Текст книги "Дочь партизана"
Автор книги: Луи де Берньер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
13. Бедный папа
Просто надоело быть девственницей.
В следующий мой приход дверь вновь открыл Верхний Боб Дилан, мрачный, однако уже без траурной повязки. В машине по радио я услышал о казни пакистанского президента Бхутто [26]26
Зульфикар Али Бхутто (1928–1979) – президент и премьер-министр Пакистана; в ходе военного переворота 1977 г. был свергнут и 4 апреля 1979 г. казнен.
[Закрыть], но резонно предположил, что ВБД удручен чем-то иным.
От Розы я узнал, что он пригласил на обед девушку, оригинальную красавицу-спортсменку, для которой состряпал нечто особенное в китайском котелке. На мой взгляд, нелегко устроить романтический обед в доме, где со стен свисает проводка, лестница щербата, половики грязны и заскорузлы, а крыша протекает, но, видимо, у подобной молодежи свои мерила. Однако после обеда девица заявила:
– Надеюсь, ты не рассчитывал на кувырканье? У меня есть любовница – Мойра.
А ВБД считал, что эта Мойра – просто ее соседка. Он совершенно потерял голову от своей сотрапезницы и на «кувырканье» очень наделся. Уж это мне знакомо, подумал я.
В тот же день Роза надумала поведать о собственном «кувырканье».
Тогда у нее начался период глубокой депрессии. Такое часто бывает с подростками, сказал я, порой моя дочь тоже хандрит. Нет, возразила Роза, со мной происходило нечто ужасное, потому что жизнь потеряла всякий смысл.
Она ничем не занималась, дулась и рычала на окружающих, днями не вылезала из постели, а ночью не могла уснуть. Она отдалилась от мира, ставшего двухмерным, словно в кино.
Ее изводили мысли: «Зачем? На кой оно все сдалось?» – и она начала писать стихи о самоубийстве и небытии. Представляла, как под дождем родители и Таша горюют у ее разверстой могилы. Стала одеваться исключительно в черное и злилась, когда отец говорил, что темное ей к лицу. Выкрасила свою комнату в темный пурпур, а на стене с пулевыми дырками нарисовала атомный гриб.
Гостям, ожидавшим любезного приема, Роза нарочно декламировала Бодлера. Зачитывалась книгами по психологии. (О Бодлере я слышал, но ничего не читал и потому решил с ним ознакомиться. Пожалуй, больше всего мне понравились стихи о кошках, и еще запомнилось жуткое стихотворение о мертвеце.) Начитавшись Фрейда, она обвинила отца в том, что он «анально-удерживающий тип», на что тот ответил: «Когда схожу по большому, загляни в нужник и убедишься в обратном». (Пришлось лезть в справочник, дабы разузнать, что такое «анально-удерживающий тип». Не припомню, чтоб потом это знание мне пригодилось.)
– Все это типично для подростков определенного склада, – утешил я.
Реплика моя раздосадовала Розу, явно ожидавшую глубокого сочувствия своему недугу.
– Дерьмовое было время, – упрямо сказала она. – Мне в жизни не было так погано, даже когда меня изнасиловали.
«Господи!» – подумал я. Уже неплохо ее изучив, я знал, что рано или поздно она все расскажет, а потому не стал выпытывать, хотя ей наверняка этого хотелось. Честно говоря, совсем неохота было расспрашивать, от одной только мысли об изнасиловании меня мутило.
Роза пошла за сигаретами, а я разглядывал обои, отставшие от стен. Похоже, с эдвардианских времен сохранились, думал я, и когда-то было очень нарядно. Потолочные трещины смахивали на контур острова Уайт. Когда с пачкой «Русского собрания» вернулась Роза, я спросил:
– Ну и как ты выбралась из своей депрессии?
Она закурила и, подавшись вперед, уперлась локтями в колени. Потом кокетливо наклонила голову и, выпустив дым, горделиво улыбнулась:
– В ночь перед отъездом в университет я пришла к отцу и отдалась.
«Боже мой!» – подумал я.
– Инициатива была моя. Я залезла к нему в постель и обняла его, как в былые времена. Но теперь я знала, чего хочу. Он не устоял. И вряд ли потом оправился. Я совершила ужасную подлость. Бедный папа.
