Текст книги "Пандемониум"
Автор книги: Лорен Оливер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Я думаю о сотнях, о тысячах исцеленных. Спят они сейчас в своих супружеских постелях, а мозг их погружен в пустой приятный туман.
– Никогда, – говорю я, снова накрываюсь одеялом и притворяюсь, что сплю.
Тогда
– Времени на то, чтобы уйти из хоумстида, как планировали, у нас нет. Мы хватаем все, что успеваем схватить, и бежим, а лес за нашими спинами ревет от огня и дыма. Вода может спасти от быстро распространяющегося пожара, и мы стараемся держаться ближе к реке.
– Рейвэн несет бледную, оцепеневшую от ужаса Блу. Я веду за руку Сару. Сара плачет не переставая, она не успела одеться, и Ла закутала ее в свою громадную куртку. Когда мороз набирает силу, мы с Рейвэн по очереди отдаем Ла свои. От холода слезятся глаза и леденеют кишки.
– А за спиной у нас – ад.
– Из хоумстидеров спаслись пятнадцать человек. Сквирл и Грэндма потерялись, никто не видел их, когда мы выбирались из нашего подземного убежища. Одна из бомб разорвалась совсем рядом, и в комнате для больных обрушилась стена, а в коридор полетела земля и осколки камней. После этого начался хаос.
– Когда самолеты улетели, их место заняли вертолеты. Они часами кружат у нас над головой и опыляют лес химикатами. Химикаты обжигают горло, выедают глаза, не дают дышать. Мы делаем маски из футболок и кухонных полотенец и бежим сквозь ядовитый туман. Хорошо, хоть наземные войска не послали прочесывать лес. Тут, можно сказать, нам повезло.
Наконец для них становится слишком темно, и они прекращают свою атаку. Вечернее небо заволокло дымом. Лес трещит от погибших в огне деревьев, но зато мы ушли по реке от пожара, и Рейвэн решает: теперь можно сделать привал и оценить, что удалось спасти.
У нас в наличии всего четверть от собранных съестных припасов – и никаких медикаментов.
Брэм считает, что мы должны вернуться в хоумстид за едой.
– С тем, что у нас есть, мы никогда не доберемся до цели, – говорит он.
Я вижу, как трясет Рейвэн, пока она пытается разжечь костер. Она едва удерживает спичку в пальцах, наверное, руки закоченели. Я свои уже давно не чувствую.
– Ты что, не понимаешь? – говорит Рейвэн, – Хоумстида больше нет. Мы не можем вернуться обратно. Сегодня они должны были уничтожить всех нас. Мы бы все погибли, если бы Лина нас не предупредила.
– А Тэк и Хантер? – упорствует Брэм, – Что они будут делать, когда вернутся за нами?
– Черт возьми, Брэм, уймись.
Рейвэн от злости повышает голос, и Блу, которая, наконец заснула, свернувшись комочком в одеялах, судорожно вздрагивает. Рейвэн все же удается разжечь костер, она встает, делает пару шагов назад и смотрит на первые язычки пламени.
– Им придется самим позаботиться о себе, – уже тише говорит Рейвэн. Она смогла взять себя в руки, но я все равно слышу боль в ее голосе, боль и страх. – Мы уходим без них.
– Мать твою, это нечестно! – возмущается Брэм, но уже без особой злости. Он понимает, что Рейвэн права.
Рейвэн еще долго стоит у костра, а все остальные тем временем начинают обустраивать стоянку на берегу реки: строят из рюкзаков укрытие от ветра; разбирают и сортируют съестные припасы; просчитывают наш новый рацион. Я подхожу к Рейвэн и стою с ней рядом какое-то время. Мне хочется обнять ее за плечи, но я не могу этого сделать. С Рейвэн такие вещи не проходят. Это может показаться странным, но я чувствую, что сейчас ей как никогда надо суметь сохранить жесткость.
И все же мне хочется как-то ее утешить, поэтому я тихо, чтобы никто не услышал, говорю:
– С Тэком все будет хорошо. Если кто и способен выжить в лесу в любых условиях, так это он.
– О, я знаю, – говорит Рейвэн, – Я за него не волнуюсь, он отлично справится.
