Минска в надежде выбраться из котла. 17 июля 57 тысяч солдат этой армии, во главе с генералами, провели по улицам Минска. Что произошло с остальными? Кто-то выбрался из окружения, кто-то навечно остался в бескрайних белорусских лесах. Ане Мулатовой встретился человек, который в плен сдаваться не собирался. Он стал единственным врагом, которому она смотрела в глаза, прежде чем застрелить почти в упор.

Потеряв из виду других девушек, Аня оказалась в группе с несколькими незнакомыми солдатами. Подошли к огромной поляне в лесу. Один из солдат, ехавший на лошади, вызвался проверить, что там, на другой стороне. «Ребята, подождите, я вот сейчас проскочу и дам вам знать», – крикнул он товарищам[251]251
  Интервью с А.Ф. Синяковой.


[Закрыть]. Ударил лошадь ботинками по животу, и лошадь «помчалась как сумасшедшая»: медлить на этом открытом пространстве было нельзя. Вдруг раздался выстрел, и всадник упал. Лошадь, сбросив раненого или убитого седока, побежала дальше. Остальные, ошеломленные, стояли «рты разинув», в нерешительности, пока один, смельчак, неожиданно не бросился бежать зигзагами через поляну. Он бежал, а Аня – как-никак, она была снайпер – смотрела уже не на него, а туда, откуда, как ей казалось, стреляли во всадника. И успела увидеть вспышку второго выстрела, точно поразившего второго солдата. «Слушайте, давайте я попробую», – сказала она старшему группы. Аня решила подобраться к немецкому стрелку с тыла. «Давай», – ответил старший. От группы их осталось всего трое.

Стояла невыносимая жара. Аня зашла поглубже в лес и побежала что есть сил, прикинув, сколько нужно пробежать и в каком направлении. Наконец обернулась, чтобы посмотреть, далеко ли поляна, и увидела ее наискосок от себя. Подбежав к краю поляны, она легла и поползла с пистолетом в руке в сухой, царапавшей лицо траве. После войны она вспоминала, как ползла, и удивлялась: как это она могла ползти так быстро, прямо как в кино показывают? До немца было, по ее расчетам, метров тридцать-сорок. Преодолев ползком большую часть этого расстояния, она поднялась на локтях, чтобы посмотреть, далеко ли осталось, и увидела «рыжую голову» совсем рядом, метрах в десяти. Немецкий снайпер лежал спиной к ней и смотрел в другую сторону. Аня вскочила и бросилась к нему, выкрикнув те немецкие слова, которые пришли ей на ум (немецкого она в школе не учила): «Хенде хох, шмутциге швайне!» Немец встал, с него текла вода: пристроив снайперскую винтовку на бугорке, он сам нижней половиной тела лежал во впадинке, полной воды, «как в ванне» (видно, здорово донимали его жара и вши, думала потом Аня). Она прицелилась и нажала спуск, но пистолет не выстрелил. «Дура, не сняла с предохранителя», – пронеслось в голове. Сняла с предохранителя и нажала спуск, целясь в голову. До немца было всего несколько метров, так что Аню всю забрызгало кровью. В тот момент ей даже не пришло в голову, что немца можно взять в плен: слишком страшен был ей этот немецкий снайпер, только что застреливший у нее на глазах двоих товарищей.

Аня перевела дыхание и тут услышала, как за спиной кто-то зашуршал кустами. «Вот моя смерть пришла», – пронеслась мысль, но из кустов вышел советский офицер в маскхалате – знаков отличия не было видно, но по уверенной манере держаться Аня сразу поняла, что офицер. «Ух, это ты его шлепнула?» – одобрил он Анину смелость. Аня только кивнула головой. «Ну ладно, иди умойся», – велел офицер, и Аня подумала, что он уж точно начальник какой-то. Но ее, простого солдата, все это не касалось. Она умылась в болотце, потерла руками забрызганные кровью немца штаны и гимнастерку и побежала за своими ребятами. Убитого автоматчика несли на плащ-палатке, а второго успели перевязать, разорвав рубашку: перевязочные пакеты тогда редко с собой носили, «безобразное отношение такое», – вспоминала позже Аня[252]252
  Интервью с А.Ф. Синяковой.


[Закрыть].

За ликвидацию немецкого снайпера она вскоре была награждена орденом Красной Звезды: отправивший умываться командир оказался полковником и представил ее к награде. А лицо немца она запомнила навсегда – длинное и бледное, с рыжей щетиной. Было ему лет тридцать, для Ани – немолодой уже человек. Вспоминать об этом эпизоде ей всю жизнь было тяжело: убить с близкого расстояния оказалось совсем по-другому, чем стрелять по фигуркам, увеличенным оптическим прицелом.

