Текст книги "Делириум"

Автор книги: Лорен Оливер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

11

Думай об этом так: когда на улице холодно и у тебя зуб не попадает на зуб, ты, чтобы не простудиться, укутываешься в зимнее пальто, наматываешь на шею шарф и надеваешь рукавицы. Так вот, границы – это как пальто, шарфы и шапки для всей страны! Они не пускают к нам болезнь, охраняют наше здоровье!

После возведения границ президент и Консорциум, чтобы мы все были счастливы и могли чувствовать себя в полной безопасности, сделали последний шаг. Они провели Великую санацию [1]1
  Санация:
  1. Принятие санитарных мер для сохранения чистоты и охраны здоровья.
  2. Уничтожение нечистот и отходов.


[Закрыть](иногда ее называют «блицкриг»). Великая санация длилась меньше месяца, но после нее вся Дикая местность была очищена от заразы. Мы пришли туда и старыми добрыми методами вычистили оттуда всю заразу. Так твоя мама тщательно вытирает губкой кухонный стол – раз, два, три, и все чисто…

Из книги доктора Ричарда «Историческая азбука для детей», глава первая

В нашей семье есть тайна – за несколько месяцев до процедуры моя сестра заразилась делирией. Она влюбилась и парня по имени Томас. Томас тоже не был исцеленным. Целые дни они проводили вместе, лежали на лужайках среди полевых цветов, шепотом обещали друг другу то, чего никогда не смогли бы исполнить. Сестра все время плакала. Как-то она призналась мне, что Томас любил поцелуями осушать ее слезы. И до сих пор, когда я думаю о том времени (мне тогда было восемь), мне кажется, что я чувствую на губах вкус соли.

Болезнь с каждым днем набирала силу, она, как дикий зверь, выедала сестру изнутри. Сестра не могла есть. То немногое, что уговаривали ее проглотить, сразу выходило обратно. Я тогда боялась, что она умрет.

Томас разбил ей сердце, это, естественно, никого не удивило. В руководстве «Ббс», в разделе «Последствия» на тридцать второй странице сказано: «Амор делириа нервоза приводит к изменениям в предлобных долях коры головного мозга, в результате у больного возникают фантазии и бред, которые, в свою очередь, приводят к полному разрушению психики».

Потом моя сестра уже не вставала с постели, она страшно исхудала, все время лежала и смотрела, как двигаются тени на стенах.

И даже тогда сестра отказывалась от процедуры и покоя, который она могла ей подарить. А в день, когда ее должны были исцелить, потребовалось четыре врача и несколько уколов с транквилизаторами, чтобы она смирилась и перестала царапаться длинными острыми ногтями (сестра неделями их не подстригала), проклинать всех и звать Томаса. Когда за ней пришли, чтобы забрать в лаборатории, я сидела в углу комнаты и все видела. Сестра плевалась, шипела и брыкалась, а я думала о маме и о папе.

С того дня, хотя до процедуры было больше десяти лет, я начала отсчитывать месяцы до той поры моей жизни, когда я буду в полной безопасности.

В конце концов мою сестру исцелили. Она вернулась домой уравновешенной и удовлетворенной, с аккуратно подстриженными ногтями и с заплетенными в длинную косу волосами. Спустя несколько месяцев ей подобрали жениха, одного инженера по информационным технологиям, и после окончания колледжа они поженились. Во время бракосочетания они вяло держали друг друга за руки и смотрели прямо перед собой в свое будущее без тревог и ссор, будущее из одинаковых, как аккуратно надутые шарики, дней.

Томаса тоже исцелили. Он женился на Элле, которая когда-то была лучшей подругой сестры. Сейчас они все счастливы. Не так давно сестра сказала мне, что обе пары часто встречаются на пикниках или на районных мероприятиях, потому что живут неподалеку друг от друга в Ист-Энде. Они сидят вместе, вежливо беседуют, и ни одно воспоминание из прошлого не омрачает их безмятежное настоящее.

