Текст книги "Лазоревый грех"

Автор книги: Лорел Кей Гамильтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Он наморщил лоб:

– Поглощенной – я знаю это слово, но не понимаю, какой смысл ты в него вкладываешь.

– Ты не боишься, что будешь хотеть кого-то из них так сильно, что отдашь за это все на свете?

– Ты о вампирах или вообще о людях?

Я опустила подбородок на колени:

– Конечно, о вампирах.

– Нет, не только о вампирах. Ты боишься хотеть полностью кого бы то ни было. Я прав?

– Не понимаю, о чем ты, – сказала я, не глядя на него. Он отодвинул мне волосы за ухо, но они слишком густые и упрямые, чтобы там остаться.

– Не ври дяде Джейсону. Ты говорила не только о вампирах.

Я посмотрела на него, обнимая прижатые к груди колени.

– Может быть, но смысл тот же. Я не хочу хотеть кого-нибудь так, чтобы если этого кого-нибудь со мной не будет, я умру.

По его лицу пробежало выражение, которого я не поняла.

– Ты боишься любить кого-то больше, чем саму жизнь?

– Да.

Он улыбнулся – ласково и чуть грустно.

– Я бы отдал какую-нибудь из не слишком излюбленных частей моего тела за женщину, которой я был бы так же дорог, как тебе Натэниел.

Я стала было возражать, что я не люблю Натэниела.

Джейсон приложил мне палец к губам:

– Постой. Я знаю, что ты не отдала себя Натэниелу сердцем и душой, но разве ты кому-нибудь вообще себя сердцем и душой отдавала?

Я отвернулась, потому что видеть это терпеливое и взрослое выражение в глазах Джейсона было мне как минимум не по душе. А он продолжал говорить:

– Одна из моих целей в жизни – это найти такую женщину, которая будет смотреть на меня, как ты смотришь на Жан-Клода. Как ты и Жан-Клод смотрите на Ашера. Как ты смотришь на Натэниела. Или как он на тебя.

– Ты не включил в список Мику.

– Вам с ним так уютно, как не бывает ни с кем другим, но эта уютность берется за счет чего-то другого.

– Чего именно?

– Не знаю. Никогда не был влюблен, так что откуда мне знать?

– Так что, я не влюблена в Мику?

– На этот вопрос отвечать не мне.

– Я не могу любить четырех мужчин сразу.

– Почему нет?

Я посмотрела на него.

– Правилами не запрещается, – добавил он.

– Это было бы смешно, – сказала я.

– Ты сопротивлялась Жан-Клоду, потому что его боялась. Потом появился Ричард, и ты, я думаю, его любила, по-настоящему любила, и это тебя пугало, а потому ты отступила. Ты встречалась с обоими, как я думаю, чтобы не влюбиться ни в кого из них.

– Неправда!

– В самом деле?

– С самого начала Жан-Клод сказал, что убьет Ричарда, если ему не будет дан шанс тоже за мной ухаживать.

– И почему ты тогда его просто не убила? Ты не выносишь ультиматумов, почему же ты стерпела этот?

На это у меня не было ответа. Удовлетворительного ответа.

– Ричард отдаляется, уходит в собственные страхи и переживания, и тут открывается более широкое поле для Жан-Клода. Потом вдруг у тебя в койке оказывается Натэниел. Я знаю, знаю, он твой pomme de sang, твой домашний леопард, но все же интересно сопоставить времена.

Я хотела ему сказать, чтобы замолчал, что хватит, но он продолжал говорить. Никогда не думала раньше, что Джейсон может быть таким безжалостным.