14. Университет
Нужно остерегаться незнакомцев.
В следующую нашу встречу Роза была очень довольна собой, уж не знаю почему. А я в тот день за пятьдесят фунтов продал ореховый комод.
После давешнего рассказа я задумался, не слишком ли рискую. Та, что соблазняет собственного отца и находит это забавным, – опасная личность. Однако я ничего не мог с собой поделать – я был околдован. Мокрый как мышь, по ночам я бессонно ворочался до полного изнеможения. В голове беспрестанно прокручивался этакий фильм, в котором я был и режиссер, и главный герой; я обладал Розой, а она вытворяла со мной всякие штуки, от которых жена моя категорически отказалась еще лет пятнадцать назад. Нескончаемое возбуждение было невыносимо. Что-то вроде морока.
Потом я совершил нечто постыдное, однако был этому очень рад. Объехав уотфордских и прочих клиентов, я заглянул к приятелю в Масвелл-Хилл. Припозднился, покатил домой к почивавшей Огромной Булке. Сделав крюк, подрулил к Розиному дому. Стоял май, было не слишком холодно, и я, словно частный сыщик, спрятался в подворотне через дорогу. Не знаю, на что я надеялся, но приятно было смотреть на Розину тень, скользившую за кармазиновыми шторами. Тонкими, почти прозрачными.
Потом она стала раздеваться. Я четко видел ее силуэт. Вот она стянула свитер и завела руки за спину, чтобы расстегнуть лифчик. Затем шагнула к окну. Сквозь шторы виднелся абрис ее ладной фигуры. К моему изумлению, да нет – ужасу, она раздернула занавески и выглянула. На мгновение я испугался, что она заметила меня или догадалась о моем шпионстве, но Роза просто оглядела улицу. Под светом фонаря четко виднелись ее тяжелые округлые груди, сулившие мне очередную бессонную ночь. Вскоре я узнал, что каждый вечер Роза совершает этот маленький ритуал примерно в одно и то же время. Странно, что в тени подворотни я был единственный зритель. Вот аншлаг совсем не удивил бы. Я не желал превращаться в жалкого соглядатая. Понимая всю недостойность своего поведения, я удерживал себя от ежевечерних сеансов. Кроме того, надо было иногда пораньше заявляться домой, чтобы постоянными задержками не навлечь подозрений.
У Верхнего Боба Дилана, сказала Роза, опять неудача. Он начал встречаться с симпатичной блондиночкой Сарой, которая жила с голландцем-алкоголиком по имени Ганс. Отношения Сары и Ганса вроде бы считались свободными, но последний, прознав о ВБД, по-черному закеросинил, и Сара подумывала об окончании своего маленького романа с Бобом Диланом, чем привела его в полнейшее уныние.
А вот Роза была оживлена.
– На чем я остановилась?
– На отъезде в университет.
– После того как переспала с отцом?
– Да, после этого.
– В Загребе жилось погано, – сказала Роза. – Сам университет был ничего: огромный бурый параллелепипед с широкими коридорами и уймой лестниц. Но лучше бы я училась в Белграде.
На вокзал отец не пришел. Когда я с ним прощалась, он даже глаз не поднял. Молчал и не решался меня обнять. Я сама его обняла. Мать и Таша проводили меня до вагона. Таша подарила собственноручно вышитые носовые платки, а мать дала узелок с невообразимой снедью и банкой консервированных слив на случай запора.
В поезде я расплакалась, и какой-то старик протянул мне свой носовой платок. «Оставьте себе, – сказал он. – Жена вечно пытается выкинуть, мне уж надоело выуживать его из мусорного ведра». Платок и сейчас цел, я в него плачу.
За окном проплывали поля кукурузы и подсолнухов, табуны резвящихся лошадей. Когда проезжали стада разномастных свиней, в вагоне сильно воняло навозом.
Знаешь, чего я ждала от университета? Вечеринок, рока и всякого умничанья. Может, когда-нибудь сама стану профессором, мечтала я. А еще хотела завести себе нормального парня, поскольку уже была не девушка.
Ну, с вечеринками, роком и умничаньем вышло не так чтобы очень, а вот парня я заполучила с ходу.