Но когда она поворачивается ко мне, в ее глазах нет жизни. Рейвэн словно закрыла дверь в душу, и я понимаю, что даже она в это не верит.
Рассвет серый и холодный. Снова пошел снег. Я еще никогда в жизни так не мерзла. Чтобы вернуть чувствительность ступням, приходится целую вечность топать по земле. Мы все спали под открытым небом. Рейвэн решила, что ставить палатки опасно, если вернутся самолеты или вертолеты, палатки станут для них легкой мишенью. Но небо чистое, а в лесу тишина. Снег кружит вперемежку с пеплом и несет с собой запах гари.
Мы направляемся к первой стоянке, к той (в восьмидесяти милях от хоумстида), которую организовали для нас Рауч и Бак. Сначала мы двигаемся молча и осторожно и постоянно поглядываем на небо, но через несколько часов пути расслабляемся. Снег все падает, делает пейзаж мягче, а воздух чище, и запах дыма в конце концов улетучивается.
Мы начинаем разговаривать между собой. Как они нас нашли? Почему бомбили? Почему именно сейчас?
Годами заразные могли рассчитывать на один непреложный факт: их для мира исцеленных не существует. Правительство десятилетиями утверждало, что в Дикой местности никто не живет, и, таким образом, заразные могли чувствовать себя в относительной безопасности. Любая крупномасштабная атака на поселения в Дикой местности была бы равносильна признанию во вранье.
Но кажется, все изменилось.
Позже мы узнаем почему: участники Сопротивления начали проявлять инициативу, они устали ждать, им захотелось чего-то большего, чем мелкие вылазки и протесты.
Отсюда инциденты – взрывы в тюрьмах, в зданиях городского управления и в правительственных офисах по всей стране.
Сара, которая убежала вперед, возвращается ко мне и начинает сыпать вопросами:
– Как думаешь, что случилось с Тэком и Хантером? Ты думаешь, что с ними все будет хорошо? Они найдут нас?
– Тише ты. – Рейвэн идет впереди нас и может услышать все эти глупости, – Можешь не волноваться. Тэк и Хантер в состоянии о себе позаботиться.
– А Сквирл и Грэндма? Ты думаешь, им удалось выбраться?
Я вспоминаю, как задрожала земля от взрыва бомбы, как в коридор хоумстида полетели камни и земля, как все закричали и началась паника. Там было так шумно, кругом все горело. Я пытаюсь выудить из памяти хоть какую-то картинку со Сквирлом и Грэндма, но вспоминаю только несмолкающий крик и исчезающие в дыму силуэты людей.
– Ты задаешь слишком много вопросов, – говорю я, – Побереги силы.
Сара сначала бежит вприпрыжку, как собачонка, потом переходит на шаг.
– Мы умрем? – серьезным тоном спрашивает она.
– Не говори глупостей. Ты же уже участвовала в переходах.
– Но люди внутри ограждения… – Сара кусает губу и продолжает: – Они ведь хотят нас убить?
Внутри меня что-то сжимается, это спазм глубокой ненависти. Я глажу Сару по голове.
– Они нас пока не убили, – говорю я.
А сама представляю, как однажды полечу в самолете над Портлендом, над Рочестером, над всеми городами, обнесенными заграждениями с колючей проволокой, и буду бомбить, бомбить, бомбить. Буду смотреть, как их дома превращаются в руины, а они сами сгорают заживо. Тогда я посмотрю, как им это понравится.
Око за око. Украдите у нас, мы ограбим вас до нитки. Вы попробуете надавить, мы – ударим.
Теперь мы живем в таком мире.
Мы добираемся до стоянки на третий день ближе к полуночи.
В какой-то момент пути мы остановились возле большого поваленного дерева, к корням которого Рауч привязал красную ленточку, и не могли понять – куда идти дальше, на восток или на запад. Мы выбрали неверное направление и вынуждены были возвращаться, из-за чего потеряли целый час.
Но как только мы замечаем небольшую пирамиду из камней, которую Рауч и Бак построили на месте, где закопали продукты, начинается настоящее веселье. У нас снова появляются силы, мы вопим от радости и бегом преодолеваем последние пятьдесят футов до небольшой поляны.