– Где-то посреди всего этого на радаре возникает Ашер – может, из старых воспоминаний Жан-Клода, а может, и нет. Но тебя, чем бы это ни было вызвано, к нему тянет, а он так полон гнева, что угрозы не представляет. И еще он почти так же полон отвращения к себе, как Ричард. А Ричард как раз уходит – на этот раз по-настоящему. У тебя остаются Жан-Клод и Натэниел, но Натэниел недостаточно романтичная фигура, чтобы удержать Жан-Клода, так вот – есть Мика. Как с неба свалился, тут же возникает желание, тут же совместная жизнь. У тебя есть Мика, и вновь Жан-Клоду приходится тебя с кем-то делить, и ты снова в безопасности. Ты не влюбишься до безумия ни в Жан-Клода, ни в кого бы то ни было, потому что твой мир разделен на части. Ни одному мужчине он не принадлежит целиком, и ни один мужчина не может разбить сразу весь твой мир.

Я вылезла из кровати, подоткнув простыню, как халат. Вдруг мне не захотелось быть голой перед Джейсоном.

– Я думал, что это совпадения, и так оно было и не было. Тебя ужасает перспектива принадлежать кому-то одному?

Я покачала головой:

– Нет, Джейсон. Перспектива хотеть принадлежать кому-то одному.

– Но почему? Почему тебя так это пугает? Почти любой человек всю свою жизнь проводит в этом желании. Я, например.

– Я любила одного человека всем сердцем, и он его растоптал.

– Ради Бога, только не вспоминай своего жениха из колледжа. Это было сто лет назад, и он был мудак. Нельзя всю жизнь лелеять это мрачное воспоминание.

Я стояла в ногах кровати, завернувшись в простыню. Мне было холодно, и температура воздуха была тут ни при чем.

– Не только в этом дело, – сказала я тихо.

– А в чем?

Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула.

– Всем сердцем и всей душой я любила свою мать. Она была весь мой мир. Она умерла, и я чуть не погибла. – Я вспомнила все его слова, и не могла с ними спорить, и не могла притвориться, что все это не по адресу. – И никогда больше, Джейсон, я не хочу вкладывать весь свой мир в руки одного человека. Если он умрет, я умру с ним.

– Так что ты каждому частицу себя недодаешь.

– Нет, – ответила я, – я частицу себя оставляю для себя самой. Никто не получит меня всю, Джейсон, никто, кроме меня.

Он покачал головой:

– Значит, Жан-Клод получает секс, но не кровь. Натэниел получает близость, но не совокупление. Ашер – кровь, но не совокупление. Мика – близость и совокупление. Что же ты недодаешь ему?

– Я его еще не люблю.

– Врешь.

– Я его хочу, но еще не люблю.

– А Ричард? Что ты недодаешь ему?

Я стояла, обернутая в эту чертову простыню, и чувствовала, как мир откатывается куда-то далеко, превращаясь в маленький кричащий ком.

– Ничего. Я от него ничего не придержала, и он дал мне пенделя под зад.

Джейсон посидел еще секунду, потом слез с кровати. Наверное, хотел меня обнять, утешить.

Я подняла руку, останавливая его.

– Если ты меня сейчас обнимешь, я разревусь, а Ричард уже получил от меня все те слезы, которые причитаются на его долю.

– Извини, Анита.

– Это не твоя вина.

– Да, но и не мое дело. У меня не было права устраивать тебе сеанс психоанализа.

– Ты просто завидуешь, – сказала я, стараясь говорить легко и шутливо. Это не получилось.

– Чему завидую?

– Тому, что столько есть людей, с которыми я могла бы быть в любви, если бы отдала этот последний дюйм.

Он снова сел на край кровати.

– Ты права. Черт тебя побери, но ты права. Я завидую, но я не хотел тебе делать больно. Я просто не понимал до того момента, когда ты сказала, что боишься быть поглощенной. Я бы хотел, чтобы меня поглотили, Анита. Чтобы кто-то меня сжег.

– Романтик ты.

– У тебя это слово звучит как ругательное.

– Нет, просто бесполезное. – Я направилась к двери. – Я пошла мыться, ты можешь занять душ наверху.

Джейсон окликнул меня, но я не остановилась. На сегодня норма бесед под одеялом у меня исчерпана.