На вокзале я растерялась: темень, у меня чемоданы, да еще этот харч. Хотелось домой. Будто высадилась на Луне. Все вывески не кириллицей, а латиницей.
Потом смотрю, в телефонной будке парень, с виду симпатичный. Наверняка, думаю, студент. Худоват, зато с копной темных волос и в кожаном пиджаке. Я встала рядом с будкой, но не очень близко, чтоб не выглядело, будто подслушиваю. Когда парень договорил, я подала ему бумажку с адресом и спросила:
– Не подскажешь, где это?
Он вгляделся в листок:
– Сейчас, минутку, я не силен в рукописной кириллице. Мы раньше не встречались?
– Дешевый приемчик, а? – сказала я.
– Извини, отбой. Попробовал наудачу. Но все равно: я Алекс, машиностроительный факультет, второй курс. Твое общежитие рядом с моим. Главное, поймать наш автобус. Помочь с вещами?
– Ничего, я сама.
– Да, я хорват, но это еще не повод меня в чем-то подозревать.
– Мне все равно, кто ты, – сказала я, потому что тогда оно так и было. – Просто нужно остерегаться незнакомцев.
Алекс показал паспорт и студенческий билет, и я отдала ему чемодан.
– Господи! – удивился он. – У тебя там труп, что ли?
– Учебники. Накупила впрок. Учусь на матфаке.
– Здорово! Поможешь мне. У меня нелады с математикой, а в машиностроении без нее никак. Ну пошли, остановка недалеко.
В общаге Алекс, одолев лестничные пролеты, дотащил чемодан до моей комнаты и распрощался. Я разглядела, какая у него славная улыбка.
В комнате я распаковалась, чемоданы запихнула под кровать и на шкаф, потом взяла ручку и посидела за столом, представляя себя студенткой. Затем пошла на кухню и познакомилась с соседками. Все они казались милыми и дружелюбными, но утром под дверью я нашла записку: «Вали домой, сербская дрянь!»
15. Алекс
Он привел меня в сущий гадюшник.
Кажется, у русских есть присловье: «Где два югослава – там три коммунистические фракции». Говорят, все мы бандиты, которые верны только своим родичам и замиряются с врагами, чтоб одолеть соседей. Однажды на двери моей комнаты кто-то написал: «Да здравствуют усташи!» – хотя в общем-то меня особо не доставали. Мне было плевать на эту племенную муру, пока я не поняла, что все иные племена без всякого повода меня ненавидят. Моя лучшая подруга – словенка, Тито – хорват, отцовскую машину сделали немцы, мои часы собрали русские, фотоаппарат – восточные немцы, а от фашистов нас освободили англичане. Так я воспринимала разные нации и думала: какая разница, что было в прошлом? Но стоит чуть попятиться, как прошлое вмиг вскочит и тяпнет за ногу. Теперь я многих ненавижу, правда, не всерьез. В смысле, терпеть не могу хорватов, но запросто с любым повидаюсь, ненавижу боснийцев, разваливших мою страну, и крепко подружилась с боснийкой.
Ее звали Фатима. Мы встретились на ознакомительной экскурсии по университету. Нас было полно. Все мальчики с армейскими стрижками от мамаш, все девочки в новеньких скрипучих туфлях из кожзама. Конечно, никто не запомнил никаких исторических фактов, и мы потом еще долго путались в университетских коридорах.
Фатима носила блузу без пуговок, расшитый жилет, сандалии и широкие шаровары с кушаком. На одном запястье золотые браслеты, в ушах большие золотые серьги, волосы упрятаны под платок. Она одна была такой цветастой – очень экзотично. По правде, я удивилась, что она в университете, ведь мусульмане держат своих женщин дома. Наверное, в Загребе Фатиме пришлось еще тяжелее, чем мне. Под ее дверь подсовывали картинки со свиньями. Долгое время общаться с ней было трудно: что ни скажи, она все воспринимала как искусно скрытую издевку. Но я не отставала, потому что меня к ней вправду тянуло. Как-то она сказала, что все дело не в разной вере, а сословиях. Они с мужем затевали собственное дело, и Фатима приехала учиться экономике и управлению.
Я не верила в сословия – я же коммунистка.
– Вы хотите, чтобы все были подневольными работягами, – сказала Фатима. – А я хочу, чтоб все были аристократами.