По плану мы должны были остановиться здесь на день, максимум на два, но Рейвэн считает, что нам следует задержаться и попытаться поставить силки и раздобыть какую-нибудь дичь. Становится все холоднее, так что рассчитывать на удачу в охоте сложно, а у нас недостаточно еды, чтобы пройти весь путь на юг.
Здесь мы можем спокойно поставить палатки, можем на время забыть о том, что мы в бегах, о том, что потеряли товарищей, обо всех припасах, которые остались в хоумстиде. Мы разжигаем костер, садимся вокруг, греемся и рассказываем друг другу истории, чтобы как-то отвлечься от холода, голода и от запаха в воздухе, предвещающего снегопад.
Сейчас
– Расскажи какую-нибудь историю.
– Что?
Я вздрагиваю от звука голоса Джулиана, он уже несколько часов просидел молча, а я снова ходила от стены к стене и думала о Рейвэн и Тэке. Удалось ли им уйти с митинга? Может, они думают, что я ранена или меня убили? Будут они искать меня или нет?
– Я говорю, расскажи какую-нибудь историю.
Джулиан сидит на койке, скрестив ноги по-турецки.
Я уже заметила, что он может часами сидеть в такой позе и при этом закрывает глаза, как будто медитирует. Его спокойствие начинает меня раздражать.
– Так время пройдет быстрее, – добавляет он.
Еще один день, и снова мучительно тянутся часы. Снова зажгли свет и на завтрак дали все то же – хлеб, вяленое мясо и воду. На этот раз я плотно прижалась к двери и смогла увидеть тяжелые ботинки и темные брюки. Лающий мужской голос приказал мне передать через маленькую дверцу вчерашний поднос, что я и сделала.
– Не знаю я никаких историй, – говорю я.
Джулиан уже привык видеть меня, я бы сказала, слишком привык. Я хожу и чувствую на себе его взгляд, как луч фонарика на плече.
– Ну, тогда расскажи о своей жизни, – говорит он, – Не обязательно, чтобы она была хорошая.
Я вздыхаю и начинаю пересказывать Джулиану жизнь Лины Джонс, которую мне помогла сочинить Рейвэн.
– Родилась в Куинсе. Училась в «Юнити» до пятого класса, потом меня перевели в школу Нашей Девы Доктрины. В последний год переехала в Бруклин, и меня зачислили в «Куинси Эдвардс».
Джулиан смотрит на меня, как будто ждет продолжения. Я взмахиваю рукой и продолжаю:
– Исцелили меня в ноябре. Правда, эвалуацию буду проходить вместе со всеми в этом семестре. Пару мне еще не подобрали.
Больше не знаю, о чем рассказывать. Лина Джонс, как и все исцеленные, скучная натура.
– Это все факты, а не история, – говорит Джулиан.
– Прекрасно.
Я возвращаюсь на свою койку, сажусь, поджимаю под себя ноги и поворачиваюсь к Джулиану.
– Если ты такой умный, почему бы тебе самому не рассказать историю?
Мне кажется, что Джулиан должен занервничать, но он только откидывает назад голову и, шумно выдохнув, начинает думать. Разбитая губа у него сегодня выглядит еще хуже – распухла и посинела, а по скуле поползли желто-зеленые пятна. Но Джулиан не жалуется ни на губу, ни на порез на щеке.
– Однажды, – начинает он свою историю, – когда я был еще совсем маленьким, я увидел, как парень и девушка целовались на людях.
– Ты хочешь сказать – на свадебной церемонии? Чтобы закрепить брак?
Джулиан качает головой.
– Нет. На улице. Они были несогласными, понимаешь? Это происходило прямо напротив АБД. Я не знаю, может, они были не исцеленными или процедура на них не подействовала. Мне всего шесть было тогда. Они…
В последнюю секунду Джулиан осекается.
– Что?
– Они пользовались языками.
Джулиан смотрит на меня секунду и отводит взгляд. Поцелуи с языком считаются хуже, чем запрещенные. Это грязь, мерзость, симптом того, что зараза пустила корни.
Я непроизвольно подаюсь вперед и спрашиваю:
– И что ты сделал?
Меня удивляет и сама история, и то, что Джулиан решился мне ее рассказать.
Джулиан улыбается.
– Хочешь, скажу что-то смешное? Я сначала подумал, что он ее ест.