Глава 25

Мне нравится новый душ, который у меня в главной ванной на нижнем этаже. Один из городских медведей-оборотней оказался водопроводчиком. Цену все равно пришлось заплатить полную, но зато он не задавал дурацких вопросов насчет устройства удобств. Я люблю хорошую ванну, когда обстоятельства требуют, но в душе я фанат душа – извините за каламбур.

Я включила воду на полную мощность, чтобы струи колотили меня по шее, по голове, по плечам. Меня не грызла совесть за секс с Джейсоном, и это, наверное, было нехорошо, но не чувствовала я себя грешницей. Может быть, потому, что для него это был просто новый способ проявить обо мне заботу. А вот разговор после никак не давал мне покоя. Горькая эмоциональная правда грызла меня сильнее, чем секс с человеком, которого я не люблю. Наверное, это показатель, насколько далеко свалилась я в колодец морального разложения.

Я стояла в горячей воде, и пар плавал на фоне стеклянных дверей кабинки, и я была счастлива, что мое сердце не принадлежит никому. Оно, черт меня побери, мое, и я его так и собираюсь сохранить одним куском. Ричард что-то во мне сломал, какой-то последний кусочек, который все еще пытался придерживаться романтического взгляда на любовь. Он ушел, бросил меня, потому что для него я недостаточно человек. Мой жених в колледже бросил меня, потому что я не была достаточно белой для его матери. Моя мачеха Джудит никогда не давала мне забыть, что я маленькая и смуглая, а она и ее дети от моего отца высокие, белокурые и голубоглазые. Сколько живу, столько мне люди тычут в нос то, что я не могу переменить. Так шли бы они все на что-нибудь.

Я сидела на дне кабины, хотя и не собиралась. Я не собиралась сжиматься в комочек, прятаться. И почему я всегда гоняюсь за любовью людей, которым мало того, что я собой представляю? Есть многие другие, которые хотят меня такой, как я есть, – низенькую, смуглую, кровавую, набитую метафизической дрянью. Люди, которые любят меня такой, какая я есть.

К сожалению, я в это число не вхожу.

В дверь постучали, и я поняла, что стучат уже довольно давно. Я всегда запираю дверь в ванной – по привычке.

Прикрутив воду, чтобы было слышно, я спросила:

– Кто там?

– Анита, это Джемиль, мне нужно войти.

– Зачем?

В одном этом слове была целая вселенная подозрений. Если бы причина была не такой, которая вызовет у меня отрицание, он бы ее сразу назвал.

Я услыхала, как он вздохнул за дверью.

– С Ричардом плохо. Нужна большая ванна.

– Нет, – сказала я, отключила воду и потянулась за большим полотенцем.

– Анита, после того, как стая продала дом Райны, у нас не осталось емкости, в которой можно было бы отмокать ему и членам стаи. Я его обнаружил без сознания на полу у него в спальне, и он холоден как лед.

Я обернула мокрые волосы маленьким полотенцем.

– Сюда ты его не принесешь, Джемиль. Должно найтись другое место. Жан-Клод тебе позволит воспользоваться ванной у него дома.

– Анита, он ледяной. Если мы его в ближайшее время не отогреем, не знаю, что будет.

Я прислонилась головой к двери.

– Ты хочешь сказать, что он умрет?

– Я хочу сказать, что не знаю. Я никогда не видел ни одного вервольфа в таком плохом состоянии при отсутствии видимой раны. И я не знаю, что с ним.

А я, к несчастью, знала. Белль кормила своих людей не только от меня, она и от Ричарда их кормила. Я сегодня об этом уже думала, но мне даже в голову не пришло, что он не позволит своей стае быть с ним рядом, чтобы укрепить себя общей энергией. Я не знала, что он просто даст себе умереть. Ведь до того, как стало так плохо, он должен был почувствовать, что здесь что-то не так.

– Он позвал тебя на помощь? – спросила я, все еще прислонившись к двери.