Мы часто гуляли в ботаническом саду. Осмотрели все достопримечательности, посидели во всех хороших кафе. В день Фатима выкуривала одну сигарету, от которой прям впадала в экстаз. Подражала американской кинозвезде, о которой вычитала в каком-то журнале.
Нам нравился Верхний город с его особняками восемнадцатого века и башней Лотршчак, где каждый полдень звонил колокол. Мы сидели на ступенях собора и говорили о Матии Губеце, которого убили, короновав добела раскаленным обручем. Фатима рассказала, что в Стубице гробница его палача вечно мокра от пота, ибо злодей жарится в аду. Услышав, что я не верю в ад, она прищелкнула языком и снисходительно отмахнулась. Возможно, я бы сдружилась с ней еще крепче, чем с Ташей, но все обернулось очень похоже: разлучником вновь стал парень, только на сей раз мой.
В библиотеке кто-то за моей спиной спросил:
– Мы раньше не встречались?
Он был в том же черном кожаном пиджаке и с той же копной немытых волос.
– Так и знал, что пересечемся. Слушай, помоги с закавыкой.
«Ой, наверное, что-нибудь личное», – подумала я, но он шваркнул на стол учебник:
– Вот, механическое напряжение при воздействии трех разносторонних сил. Никак не врублюсь, какая тут формула. Поможешь? А то уже мозги одеревенели.
– Нужно использовать дифференцирование, – сказала я. – Знаешь как?
– Не очень. Растолкуй, а с меня выпивка.
Он ухмыльнулся, и я вдруг поняла, что он затеял.
– Ты сам все прекрасно знаешь, да?
– Нужен ведь повод к тебе подойти. Кстати, с тебя причитается. За доставку чемоданов.
Он привел меня в сущий гадюшник. Какой-то полутемный подвал, где пол был липкий от пива и табачного пепла. Загаженные туалеты, толпа народу, сквозь которую мы пробирались, подняв стаканы над головой. Все орут, друг друга не слышно, и так накурено, что задыхалась даже я, привычная к сигаретам «Дрина». Еще тот горлодер – прощайте, гланды.
Играла группа – наяривала вовсю, и ужас как паршиво. Я ее сразу вспомнила, когда в Англии услышала панк-рок. Кто-то швырнул в солиста пивной кружкой, а тот огрел обидчика микрофонной стойкой. Тут уж началось черт-те что и дым коромыслом. Я хотела уйти, но Алекс желал досмотреть драку, и я дожидалась его на улице. Свежий прохладный воздух был точно ангельский поцелуй. В общем-то, получилось приключение, но я прям зашлась от злости.
Наконец появился Алекс, глаза его горели:
– Здорово, правда?
– Полное дерьмо. Еще раз сводишь меня в подобное место, считай, что мы незнакомы.
– Вышло маленько не того, – уступил он.
Вечером я выглянула в окно и увидела Алекса, который, дымя сигаретой, ошивался под фонарем. Я растрогалась, вспомнила Ромео и Джульетту и ему помахала. Он ответил, а я лишь потом сообразила, что уже по пояс разделась. Хотя, может, он не разглядел – я в тени стояла. Позже он ничего не сказал. А меня-то слегка шибануло.
В извинение за безобразный концерт он преподнес мне цветы, но еще два месяца я с ним не спала. Часто с нами гуляла Фатима. Понятно, Алекс злился, хотя виду не подавал. Мы ходили в музеи, а раз отправились в оперу, которую он явно не выносил. В общем, я стала ему доверять и считала, что мы добрые друзья.
Как-то вечером мы гуляли, падал снег, горели фонари. Я была в его шапке, он дурачился, увертываясь от моих снежков. Руки у меня совсем закоченели. Сейчас отвалятся, сказала я, и мы пошли ко мне в общагу. Алекс начал растирать мои ладони, и тут вырубился свет – его регулярно отключали.
В кромешной тьме мы тыркались по комнате, искали свечи. Но только я чиркну спичкой, Алекс ее задует, и мы смеемся как ненормальные. Наконец я зажгла свечу. В желтоватом свете маленькая комната казалась крохотной и очень уютной. На облезлых стенах трепетали тени – богемное такое, романтичное жилище.