В этом вся прелесть исцеления. Никто не упоминает о тех ушедших жарких днях на лужайках среди полевых цветов, когда Томас осушал слезы сестры поцелуями и выдумывал целые миры, которые мог бы ей подарить. И о том, как она сдирала кожу на руках при одной только мысли о жизни без Томаса, тоже никто больше не упоминает. Я уверена, что сейчас сестре стыдно за свое прошлое, если она вообще его помнит. Правда, теперь я ее не так часто вижу, наверное, раз в два месяца, когда она вспоминает, что надо бы нас навестить. Вы, конечно, можете сказать, что после процедуры я потеряла частичку своей сестры, но это не важно, главное, теперь она защищена от болезни. Главное, она в безопасности.

Я открою вам еще одну тайну. Ради вашего же блага. Вы можете думать, что у прошлого есть что вам рассказать. Вы можете думать, что вам следует прислушиваться, напрягаться, чтобы расслышать его шепот, наклоняться к самой земле, чтобы услышать его замогильное дыхание. Можете думать, что там есть что-то лично для вас, то, что вы должны понять, в чем вы должны разобраться.

Но я знаю правду, ее открыл мне холод, который приходит по ночам. Я знаю – прошлое будет тянуть вас назад и вниз, оно будет вынуждать вас цепляться за шепот ветра и шорох веток деревьев, будет заставлять вас расшифровать некий код, восстанавливать давно уничтоженное. Это все бесполезно. Прошлое – тяжелый груз и больше ничего, оно, как камень на шее, будет тянуть вас ко дну.

Дарю вам совет: если услышите, что прошлое начинает говорить с вами, почувствуете, как оно тянет вас назад, гладит пальцами по спине, лучшее, что вы можете сделать, – бежать.

В дни после признания Алекса я постоянно проверяю себя на наличие симптомов делирии. Когда стою за кассой в магазине дяди, я время от времени наклоняюсь вперед, упираюсь локтем в стойку, а ладонь держу у щеки, чтобы можно было пальцем дотронуться до шеи и убедиться, что пульс в норме. Проснувшись утром, я делаю несколько глубоких вдохов и прислушиваюсь, нет ли шумов в легких. Я постоянно мою руки. Я знаю, что делирия не грипп, ею не заразишься, если на тебя кто-то чихнет, но тем не менее она заразна. Когда я проснулась на следующее утро после встречи с Алексом, у меня все еще болели руки и ноги, в горле саднило, а голова была легкой, как воздушный шарик, и моей первой мыслью было: не заразилась ли я делирией?

Прошло несколько дней, и мне стало лучше, только теперь все мои чувства странным образом притупились. Все вокруг поблекло, как на плохой цветной фотопленке. Еда кажется пресной, я солю ее, даже не попробовав, и каждый раз, когда тетя Кэрол что-то мне говорит, ее голос звучит тихо, как будто кто-то приглушил звук. Но я перечитала в руководстве «Ббс» все симптомы делирии и ничего подобного не обнаружила, так что со мной все в порядке.

И все же я соблюдаю меры предосторожности. Я не сделаю ни одного неверного шага и докажу, что не такая, как мама… что наша встреча с Алексом – случайность, ошибка, катастрофа. У меня из головы не идет, как я рисковала. Я даже думать не хочу о том, что будет, если кто-то узнает правду об Алексе, узнает, что мы стояли вместе в воде, дрожали от холода, разговаривали, смеялись, даже касались друг друга. При одной только мысли об этом мне становится дурно. Я вынуждена повторять себе, что до процедуры осталось меньше двух месяцев, надо только вести себя тихо и продержаться еще семь недель, а там со мной все будет в порядке.

Каждый вечер я возвращаюсь домой за два часа до комендантского часа. Я вызвалась работать в магазине на два дня больше и даже не заикаюсь о зарплате восемь долларов в час. Хана не звонит мне, я не звоню Хане. Я помогаю тете готовить ужин и добровольно мою посуду. Грейси ходит в летнюю школу, она только в первом классе, а уже говорят, что ее надо оставить на второй год. Каждый вечер я сажаю ее себе на колени и помогаю преодолеть домашнее задание. Я шепчу ей на ушко, умоляю начать говорить, сосредоточиться, слушать внимательно и в конце концов умудряюсь убедить ее написать в тетрадку с домашними заданиями половину ответов. Спустя неделю еще один груз падает с моих плеч: тетя уже не смотрит на меня с подозрением, когда я вхожу в дом, и не требует отчета о том, где я была, – она снова мне доверяет. Было не просто объяснить ей, почему это вдруг мы с Софией Хеннерсон после большого семейного ужина решили поплавать в океане, причем в одежде. Еще сложнее было объяснить, почему, когда я вернулась домой, я была бледная и стучала зубами от холода. Одно могу сказать точно – тетя не поверила моему вранью. Но со временем она перестает напрягаться в моем присутствии и уже не смотрит на меня как на дикое животное, способное в любой момент вырваться из клетки.