– Нет, мне нужно было к нему по делам стаи, и я хотел найти его в школе, но там сказали, что он заболел. Я позвонил ему домой – никто не ответил. Анита, пожалуйста, впусти нас.

Мать твою так, этак и еще раз так. Я не могла поверить, что мне придется это сделать. Мужчина, который разбил мое сердце, назвал меня монстром, будет отмокать в моей ванне бог знает сколько времени?

Я отперла дверь и спряталась за ней, чтобы меня не видели. И чтобы я не видела.

Джемиль протиснулся, держа на руках Ричарда. Не вес ему мешал – он бы мог одной рукой поднять все, что было здесь в ванной, – но Ричард был очень широк в плечах, а Джемиль и сам не маленький.

Я попыталась не смотреть на них обоих, только краем глаза увидела косички Джемиля с вплетенными ярко-красными бусинами. Рубашка была красной им под цвет, пиджак – синий. Времени увидеть, подходят ли брюки по цвету к пиджаку, у меня не было. Я просто пошла к двери, прижимая к себе полотенце.

– Можешь включить мне воду, Анита? – спросил Джемиль.

– Нет, – ответила я и исчезла.

Глава 26

Я оделась. Не могла вспомнить, успела я намылить волосы шампунем или только смочила их, да и все равно мне было. Лицо Ричарда горело у меня в памяти. Закрытые глаза, безупречная квадратная челюсть с ямочкой. Но не было разлива великолепных волос по плечам. Эти чудесные волосы были каштановые с проблесками золота и меди, и они почти горели на солнце. Он отрезал волосы. Отрезал волосы.

Я помнила их на ощупь, шелковое прикосновение их к моему телу, как они рассыпались вокруг лица Ричарда, когда он поднимался надо мной. Помню Ричарда, лежащего подо мной, и волосы его облаком на подушке, и глаза его не видят, а тело вбивается в мое.

Я сидела на кровати и плакала, когда в дверь постучали. Джинсы я уже надела, но сверху на мне был только лифчик.

– Минутку!

Я натянула красную футболку поверх черных джинсов и хотела уже сказать «войдите», как сообразила, что это может быть Ричард. Вряд ли, поскольку он еще несколько минут назад был без сознания, но рисковать я не могу.

– Кто там?

– Натэниел.

– Входи.

Я протерла глаза, прислонилась спиной к двери, глядя на наплечную кобуру и гадая, куда я могла засунуть ремень. Его же надо продеть в лямки кобуры. Куда я его, к черту, сунула?

– Звонят из полиции, – сказал Натэниел.

Я только замотала головой:

– Портупею не могу найти.

– Я ее найду, – сказал он.

По его голосу я поняла, что он уже в комнате. Как он прошел, я не слышала. Будто я не все слышу, что-то пропадает.

– Что со мной?

Вообще-то я не хотела произносить это вслух.

– Здесь Ричард, – ответил Натэниел, будто это все объясняло.

Я все мотала головой, пытаясь пальцами причесать мокрые волосы. Они перепутались. Я не мыла их шампунем, тем более ополаскивателем. Высохнут – будет воронье гнездо.

– А, черт!

Он тронул меня за плечо, и я отдернулась.

– Нет. Не надо со мной сейчас ласково. Иначе я разревусь.

– Если я буду с тобой груб, тебе будет легче?

Вопрос был настолько странный, что я обернулась к нему. Он все еще был в тех же шортах, в которых вышел из комнаты, но косу расплел и расчесал волосы блестящим темно-рыжим занавесом. Лучики солнца играли в них. Я знала, каковы на ощупь эти волосы, когда струятся по моему телу. Такие густые, такие тяжелые, что звучали, стекая по телу, как сухая вода. Я всегда отказывала себе во всем, что мог предложить Натэниел. Я всегда отступала перед перспективой насладиться им целиком. Меня преследовали слова Джейсона – насчет того, что я никому не отдаю себя полностью. От Натэниела я утаивала приличные куски. От него я прятала куда больше, чем от других мужчин, потому что не верила, что смогу его удержать. Когда я возьму ardeur под контроль, мне не нужен будет pomme de sang каждый день. Когда я смогу питать ardeur на расстоянии, как Жан-Клод, я обойдусь без pomme de sang. Обойдусь ли?