– Красиво, – сказала я.
– Теперь долой уроки, – ответил Алекс. – Возблагодарим электрика.
– Спасибо тебе, электрик, – сказала я.
Повисло неловкое молчание – мы оба понимали, что может произойти. Чтобы чем-то заняться, я поставила Франсуазу Арди, но магнитофон, конечно, не работал, я переключила его на батарейки. Когда обернулась, Алекс стоял за моей спиной; он меня удержал и очень нежно коснулся губами моего лба. Я приникла к его груди. Он вдыхал запах моих волос. Я подняла голову, и он по-настоящему меня поцеловал. Веки его были прикрыты, но потом он взглянул на меня, и я увидела, как сияют его глаза.
Алекс сел на кровать и протянул ко мне руки. Он улыбался. «Кажется, надо сопротивляться», – подумала я, но как-то это было лишнее. Я подошла.
– Я обожаю тебя, – сказал Алекс. – С тех пор как увидел на вокзале, все во мне полыхает.
Значит, любовь с первого взгляда. Это льстило и радовало. Он стал расстегивать мои пуговицы. Медленно-медленно. И все целовал, целовал и приговаривал: «Ты прекрасна». Исцелованная, я была точно в бреду. Ничего не успела понять, как стала совсем голая и беззащитная.
Он мгновенно скинул свою одежду, лег рядом и обнял меня. Перевернул на живот, огладил мою спину и бедра и вновь положил навзничь.
– Не хочу залететь, – сказала я. Казалось, голос мой чуть слышен издалека.
Алекс встал и, порывшись в брючном кармане, вынул пакетик:
– Новый Папа [27]27
Блаженный Иоанн Павел II (Кароль Юзеф Войтыла, 1920–2005) – Папа Римский, стал предстоятелем Римско-католической церкви 16 октября 1978 г.
[Закрыть]не узнает, если сама не проболтаешься.
Я ужасно расстроилась:
– Ты ждал, что я с тобой пересплю, да? Раз приготовил эту штуку?
– Мы оба этого ждали, – ответил он. – Или я ошибаюсь?
– Все равно некрасиво. Я чувствую себя дешевкой.
Алекс подошел к узкой кровати и сказал:
– Давай подождем. В другой раз. Как-нибудь. Я не хочу все испортить.
Он взял мою руку и ею стал себя гладить. Я такого не ожидала, но не остановила его. Не хотела останавливать. Он будто показывал, как сделать ему приятно. Рука моя вбирала его нежность и твердость, его тепло и жар. Твоя рука восхитительно прохладна, сказал Алекс. И тогда я ответила:
– Давай не будем ждать.
Он лег на меня, а я смотрела ему в лицо. Глаза его были закрыты. Он как будто превратился в кого-то другого, как будто стал одержимым. Мне нравилась моя власть. Кончив, он рухнул на меня, но тотчас приподнялся на руках.
– Господи, я стал богом, – сказал Алекс.
Вспыхнувшая лампочка подпортила минуту, но Алекс ее выключил, и при свечах мы немного поспали в обнимку. Той ночью он еще дважды меня любил, но прошло какое-то время, прежде чем я научилась кончать вместе с ним. Месяца три, наверное. Алекс был очень хорош.
Я считаю, что именно с ним потеряла невинность. Все прочее – Таша и отец – было так, тренировкой.
16. Можно ли влюбиться, если ты кастрат?
КРИС: Рассказ о ее любовных опытах меня изничтожил. Наверное, она не понимала, как сильно я ее хочу. Либо вовсе не считалась с моими чувствами. Пожалуй, я сам виноват. Мог бы ее остановить, но заслушался. Соглядатай, истерзанный ревностью. Глупость, конечно, ибо нет человека без прошлого, но, может, все-таки лучше делать вид, что каждый раз всё происходит впервые. От мыслей о Розе, влюбленной в Алекса, и о том, как хорошо им было в постели, я себе казался никчемным стариком.
РОЗА: Хотелось посмотреть, как он отзовется на историю с Алексом. Он ерзал – мне это понравилось. Приятно было слегка его помучить. Я его распаляла, но и сама распалялась. Ушел он весь понурый, и я чмокнула его в щеку и чуть-чуть затянула объятие, чтобы приободрить. Он отправился к себе, а я вновь подумала, каково быть его женой.