Проходят дни, тикают часы, секундная стрелка движется вперед по принципу домино. Жара становится невыносимой, она ползет по улицам Портленда, пирует на свалке, и город начинает пахнуть как гигантская подмышка. Стены домов в испарине, троллейбусы содрогаются от кашля. Возле муниципальных зданий каждый день собираются люди, они надеются хоть ненадолго попасть в поток холодного воздуха, который вырывается из автоматических дверей всякий раз, когда в здание входит или выходит регулятор, политик или охранник.

Я вынуждена прекратить бегать. Когда я в последний раз бегу полный круг, ноги сами несут меня на Монумент-сквер мимо Губернатора. Солнце стоит высоко в раскаленной добела дымке, четкие силуэты домов на фоне синего неба похожи на ряд металлических зубов. К тому времени, когда я добегаю до статуи, мне уже нечем дышать, а голова идет кругом. Я хватаюсь за руку Губернатора и подтягиваюсь на пьедестал. Металл обжигает, а мир раскачивается, как на качелях, и повсюду зигзаги ослепительного солнечного света. Я смутно понимаю, что надо спрятаться в тень, но мозги у меня не работают, и я просовываю пальцы в пустой кулак Губернатора. Не знаю, что я ищу. Алекс сказал, что записка, которую он оставил там для меня, давно превратилась в разбухший от влаги бумажный комочек. Расплавившаяся от жары жевательная резинка липнет к указательному и большому пальцам, но я не обращаю на это внимания и продолжаю ощупывать внутренности кулака статуи. И наконец прохладный, сложенный вчетверо кусочек бумажки проскальзывает ко мне в ладонь. Записка.

Я почти ничего не соображаю, когда разворачиваю ее, к тому же у меня нет уверенности, что записка от него. Руки у меня трясутся. Я читаю:

Лина.

Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Алекс

Не помню, как добежала домой; когда тетя нашла меня в коридоре, я была в полубессознательном состоянии и бормотала что-то бессвязное. Тетя, чтобы сбить жар, укладывает меня в ванну со льдом. Когда я наконец прихожу в себя, записки нигде нет. Наверное, я выронила ее, пока бежала. Меня это радует и одновременно расстраивает. Вечером на установленном на Чепмэн-билдинг электронном табло температура сто два градуса [2]2
  По Фаренгейту. По Цельсию, соответственно, – 38,9.


[Закрыть] – рекорд этого лета.

Тетя запрещает мне бегать до конца лета. Я не спорю. Я сама себе не доверяю, я не уверена, что ноги не вынесут меня снова на Монумент-сквер к Губернатору, или на Ист-Энд-бич, или к лабораториям.

Приходит уведомление о новом дне эвалуации, и я все вечера репетирую перед зеркалом ответы. Тетя настаивает на том, чтобы снова сопровождать меня в лаборатории, но Хану я там не встречаю и вообще не вижу знакомых лиц. Даже четверка эвалуаторов, эти плавающие овалы лиц, плоские, как карандашный рисунок, оттенки коричневого и розового, – все другое. На этот раз я не боюсь. Я вообще ничего не чувствую.

Я отвечаю на все вопросы именно так, как следует отвечать. Когда меня спрашивают, какой мой любимый цвет, на какую-то крохотную долю секунду в моем сознании возникает картинка – небо цвета отполированного серебра, и мне кажется, что я слышу, как кто-то тихо шепчет мне на ухо: «Серый».

Я говорю:

– Синий.

И все улыбаются.

Я говорю:

– Я бы хотела изучать психологию и социальное регулирование.

Говорю:

– Я люблю слушать музыку, но не очень громко.

Говорю:

– Определение счастья – безопасность.