У него был встревоженный вид.

– Анита, что с тобой?

Я замотала головой.

Он шагнул ко мне, и от этого легкого движения его волосы завихрились на плече. Он небрежно мотнул головой, отправляя их за спину.

Мне пришлось закрыть глаза и сосредоточиться только на дыхании. Я не заплачу. Не заплачу, так всех и еще раз так. Каждый раз, когда я думала, что уже пролила последние слезы по Ричарду, оказывалось, что я ошибаюсь. Каждый раз, когда я думала, что он не найдет нового способа заставить меня плакать, он его находил. Ничто не превращается в ненависть настолько жгучую, как бывшая любовь.

Я открыла глаза и увидела Натэниела на расстоянии вытянутой руки. Я смотрела в эти полные сочувствия сиреневые глаза, в нежное заботливое лицо, и ненавидела его. Не знаю почему. Но ненавидела будь здоров. За то, что он не кое-кто другой. За то, что у него волосы до колен. Ненавидела, потому что я его не любила. Или за то, что любила. Но не так, как Ричарда. Ричарда я ненавидела, а он меня. В этот миг своей жизни я ненавидела всех, всех и все, а больше всех – себя.

– Мы уезжаем, – сказала я.

– Что? – нахмурился он.

– Ты, я, Джейсон, все мы отсюда уезжаем. Все равно я должна закинуть Джейсона в «Цирк» до того, как Жан-Клод проснется. Пакуем сумку, а дом оставляем Ричарду.

Натэниел вытаращил глаза:

– То есть мы покидаем дом на все время, что здесь будет Ричард?

Я закивала, может быть, слишком быстро, может быть, слишком часто. Но у меня есть план, и я его держалась.

– Что скажет Мика?

Я мотнула головой:

– Может приехать к нам в «Цирк проклятых». Натэниел секунду на меня посмотрел, потом пожал плечами:

– Сколько он здесь пробудет?

– Не знаю, – ответила я и отвела взгляд. Он не возражал, не стал обвинять меня в трусости. Он просто держался фактов: мы уезжаем. На сколько?

– Я запакуюсь на пару дней. Если нам понадобится еще что-нибудь, я съезжу.

– Так и сделай, – сказала я.

Он пошел к двери, оставив меня озираться в комнате.

– Твой ремень в ногах кровати.

Это заставило меня на него взглянуть. Что-то было в его глазах более взрослое, что заставило меня поежиться и отвернуться, но я уже и так убегала от Ричарда и одновременно убегать еще от чего-нибудь не могла. Не больше одного акта крайней трусости в день – иначе мое самолюбие не выдержит.

– Спасибо, – сказала я слишком тихо, слишком хрипло, слишком еще как-то.

– Тебе тоже собрать сумку? – спросил он с ничего не выражающим лицом, будто сообразил, что сейчас любое выражение меня ранит.

– Я могу собраться.

– Я могу собрать вещи для нас обоих, Анита, это не проблема.

Я стала было спорить, но остановилась. Последние двадцать минут я искала портупею, мимо которой прошла по меньшей мере дважды. Если я в таком состоянии стану собирать вещи, то могу нижнее белье забыть.

– Ладно.

– Что мне сказать сержанту Зебровски?

– Я с ним поговорю, пока ты будешь собираться.

Я не торопясь заправила рубашку, надела портупею и на нее – наплечную кобуру. Машинально проверила, полна ли обойма в пистолете. Я начала что-то говорить Натэниелу, этим взрослым глазам на юном лице, но мне совершенно нечего было сказать. Мы сбегаем из дому, пока Ричард не уйдет. При этом решении мне сказать было совершенно нечего.