Ничего не могу с собой поделать и прыскаю со смеха. А начав смеяться, уже не могу остановиться. Все напряжение, которое накопилось во мне за последние сорок восемь часов, улетучивается за секунду, я смеюсь так, что слезы наворачиваются на глаза. Весь мир перевернулся, встал с ног на голову, вывернулся наизнанку. Мы в комнате смеха.
Джулиан тоже начинает смеяться, но сразу же кривится и трогает пальцами разбитую губу.
– Оу, – говорит он, отчего я смеюсь еще сильнее, а Джулиан начинает смеяться от моего смеха, отчего снова хватается за губу и опять говорит: – Оу.
И скоро мы оба хохочем. У Джулиана оказывается удивительно приятный смех – низкий и мелодичный.
– Ладно, – отсмеявшись, говорит он, – Теперь снова твоя очередь.
Я все никак не могу отдышаться.
– Подожди… подожди… А что случилось потом?
Джулиан, все еще улыбаясь, смотрит на меня. У него ямочка на правой щеке, а между бровей появилась морщинка.
– О чем ты?
– Что случилось с той парой? С парнем и девушкой, которые целовались?
Морщинка между бровей Джулиана становится глубже, он, как будто не понимая мой вопрос, встряхивает головой.
– Полицейские пришли, – говорит он, как будто иначе и не должно было быть. – Их забрали в карантин в Рикерсе. Насколько я знаю, они и сейчас там.
И в одну секунду его слова, как удар кулака в грудь, выбивают из меня весь смех. Джулиан – один из них, зомби, враг. Такие, как он, забрали у меня Алекса.
Меня вдруг начинает подташнивать. Я только что смеялась вместе с ним, между нами возникло что-то… Джулиан смотрит на меня, как будто мы друзья, как будто мы одинаковые.
Меня сейчас вырвет.
– Ладно, – говорит Джулиан, – теперь ты.
– Нет у меня никаких историй, – говорю я, получается хрипло и резко.
– У всех есть… – начинает Джулиан.
Но я не даю ему закончить.
– У меня нет.
Я спрыгиваю с койки. У меня мурашки бегают по всему телу, и я, чтобы как-то от них избавиться, снова начинаю ходить туда-сюда по камере.
И все, больше мы ни говорим друг другу ни слова. Джулиан, кажется, хочет заговорить, так что я вынуждена снова лечь, закрыть глаза и притвориться, что сплю. Но я не сплю.
В голове у меня все крутится и крутится одна мысль: «Отсюда должен быть какой-то выход, должен быть выход».
Сон приходит только после того, как в камере выключают свет. Настоящий сон похож на погружение в густой туман. Но длится он совсем недолго. Очень скоро я просыпаюсь и сажусь на койке. Сердце у меня колотится как бешеное.
Джулиан кричит во сне, бормочет что-то бессвязное. Я различаю только одно слово – «нет».
Я выжидаю некоторое время. Вдруг он сам проснется? Джулиан брыкается и размахивает кулаками, под ним скрипит металлический каркас койки.
– Эй, – окликаю я Джулиана, но он продолжает что– то бормотать, так что я повторяю: – Эй, Джулиан.
Никакой реакции. Я нащупываю в темноте его руку. Грудь у него взмокла от пота. Я нащупываю плечо и тихонько трясу.
– Проснись, Джулиан.
Наконец он просыпается и в ужасе откатывается от меня на край койки. Потом садится. Я слышу, как шуршит матрас, и с трудом различаю черный силуэт Джулиана. Он, сгорбившись, сидит на койке. Какое-то время мы молчим. Джулиан тяжело и прерывисто дышит. Я снова ложусь и жду, когда его дыхание придет в норму.
– Опять кошмары? – спрашиваю я.
– Да, – помолчав немного, говорит Джулиан.
Я не знаю, что делать. Хорошо бы поспать, но я уже проснулась, а темнота, действует угнетающе.
– Хочешь, расскажи, – предлагаю я.
После долгой минуты молчания Джулиан начинает рассказывать, он говорит быстро, его как будто прорвало.
– Я был в лаборатории, а снаружи такой большой забор. Только он был… не знаю, как сказать, но это был не настоящий забор. Он был из человеческих тел. Из трупов. А воздух над ним черный от мух.
Джулиан снова замолкает.
– Рассказывай дальше, – шепотом говорю я.