Улыбки, улыбки, улыбки, все обнажили зубы в улыбке.

Ответив на все вопросы, я иду к дверям. Мне кажется, что боковым зрением я вижу какой-то движущийся силуэт. Я бросаю быстрый взгляд на галерею. Там, естественно, никого нет.

Два дня спустя мы получаем результаты тестов – пройдены. Финальная оценка – восемь. Тетя обнимает меня впервые за многие годы, дядя неловко хлопает по плечу и дает за ужином самый большой кусок цыпленка. Даже Дженни, похоже, под впечатлением. Грейси бодает головой мою ногу, я отступаю и говорю ей, чтобы она перестала. Понятно, что она расстроена из-за того, что я оставлю ее.

Но такова жизнь, и чем быстрее она это поймет, тем лучше.

«Список одобренных кандидатов» я тоже получила, в нем указаны имена и статистика – возраст, баллы, интересы, рекомендованная карьера, перспективы заработка. Все аккуратно отпечатано на белом листе бумаги с гербом Портленда. Ну хоть Эндрю Маркуса там нет. Мне знакомо только одно имя – Крис Макдоннел. Это рыжий парень с торчащими, как у кролика, зубами. Я знаю его только потому, что однажды в прошлом году, когда я играла с Грейси на улице, он начал дразнить нас «тормоз и сиротка». Я, даже не задумываясь, что делаю, подняла с земли камень, развернулась и бросила его в сторону Макдоннелла. И попала в голову. В одну секунду его глаза съехались к переносице и разъехались в стороны. Он поднес руку к голове, а когда убрал, пальцы у него были в крови. Я потом несколько дней боялась выйти из дома, я боялась, что меня арестуют и бросят в «Крипту». Мистер Макдоннел – владелец мастерской техобслуживания и плюс к этому волонтер-регулятор. Я была уверена, что после того, что я сделала с его сыном, он обязательно на меня донесет.

Крис Макдоннел. Финнис Джонстон. Эдвард Ванг. Брайан Шарфф. Я смотрю на эти имена так долго, что буквы начинают меняться местами и список превращается в какую-то тарабарщину.

В середине июля за семь недель до процедуры приходит пора принять решение. Я расставляю кандидатов в произвольном порядке и присваиваю им номера – первый Джонстон, второй Макдоннел, третий Шарфф, четвертый Ванг. Ребята тоже пронумеруют кандидатуры в своих списках, а уж эвалуаторы постараются свести все к оптимальному результату.

Через два дня приходит официальное уведомление – я проведу остаток жизни с Брайаном Шарффом. Его хобби – «смотреть новости» и «фэнтези-бейсбол», он планирует работать в «гильдии электриков» и может рассчитывать на «зарплату сорок пять тысяч долларов», которой должно хватить на «содержание двух-трех детей». Мы обручимся осенью, перед моим поступлением в региональный колледж Портленда, и поженимся, когда я его закончу.

По ночам я сплю без снов. Дни провожу как в тумане.

12

За десятилетия до того, как разработана процедура исцеления, болезнь стала настолько опасна и получила такое широкое распространение, что уже крайне редко можно было встретить молодого человека, который бы до своего совершеннолетия не переболел делириа нервоза в той или иной форме (см. «Статистические данные: эпоха до границ»). Многие ученые полагают, что само общество до исцеления было отражением болезни – его характерными чертами были раздробленность, хаос и нестабильность… Почти половина браков распадалась… Резко возросла смертность из-за употребления наркотиков и алкоголя.

Люди жаждали избавления от болезни и защиты от нее. Многие начали экспериментировать с народными средствами, которые сами по себе были смертельно опасны, из обычных лекарств от простуды синтезировали вызывающие привыкание и часто приводящие к смертельному исходу препараты (см. «Народная медицина на протяжении веков»).

Открытие процедуры исцеления приписывают Кормаку Т. Холмсу, неврологу и члену первого Консорциума новых ученых. Холмс один из первых апостолов Новой религии – учения о Боге, науке и порядке. Кормак Т. Холмс был канонизирован, его тело бальзамировали, оно выставлено в Мемориале святых, Вашингтон, округ Колумбия (см. фото, с. 210–212).