Я оставила Натэниела и пошла на кухню взять телефон, гадая, ждет ли еще Зебровски, или его терпение кончилось раньше моего смятения мыслей.

Глава 27

Когда я вошла в кухню, трубка висела на стене, а за кухонным столом сидел Калеб. Из всех новых леопардов, которые появились, когда мы с Микой слили наши парды, он был моим наименее любимым. Хотя он был смазливым, как зазывала, в таком эмтивишном стиле. Каштановые локоны, сбритые по бокам, а на макушке – волной, искусно сброшенной на уши. Темная загорелая кожа, хотя волосы темнее. За то время, что он в городе, загар несколько сошел. Глаза темно-карие, в брови – серебряное колечко. На гладкой коже голого торса выделяется серебряное кольцо, проткнувшее пупок. И еще два новых пирсинга – в сосках крошечные серебряные гантельки. Он всегда ходил с расстегнутой верхней пуговицей джинсов и объяснял это тем, что застегнутые штаны раздражают проколотые места на животе. Я ему не верила, но так как сама я даже уши никогда не прокалывала, назвать лжецом все-таки не могла.

Он держал одну руку на чашке кофе, а другой водил по груди, перекатывая между пальцами серебряные гантельки.

– Я их вставил только две недели назад. Нравится?

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, и наплевать мне было, что это прозвучало враждебно. У меня был тяжелый день, а наличие Калеба у меня в кухне его не украшало.

– Записываю для тебя телефонограммы.

Он не среагировал на мой ворчливый вызов. Не похоже на Калеба – упустить повод пособачиться.

– Какие?

Он подал мне клочок бумаги. Лицо его было совершенно нейтрально, только мерцание в глазах так до конца и не исчезло. Оно говорило: «А у меня неприличные мысли. Про тебя».

Я медленно вдохнула и выдохнула, потом подошла взять клочок. Бумагу я узнала: стопка для записок, которые у нас возле телефона. Калеб подержал ее чуть дольше, чем нужно, чтобы я потянула, но отпустил, не сказав ничего неприятного. Впервые в жизни.

Я взглянула на записку. Почерк я не узнала, что указывало на Калеба. Неожиданно аккуратный почерк, печатными буквами.

«ВСЕ ЖИВЫ. КОГДА БУДЕТ ВРЕМЯ, ПОЗВОНИ МНЕ. ДОЛЬФ В ОТПУСКЕ НА ДВЕ НЕДЕЛИ. ЦЕЛУЮ. ЗЕБРОВСКИ».

Наверное, я подняла брови на последней фразе, потому что Калеб поспешно сказал:

– Я записал все, как этот полисмен сказал. Ничего не добавил.

– Верю. Зебровски считает себя остроумным. – Я поглядела в карие глаза Калеба. – Калеб, зачем ты здесь?

– Мика позвонил мне на сотовый и сказал, чтобы я сегодня был рядом с тобой.

Явно он не был особенно доволен таким приказом.

– Он не сказал, почему ты должен быть со мной?

– Нет, – нахмурился Калеб.

– И ты все бросил, что на сегодня наметил, и прибежал сюда со мной нянчиться просто по доброте сердечной.

Он попытался сохранить хмурое лицо, но постепенно расплылся в улыбке под стать озорным огонькам в глазах. Неприятной улыбке, будто он думал что-то про себя, и эти мысли ему очень, очень нравились.

– Мерль мне сказал, что сделает мне плохо, если я не выполню, что Мика велел.

Мерль был главным телохранителем Мики – шесть футов сплошных мышц и повадка такая, что ангел ада дважды подумает перед тем, как с ним связываться. Калеб – пять футов шесть дюймов и дохляк, никакого отношения к мышцам не имеющий.

Я не могла не улыбнуться:

– Мерль тебе и раньше угрожал, и ты не слишком его боялся.