Джулиан тяжело сглатывает.
– Когда приходит время моей процедуры, меня привязывают к столу и просят открыть рот. Двое ученых силой открывают мне рот, а мой отец… Отец тоже был там. Он взял в руки такой большой жбан с цементом, и я понял, что он собирается влить его мне в горло. Я закричал и начал от него отбиваться, а он все повторял, что это совсем не больно, что так для меня лучше. А потом цемент начал заполнять мне рот, и я стал задыхаться…
Джулиан умолкает. У меня сжимается сердце. На секунду мне хочется обнять его и прижать к себе. Но это было бы дико и неправильно на тысячу процентов. Джулиан снова ложится, должно быть, после того, как он пересказал мне свой кошмар, ему стало легче.
– Мне тоже снятся кошмары, – говорю я и тут же исправляю свою ошибку: – Раньше снились.
Даже в темноте я могу уверенно сказать, что Джулиан смотрит в мою сторону.
– Хочешь, расскажи, – повторяет Джулиан мои слова.
Я вспоминаю о кошмарах с моей мамой. В этих снах я смотрела, как она идет к краю утеса над океаном, и ничего не могла сделать. Я никогда никому не рассказывала об этих кошмарах. Даже Алексу. Кошмары прекратились после того, как я узнала, что мама все эти годы была жива, она сидела в «Крипте». Теперь в моих кошмарах пожары, Алекс и колючки, которые превращаются в цепи и тащат меня под землю.
– Раньше мне снились кошмары о моей маме, – говорю я, на слове «мама» у меня перехватывает дыхание, но я надеюсь, что Джулиан этого не заметил, – Она умерла, когда мне было шесть лет.
Это очень похоже на правду, ведь я так ее и не увидела.
Слышится шорох со стороны койки Джулиана, а когда он начинает говорить, я чувствую, что он повернулся в мою сторону.
– Расскажи мне о ней, – тихо просит он.
Я, не мигая, смотрю в темноту, она словно водоворот черных узоров.
– Мама любила экспериментировать на кухне, – медленно подбирая слова, начинаю я.
Нельзя рассказывать Джулиану слишком много. Если сболтну что-то лишнее, это может вызвать у него подозрения. Но разговор в темноте приносит облегчение, и я продолжаю рассказывать.
– Помню, как-то она испекла оладьи со стручковым перцем. Неплохо получилось.
Джулиан сидит тихо, дыхание у него становится ровным.
– Еще она со мной играла, – говорю я.
– Играла? – переспрашивает Джулиан, и я слышу в его голосе изумление.
– Ага. И в настоящие игры тоже, не только в те, что предписаны в руководстве «Ббс». Она выдумала, будто у нее…
Мне кажется, что я зашла слишком далеко, и прикусываю язык.
– Что она выдумала?
Внутри меня нарастает давление, все возвращается – моя настоящая жизнь, моя прошлая жизнь. Наш бедный дом, шум волн и запахи бухты; почерневшие стены «Крипты» и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь изумрудно-зеленую листву в Дикой местности; все мои «я», похороненные так глубоко, чтобы никто не мог их найти… Я вдруг чувствую, что должна продолжать рассказывать, иначе просто взорвусь изнутри.
– У нее был ключ, и она придумала, будто он открывает двери в другие миры. Это был самый обыкновенный ключ, не знаю, где мама его взяла, может, на какой-нибудь гаражной распродаже, но она держала его в красной коробочке и доставала только по особым случаям. А когда доставала, мы притворялись, будто путешествуем по всем этим мирам. В одном звери держали людей как домашних животных; в другом мы могли кататься на хвостах комет. Еще был подводный мир и мир, где люди спали весь день, а по ночам танцевали. Моя сестра тоже с нами играла.
– А как ее звали?
– Грейс.
У меня сжимается горло. Я начинаю объединять свои разные «я», места, жизни. Мама исчезла еще до рождения Грейс, да и Грейс была моей кузиной. Но странное дело, я легко могу это представить: мама берет на руки Грейс и кружит ее в воздухе, а из хриплого репродуктора несется музыка духового оркестра; мы втроем скачем галопом по деревянному полу в длинном коридоре и изображаем, будто схватили за хвост комету. Я вот-вот расплачусь и усилием воли заставляю себя глотать слезы.