Э. Д. Томпсон. Краткая история Соединенных Штатов Америки. Раздел «До границы», с. 121

Жарким вечером в конце июля я возвращаюсь домой из «Стоп-энд-сейв» и слышу, как кто-то окликает меня по имени. Я поворачиваюсь и вижу, что ко мне вверх по склону холма бежит трусцой Хана.

– Так, значит? – спрашивает она, поравнявшись со мной. – Теперь ты просто проходишь мимо?

В ее голосе явно слышна обида, что странно.

– Я тебя не заметила, – оправдываюсь я.

И это правда. Я устала. Сегодня в магазине была инвентаризация, я снимала с полок и ставила обратно упаковки с памперсами, консервы, рулоны туалетной бумаги, считала и пересчитывала товар. Руки болят, а когда закрываю глаза, вижу бесконечные штрихкоды. Я так вымоталась, что даже не стесняюсь идти по улице в перепачканной футболке с трафаретом «Стоп-энд-сейв», которая к тому же размеров на десять больше моего.

Хана смотрит в сторону и кусает губу. Мы не разговаривали с той ночной вечеринки, и я отчаянно пытаюсь подыскать какие-нибудь подходящие для нашей встречи слова. Трудно поверить, что она была моей лучшей подругой, мы могли целый день провести вместе и нам всегда было о чем поговорить; порой, когда я возвращалась от Ханы домой, у меня горло болело от смеха. А теперь между нами как будто стеклянная стена, невидимая, но непроницаемая. Наконец я нахожу, что сказать.

– Я получила список кандидатов.

– Почему ты мне не перезвонила? – одновременно со мной спрашивает Хана.

Мы обе замолкаем, а потом снова говорим хором.

Я:

– Ты мне звонила?

Хана:

– Ты уже дала согласие?

– Ты первая, – уступаю я.

Как ни странно, но видно, что Хана чувствует себя некомфортно. Она смотрит на небо, потом на малыша в купальном костюме на другой стороне улицы, на двух мужчин, которые грузят ведра в грузовик, смотрит на что угодно, только не на меня.

– Вообще-то я оставила тебе три сообщения.

– Я не получала никаких сообщений, – скорее говорю я, и сердце мое начинает учащенно биться.

Неделями я злилась на Хану из-за того, что она не пыталась со мной связаться после той вечеринки. Я злилась, и мне было обидно. Но я сказала себе, что так даже лучше – Хана переменилась и теперь ей, вероятно, не о чем со мной говорить.

Хана смотрит на меня, как будто сомневается в том, что я говорю правду.

– Кэрол не сказала тебе, что я звонила?

– Нет, клянусь.

У меня словно гора падает с плеч, и я смеюсь. В эту секунду я понимаю, как сильно соскучилась по Хане. Даже когда она на меня злится, она единственная общается со мной по собственной воле, а не из чувства долга или ответственности перед семьей и всего прочего, что в руководстве «Ббс» считается таким важным. Все остальные в моей жизни – тетя Кэрол, кузины, девочки из школы, даже Рейчел – уделяют мне свое время только потому, что так надо.

– Честное слово, я понятия не имела, что ты звонила.

Однако Хана не смеется, она хмурится.

– Не волнуйся. Это пустяки.

– Послушай, Хана…

Но она меня перебивает:

– Я же сказала – пустяки.

Хана скрестила руки на груди и пожимает плечами. Я не знаю, поверила она мне или нет, но в одном я уверена – в итоге все изменилось. Счастливого воссоединения подруг не будет.

– Так тебе подобрали пару? – вежливо, даже немного формально спрашивает Хана.

Я решаю отвечать таким же тоном.

– Брайан Шарфф. Я дала согласие. А ты?

Хана кивает. У нее дергается уголок рта. Почти незаметно.

– Фред Харгроув.

– Харгроув? Однофамилец мэра?

– Его сын, – уточняет Хана и снова смотрит в сторону.

– Ух ты! Поздравляю.

Я не в силах скрыть, что эта новость произвела на меня впечатление. Хана, должно быть, сразила всех эвалуаторов. Хотя это и неудивительно.

– Да уж, повезло.