КРИС: В следующий раз я принес ей цветы, и, по-моему, она искренне растрогалась. Всего лишь букет желтых хризантем, но взгляд ее вспыхнул, а губы дрогнули. Она смутилась, не зная, что делать с цветами. Оглядела грязный коридор, словно ища вазу, и прижала букет к груди.
– Ты невероятно милый, – сказала она. – Мне с тобой очень хорошо.
Я пожал плечами – дескать, такая малость.
РОЗА: Наверное, я поступила жестоко, но, когда мы уселись в подвале, я сказала, что Алекс всегда дарил мне желтые хризантемы. Соврала. По правде, я мало что от него получала. Сейчас я думаю, что у него было полно баб и вряд ли он кого баловал подарками. Наверное, я рассуждаю как проститутка, но и впрямь не вижу смысла кому-то давать за так. Вероятно, дело в том, что подарки сохраняют иллюзию ухаживания, даже когда ты до полусмерти отмочалена и уже нечего ждать.
КРИС: Роза все талдычила о своем бывшем парне, Алексе. Не знаю, нарочно она меня терзала, заставляя ревновать, или просто держала за конфидента, этакого снисходительного дядюшку.
Подруга Фатима насчет Алекса ее остерегала, но Роза не слушала – дескать, знаем ваш исламский пуританизм. Я-то думаю, что нет ничего проще, чем морализировать по поводу чужой распущенности, ибо принципами легче всего оправдать собственную трусость. Теперь, когда я старик, я жалею, что в юности мало распутничал. Надо было следовать боевому кличу яиц, а не выискивать резоны против риска и крупных ошибок. Я-то лишь в зрелом возрасте отважился на робкую попытку. Покойником уже не потрахаешь красивых девушек. На смертном одре надо перебирать свои самые яркие и восхитительные победы, а мне и вспомнить-то нечего. Вместо того чтобы куролесить и бабничать, я угрохал жизнь на благоразумие. Никакого блаженства, лишь серая череда тихих спокойных дней, о которых не хрен и вспомнить.
Я к тому, что вовсе не виню Алекса. Просто лучше бы Роза не отдавала меня на съедение ненасытной ревности, тем более что я еще не оклемался после ее истории про отца. Во мне бурлили чувства, одно другого противоречивее.
РОЗА: Каждый вечер Алекс приходил около девяти, с бутылкой вина. Сидя рядышком, мы выпивали, а потом ложились в постель. Соседки вынужденно привыкли, что Алекс пользуется туалетом и на кухне варит макароны. Мы часами болтали, решая мировые проблемы, как и подобает студентам. Алекс казался идеалистом, что меня и восхищало. Пожалуй, я тоже была идеалисткой.
В постели, рассказывала я, я себя чувствовала богиней, потому что Алекс был полностью в моей власти. Я знала, как доставить ему наслаждение, порой даже мучительное. Я могла заставить его стонать и корчиться, могла довести до безумия, сама чуть не свихнувшись от восторга. Я считала, свет еще не видел такую пару. Любовники часто так считают.
От секса голова лучше соображала. Я проводила невероятные расчеты, писала большие умные статьи, и профессор говорил: «Когда-нибудь вы займете мое место». Я даже осилила книжицу о теории относительности Эйнштейна и все поняла, хотя к концу уже забыла, о чем там говорилось. Забавно думать, что жизнь могла сложиться иначе и я бы преподавала в университете, а не жила в паршивой трущобе, где нет крыши и половины лестничных ступеней.
КРИС: Как-то Роза спросила меня о родителях, а потом стала рассказывать о своих. Вообще-то все наши разговоры велись по трафарету: за всяким вопросом обо мне тотчас следовала какая-нибудь Розина история, а я просто слушал и разглядывал ее бедра, обтянутые белыми джинсами, представлял, как держу ее груди, и гадал, какие у нее соски – крупные темные или маленькие нежно-розовые. Если кто умеет отличить похотливую одержимость от любви, он гораздо мудрее меня. Возможна ли влюбленность, если нет, скажем, плотских позывов, если гормоны смолкли? Можно ли влюбиться, если ты кастрат?