Джулиан молчит минуту, а потом говорит:
– Я тоже воображал всякое.
– Да?
Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы он не мог услышать, что у меня дрожит голос.
– Да. В основном в больнице и в лабораториях, – Еще одна пауза, – Я воображал, будто я дома. Придумывал разным звукам новое значение, понимаешь? Например, бип-бип-бип кардиомонитора – это кофеварка. А когда слышал шаги, то воображал, будто это мои родители, хотя их никогда там не было. А запах… Ну, ты знаешь, как в больницах всегда пахнет? Отбеливателем и совсем чуть-чуть цветами. Так я воображал, что это потому, что моя мама стирает.
Спазмы в горле прекратились, и дышать становится легче. Я благодарна Джулиану за то, что он не стал говорить о том, что поведение моей мамы нестандартное, не стал ничего подозревать и расспрашивать ни о чем тоже не стал.
– На похоронах тоже так пахнет, – говорю я. – Как будто отбеливателем. И цветами.
– Не люблю этот запах, – тихо говорит Джулиан.
Если бы его не так хорошо выучили и будь он не так осторожен, Джулиан бы сказал «ненавижу». Но он не может произнести это слово, в нем есть сильные эмоции, а сильные эмоции слишком близко к любви, а любовь – это амор делириа нервоза. Самая смертоносная из всех смертоносных болезней. Она причина игр, секретных «я», спазмов в горле.
– Я тоже воображал, будто я – путешественник, – говорит Джулиан, – Представлял, как это путешествовать… по другим местам.
Я вспоминаю, как увидела его в зале после собрания АБД. Как он сидел там, в темноте, и смотрел все эти потрясающе красивые слайды.
– По каким? – спрашиваю я, и сердце у меня набирает обороты.
Джулиан колеблется и наконец говорит:
– Ну, просто но стране. По другим городам.
Что-то мне подсказывает, что он снова не хочет говорить правду. Может, на самом деле он имеет в виду Дикую местность, другие места без границ, где все еще существует любовь и где, как считается, уже уничтожили всех людей.
Наверное, Джулиан почувствовал, что я ему не верю, и поэтому торопится объяснить:
– Просто фантазировал в детстве. Так же как по ночам в лабораториях, когда проходил все эти тесты и процедуры. Чтобы не было страшно.
В тишине я остро чувствую землю у нас над головой, она лежит слой за слоем, тяжелая и плотная. Такое ощущение, что нас здесь похоронили навечно. Я встряхиваюсь.
– А сейчас тебе страшно?
Джулиан думает не дольше секунды.
– Мне было бы намного страшнее, если бы я был один, – говорит он.
– Мне тоже.
И снова меня охватывает сочувствие к Джулиану.
– Протяни мне руку.
Сама не знаю, почему это сказала… Может, потому, что я его не вижу. В темноте мне с ним гораздо легче общаться.
– Зачем?
– Просто протяни.
Я слышу, как он зашевелился, он уже протягивает ко мне руку, я нахожу ее в воздухе между нашими койками.
Ладонь у него большая, прохладная и сухая. Мы касаемся друг друга, и Джулиан чуть вздрагивает.
– Ты думаешь, нам ничего не грозит? – хриплым голосом спрашивает он.
Не знаю, спрашивает Джулиан об амор делириа нервоза или о том, что нас держат в камере, но, когда наши пальцы сплетаются, он не убирает ладонь. Он только немного мешкает, чтобы понять, как это делается. Я точно могу сказать, что он никогда никого не держал вот так за руку.
– С нами все будет хорошо, – говорю я и сама не знаю, верю я этому или нет.
Джулиан тихонько сжимает мои пальцы. Это удивительно, хотя я догадываюсь, что есть вещи, которые ты делаешь естественно, даже если никогда не делал прежде. Мы держимся за руки в темноте, и через некоторое время я слышу, как дыхание Джулиана становится ровным и глубоким. Я закрываю глаза и представляю, как океанские волны медленно накатывают на берег. Вскоре я тоже засыпаю. Мне снится, что я катаюсь на карусели с Грейс, деревянные лошадки постепенно одна за другой спрыгивают со своих мест и галопом скачут в небо. А мы смотрим на них и смеемся.