Голос Ханы абсолютно ничего не выражает. Я не понимаю ее сарказма, ведь сознает она это или нет, ей действительно повезло.

Вот оно – мы стоим рядом на раскаленном от солнца асфальте, но с таким же успехом могли бы быть в тысяче миль друг от друга.

«Если стартовали по-разному, то и финишируете по-разному».

Эту старую пословицу любит повторять тетя Кэрол. До сих пор я не понимала, насколько это верно.

Видимо, поэтому тетя и не передала мне, что Хана звонила. Три телефонных звонка трудно забыть, а тетя очень аккуратна в таких вопросах. Может, она решила приблизить неизбежное, подтолкнуть нас с Ханой к финалу наших отношений. Она знает, что после процедуры наше с Ханой прошлое, наша общая история уже не будут иметь такого значения. Однажды наши воспоминания поблекнут, и у нас уже не останется ничего общего. Вероятно, тетя пыталась меня защитить. По-своему.

Нет смысла предъявлять ей претензии. Она не станет ничего отрицать, просто посмотрит на меня пустыми глазами и процитирует какую-нибудь истину из руководства «Ббс».

«Чувства преходящи. Время не ждет никого, но путь ждет человека, чтобы он его прошел».

– Домой идешь?

Хана по-прежнему смотрит на меня как на незнакомого человека.

– Ага. Решила, что лучше мне спрятаться, пока никто не ослеп от такой красоты, – я показываю на свою футболку.

На лице Ханы мелькает тень улыбки.

– Я пойду с тобой, – говорит она, и это меня удивляет.

Какое-то время мы идем молча. До моего дома не так далеко, и я боюсь, что мы так всю дорогу и промолчим. Я не припомню, чтобы Хана была такой тихой, и это действует мне на нервы.

– Ты откуда идешь? – спрашиваю я, просто чтобы не молчать.

Хана вздрагивает, как будто я вернула ее из сна в реальность.

– Из Ист-Энда. Загораю строго по расписанию. Она подносит свою руку к моей. Рука Ханы раз в семь темнее, на моей только веснушек после зимы стало побольше.

– А ты нет, как я понимаю?

На этот раз улыбка Ханы настоящая.

– В общем, нет. Я почти не ходила на пляж.

Я краснею и злюсь на себя за это, но Хана ничего не замечает, а если и замечает, то не показывает этого.

– Знаю, я тебя там не нашла.

Я искоса поглядываю на Хану.

– Ты меня искала?

Хана закатывает глаза, меня радует, что она начинает вести себя как раньше.

– Ну, не прямо так чтобы искала. Просто была там несколько раз, но тебя не видела.

– Я много работаю.

О том, что вообще-то много работаю, чтобы не было времени ходить на пляж, я не упоминаю.

– Бегаешь?

– Нет, слишком жарко.

– Ага, я тоже. Решила сделать перерыв до осени.

Дальше мы идем молча, потом Хана наклоняет голову и, прищурившись, смотрит на меня:

– Ну а что еще?

Ее вопрос застает меня врасплох.

– Что значит «еще»?

– То и значит. Я спрашиваю, а что кроме работы? Лина, брось, ты что, забыла? Это же наше последнее лето. Можно делать, что хочешь, никакой ответственности перед обществом и прочей положительной ерунды. Так чем ты занималась все это время? Где была?

– Я… ничем. Ничем таким не занималась.

Это самое главное – не высовываться и не влипать в истории. Все правильно, но мне почему-то становится грустно. Количество летних дней стремительно сокращается, а у меня даже не было возможности повеселиться. Скоро август, еще пять недель – и задует ветер, а листья по краям прихватит золотом.

– А ты? – спрашиваю я. – Хорошо проводишь лето?

– Как обычно, – Хана пожимает плечами. – Много хожу на пляж, это я уже говорила. Иногда сижу с детьми Фаррелов.

– Правда?

Я морщу нос – Хана не особенно любит детей. Она говорит, что они противные и прилипчивые, как леденцы «Джолли рэнчер», если долго пролежат в кармане.

– Приходится, – Хана кривится, – родители решили, что мне необходимо «приобрести навыки ведения домашнего хозяйства». Такая вот хрень. Знаешь, они заставляют меня планировать бюджет. Как будто, если я смогу рассчитать, как потратить шестьдесят долларов за неделю, это научит меня платить по счетам, я стану ответственной и все в таком духе.