Аня со своей маленькой группой пошла дальше прочесывать лес. Страшно там было, казалось, «за каждым кустом – фриц»[253]253
  Интервью с А.Ф. Синяковой. Москва, июль 2013 г.


[Закрыть]. Но им повезло: вскоре они наткнулись на немцев, которым совсем не хотелось воевать дальше. Их было много, человек двенадцать. Составив винтовки вместе, они лежали, отдыхая, на своих серых шинелях. «Полон! Полон!» – закричали они, вскакивая, когда увидели троих русских. Плен!

Анины спутники, конечно, принялись их обыскивать – лазить по карманам шинелей и штанов, снимать часы и кольца.

Это было обычное дело. Часы стали своеобразной валютой войны. До войны, да и долго после нее они имелись далеко не у каждого русского. В сентябре 1941 года местком Ленинградского государственного университета обратился к декану географического факультета с просьбой «выдать одни часы мужские карманные для партизанского отряда ЛГУ»[254]254
  «Мы знаем у что значит война…» (Иллюстрация на врезке.)


[Закрыть]. Часы снимали с убитых и пленных немцев. Нередко солдат щеголял несколькими парами часов на руке. С трофейными часами уцелевшие вернулись после войны домой. Впрочем, есть многочисленные свидетельства того, что часы как трофей были популярны и у союзников.

В общем, автоматчиков Аня могла понять, но все равно было стыдно, ей всегда были неприятны эти «солдатские дела». Она стояла в сторонке и успокаивала себя мыслью о том, что немцы, конечно, точно так же поступают с русскими. Неожиданно один из немцев подошел к ней: «Фрау, гут. Битте, битте!» Он подавал ей золотые часы с цепочкой[255]255
  Эти швейцарские золотые часы ходят по сей день.


[Закрыть]. Аня отказывалась: «Нихт, нихт, найн», но немец настаивал, объясняя ей, как мог, что солдаты все равно отнимут, а он хочет отдать ей. Должно быть, боялся русских солдат и надеялся, что женщина защитит его. Аня взяла часы и сохранила. Один из солдат повел пленных на сборный пункт, шли они «измученные и хмурые». Стало их жалко, но ведь «плен-то лучше, чем если бы их разбухали». Тогда, летом 44-го, уже был приказ, запрещавший расстреливать пленных[256]256
  Интервью с А.Ф. Синяковой.


[Закрыть]. Не всегда, но следовали ему – а в первые годы войны пленных брали мало. «Слава богу, что этих не тронули», – думала Аня, хотя в ее семье уже много кто погиб на войне.

В памяти накрепко засел произошедший незадолго до этого жуткий случай с участием разведчиков их полка. Как-то на рассвете, по дороге на «охоту», Аня с Тасей встретили знакомых ребят-разведчиков, возвращавшихся с ночного задания с двумя «языками». «Языка» удавалось захватить не так часто, это было опасное дело и большая удача, и Аня забеспокоилась, увидев, что один «язык» едва живой и разведчики его тащат волоком. «А что с ним?» – спросила она, и ребята сознались, что не удержались и отрезали немцу «ту часть». Потом она от кого-то услышала, что живым они немца не довели и их наказали. Аня их не судила.

Как можно было судить после того, что они видели в Белоруссии? Враг, которого они прогоняли со своей земли, оставлял после себя выжженные деревни, трупы, ненависть в сердцах. С такими же чувствами, с какими Аня смотрела на полумертвого «языка», – чувством ужаса перед жестокой казнью человека, может быть, никому не причинившего зла, и справедливостью возмездия немцам в целом – ее ровесник, комсорг минометного полка, смотрел в 1943 году на немцев, которых вели на расправу украинские крестьянки: «По улице бабы вели нескольких гитлеровцев. У каждой в руках – топор или вилы, кочерга, палка… Бабы сильно возбуждены, кричат-шумят по-украински, я ничего не могу понять. Но вот остановились возле ямы, стали толкать гитлеровцев в нее и нескольких власовцев бросили туда же… Один фашист, упираясь, визжит: „Майн ин хауз драй киндер!“ А бабы ему: „А у нас щенята, чи шо? Кыдай його тудысь!..“».

Прошло много десятилетий, молодой комсорг полвека проработал в школе и стал заслуженным учителем СССР, но, вспоминая убийство пленных крестьянками, все равно думал, что никакая сила не заставила бы его тогда приостановить эту справедливую расправу[257]257
  Абдуллин М. 160 страниц из солдатского дневника. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 121.


[Закрыть].