– Это было, когда Химера был жив. Меня он любил больше, чем Мерля или Мику. Я знал, что он меня не даст в обиду, что там Мерль ни говори.

Химера – это был их прежний вожак парда. В некотором смысле он был «крестным отцом» групп оборотней. Но сейчас он был мертв, и его группы мы поделили между нашими. Для большинства из них это было облегчение, потому что Химера был сексуальный садист, серийный убийца и вообще плохой человек во всем. Но некоторые, те, что помогали ему вершить его кровавые фантазии, по нему скучали. Поскольку я вряд ли видела кого-нибудь страшнее Химеры – а видела я многое, в том числе претендентов на звание бога и тысячелетних вампиров, – я не верила тем, что тосковал по добрым старым дням. Один из них был Калеб.

– Отлично и прекрасно. Рада, что ты начал выполнять приказы как хороший солдат. Скажи Мике, когда он вернется, что я буду в «Цирке проклятых».

– Я поеду с тобой.

Он уже встал, говоря эти слова. Ботинок на нем не было, но Калеб есть Калеб – были кольца на пальцах ног.

Я покачала головой:

– Нет, ты останешься здесь и будешь принимать телефонограммы для Мики.

– Мерль выразился очень ясно. Мне положено сегодня находиться рядом с тобой – целый день.

Я нахмурилась. Мне начинала закрадываться страшная мысль.

– Ты уверен, что ни Мика, ни Мерль тебе не сказали, зачем ты должен сегодня ко мне приклеиться?

Он покачал головой, но вид у него был встревоженный. Я впервые подумала, действительно ли Мерль ограничился «разговором».

– Что тебе обещал Мерль сделать, если ты не будешь ходить за мной как тень?

– Он сказал, что все мои пирсинги вырежет ножом, а особенно самые последние.

В голосе его не было даже намека на поддразнивание. Была только безнадежность.

– Последние? Это в сосках? – спросила я.

– Нет. – Он покачал головой.

И руки его опустились к верху штанов с расстегнутой пуговицей. Он тут же расстегнул вторую.

Я подняла руку:

– Стоп, не надо. Все поняла. Ты проколол себе... там.

– Я подумал, почему нет? Ведь за пару дней заживет, а не за недели или месяцы, как у людей.

Я хотела спросить: «Больно было»? Но так как серебро жжет ликантропам кожу, то пирсоваться может только мазохист. Я одного леопарда с пирсингом спросила: почему не золото? Ответ: тело зарастает на золоте, погружает его в себя. А на серебре – нет.

– Спасибо за усердие, Калеб.

Мелькнула тень его обычной улыбки, но глаза его так и остались тревожными, испуганными.

– Я просто стараюсь делать то, что мне сказали.

Я вздохнула. Прежде всего я не ожидала, что буду сочувствовать Калебу. Черт меня побери, меньше всего мне сейчас был нужен еще один объект опеки. У меня с заботой о самой себе полно проблем.

– Ладно, только мы с Натэниелом везем сейчас Джейсона обратно в «Цирк» ко времени пробуждения Жан-Клода.

– Я с вами.

Я только глянула на него.

Тревога переросла в откровенный страх.

– Анита, прошу тебя, я знаю, что я всегда был занозой в заднице, но я буду хороший. Я ничего плохого не буду делать.

Неужто Мика послал Калеба на случай, если ardeur пробудится раньше? Я Калеба активно не любила; неужто Мика думал, что я его буду использовать таким образом? Конечно, когда я впервые увидела Мику, я тут же стала от него кормиться. И это как раз был самый первый раз, когда проснулся ardeur, и я его еще никак не контролировала.

Сейчас я это умела лучше, но мое поведение с Джейсоном показывало, что ненамного.

Ладно, насчет выбора нянек я Мике потом предъявлю претензии, а он мне, наверное, возразит: если не Калеб, то кто? На это у меня не было хорошего ответа. Черт побери, даже плохого ответа у меня не было.