– Зачем? Не похоже, что тебе когда-нибудь придется рассчитывать бюджет на неделю.

Я не хотела, чтобы мое замечание прозвучало язвительно, но что поделать – нас ждет разное будущее, и это отдаляет нас друг от друга.

Дальше мы идем молча. Хана смотрит в сторону и щурится от солнца. Может, я просто не в духе, оттого что лето так быстро проходит? Но в голове начинают быстро мелькать яркие картинки из прошлого, как будто кто-то перетасовывает карты. Хана распахивает дверь в туалет в тот первый день во втором классе, она скрещивает руки на груди и, не задумываясь, спрашивает: «Это из-за твоей мамы?» Мне разрешили переночевать у Ханы, мы не спим, представляем, что нам в женихи выберут каких-нибудь удивительных, фантастических мужчин, например президента Соединенных Штатов или звезд кино, и хихикаем. Мы бежим бок о бок, и наши ноги в унисон, как бьются наши сердца, отталкиваются от тротуара. Занимаемся бодисерфингом на пляже, а по пути домой покупаем рожки с тремя шариками мороженого и спорим, какое вкуснее – ванильное или шоколадное.

Лучшие подруги в течение десяти лет, и на всем этом поставит крест кончик скальпеля, лазерный луч, пропущенный через мозг, и взмах хирургического ножа. Наша история, все, что она для нас значит, будет отрезана, исчезнет, как отпущенный в небо воздушный шарик. Через два года, даже раньше – через два месяца, встретившись на улице, мы только кивнем друг другу и пойдем дальше, каждая своей дорогой – два разных человека, два разных мира, две звезды на разных орбитах, между которыми тысячи миль черного безвоздушного пространства.

Правительство разделяет людей не по тому признаку. Нас надо ограждать от тех, кто в конце концов нас оставит, от людей, которые уйдут и забудут о нас.

– А ты помнишь наши планы на это лето? – вдруг спрашивает Хана. Наверное, она тоже почувствовала ностальгию. – Помнишь, что мы собирались сделать под занавес?

– Прокрасться в бассейн «Спенсер преп», – ни секунды не раздумывая, говорю я.

– И поплавать там в одном белье, – заканчивает Хана.

Мне становится весело.

– Перелезть через ограду фермы Черрихилл…

– …и пить кленовый сироп прямо из бочек.

– Пробежать весь путь от Холма до Старого аэропорта.

– Проехать на великах до Суисайд-Пойнта.

– Попробовать найти канатные качели, про которые нам рассказывала Сара Миллер. Те, что над Фор-ривер.

– Пройти без билета в кино и посмотреть четыре сеанса подряд.

– Одолеть мороженое «Хобгоблин» в «Мэй».

Теперь уже я улыбаюсь во весь рот, и Хана тоже. Я начинаю цитировать рекламу:

– «Гигантские порции для нечеловеческого аппетита. Тринадцать шариков, взбитые сливки, горячая сливочная помадка.

Хана подхватывает:

– …и все мыслимые присыпки и сиропы, которые смогут проглотить ваши маленькие монстры!»

Мы обе хохочем. Этот рекламный плакат мы читали, наверное, тысячу раз и собирались организовать второй штурм «Хобгоблина». Первая попытка состоялась в четвертом классе, тогда Хана настояла на походе в «Мэй» и взяла меня с собой. Остаток вечера мы катались по полу у нее в туалете, а ведь съели всего по семь шариков из тринадцати.

Вот и моя улица. Посреди дороги детишки играют в некое подобие футбола – вместо мяча они гоняют по асфальту консервную банку. Их загорелые тела блестят от пота. Я замечаю среди игроков Дженни. Какая-то девочка пытается локтем отпихнуть ее со своего пути, Дженни разворачивается и толкает девчонку на землю. Девчонка начинает реветь, но, даже когда ее рев превращается в пронзительный вой сирены, никто не выглядывает из ближайших домов, только занавеска колыхнулась в одном окне.

Мне безумно хочется удержаться на волне хорошего настроения, хочется снова наладить отношения с Ханой, пусть ненадолго, только до конца лета.

– Послушай, Хана… – У меня перехватило горло, я еле-еле выдавливаю из себя слова и нервничаю, почти как на эвалуации. – Сегодня вечером в парке показывают «Дефективного полицейского» с Майклом Винном. Двойной сеанс. Можем пойти, если хочешь.

Этот фильм мы с Ханой любим еще с детства, он о детективе, который на самом деле бестолковый, и его преданном псе. В итоге именно пес всегда раскрывает преступление. Главную роль переиграли многие актеры, но наш любимчик – Майкл Винн. Маленькими мы молили Бога, чтобы нам его выбрали в женихи.

– Сегодня? – Улыбка замирает на лице Ханы, а у меня сводит желудок.

«Дура, какая дура, – думаю я про себя, – это все равно ничего не изменит».

– Если не хочешь, ничего страшного. Все нормально. Просто подумала, что можно сходить, – тороплюсь сказать я и отвожу глаза в сторону, чтобы Хана не заметила, как я разочарована.

– Да нет… То есть я бы с удовольствием, но… – Хана делает глубокий вдох сквозь зубы, а я злюсь из-за того, что мы обе чувствуем неловкость. – Я сегодня иду на одну вечеринку… как тогда, – говорит она и быстро поправляется: – Мы с Анжеликой Марстон идем на вечеринку.

У меня такое ощущение, как будто меня выпотрошили. Поразительно, что способны сделать с тобой слова, они могут разорвать твои внутренности в клочья. «Слово не палка, костей не поломает» – что за дурацкая пословица!

– С каких пор Анжелика Марстон стала твоей подругой?

Ну вот, снова. Я не хотела, но получается, что я ною, как младшая сестра, которую не принимают в игру. От злости на себя я кусаю губу и отворачиваюсь.

– Вообще-то она не такая плохая, – мягко говорит Хана.

По ее голосу я чувствую, что ей меня жаль, а это хуже всего. Я бы скорее обрадовалась, если бы мы накричали друг на друга, как тогда у нее дома. Так было бы гораздо лучше, чем эта ее деликатная интонация, лучше, чем ходить на цыпочках кругами, лишь бы не задеть чувства друг друга.

– И она не зануда, просто замкнутая.

Анжелика Марстон последний год училась в третьем классе старшей школы. Хана всегда смеялась над тем, как она носит форму. Всегда такая наглаженная, чистенькая, воротничок лежит симметрично и застегнут на все пуговицы, а юбка строго до колена. Хана говорила, что Анжелика так несет свою задницу, потому что ее папаша – большой ученый в лабораториях. Анжелика действительно ходила прямо и осторожно, как будто у нее запор.

– Ты вроде ее терпеть не могла, – не удерживаюсь я.

Кажется, слова, прежде чем выскочить из меня, перестали спрашивать разрешения у мозга.

– Не терпеть не могла, а не знала, – Хана говорит таким тоном, как будто пытается объяснить двухлетнему ребенку, что дважды два – четыре. – Я всегда думала, что она зануда. Из-за ее формы, понимаешь? Но она так себя ведет из-за родителей. Они страшно строгие, пылинки с нее сдувают и дышать не дают. Она совсем не такая. Она… она другая.

Кажется, это слово целую секунду вибрирует в воздухе. «Другая». Перед моими глазами на мгновение возникает картинка: Хана с Анжеликой крадутся по улицам после комендантского часа, они держатся за руки и стараются не смеяться в голос. Анжелика бесстрашная, красивая и веселая, точно такая, как Хана. Я гоню картинку прочь из моего сознания.

Один из «футболистов» со всей силы бьет по консервной банке, банка с дребезгом проносится между двух помятых урн, которые изображают штанги ворот. Гол. Половина детворы радостно скачет, вторая половина, включая Дженни, яростно жестикулирует и кричит что-то про офсайд.

И в этот момент впервые мне приходит в голову, насколько убогой должна казаться эта улица для Ханы. Прижавшиеся друг к другу дома, половина окон без подоконников, просевшие, как старый матрас, ступеньки – все это так не похоже на чистенькие, тихие улицы Уэст-Энда с блестящими машинами, воротами и живой изгородью вокруг домов.