Текст книги "Голова самца богомола"

Автор книги: Лия Киргетова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Потом – уже на мегаскоростном дельтаплане – пронёсся над степями Монголии. Посмотрел бы, как падают несколько небоскрёбов. Нет, много небоскрёбов.

Трахнул бы Анжелину Джоли поставив на колени, сзади бы взял на фоне развалин догорающего мегаполиса. Сзади, с её губами, нелогично, конечно. Ладно, разворачиваем Анжелину.

Пообедал бы неаполитанской пиццей, обжигающе-горячей, только что приготовленной. Винцо хорошее калифорнийское. Фуагра с яблочным пюре или малиновым соусом от какого-нибудь Бокюза.

Снова за штурвал, и досмотрел бы до конца закат над Гранд Каньоном, пролетая в метре от скал.

Офигенный секс – неважно где, но уже не с Джоли, а с маленькой горячей Евой Лонгорией – посадил бы сверху её и поскакали.

И чтобы, засыпая, знать, что завтра утром отправлюсь на сафари в Кению или Зимбабве. С предвкушением приключения засыпать.

Вернулся в реальность, открывая дверь, принёс молоко и булочки. Пей, любимая. Ешь, солнышко. Свалил бы сию секунду, но закатит истерику вдогонку, будет звонить с упрёками, знает, что могу ещё полчаса провести дома.

Такое чувство, что я сам в себя сру. И эти Авгиевы конюшни уже не разгрести.

В моей жизни, наверное, нет Событий, таких вот, с большой буквы. Может быть, потому что всё идёт естественно, не особо революционно, не через ступеньку. Смерть матери разве только – Событие. Отца – нет. Единственный момент, заставивший меня подумать о том, что у меня нет ничего по-настоящему своего, отрубивший меня от корней, зачеркнувший принадлежность к семье. Нет семьи, – думал я тогда, – а что есть? То, что я теперь должен сделать сам? Создать. Взрослый теперь, да?

Или у меня неправильные критерии События. Недозначимость всего. Для кого-то и первый секс – Событие. И повышение. И свадьба, для женщин. Рождение ребёнка. Покупка машины – Событие. Измена даже, точнее – уличение в измене, как у Женьки, приятеля. Для кого-то и шмотка или девайс. Или пожрать, блин. Событие.

Я так ничего и не сделал. С такой бессмысленной вовлечённостью делая якобы необходимое ничего каждый день.

Агнии теперь всегда недостаточно. Можно биться лбом о стену, выполнять бессмысленные условия, устраивать сюрпризы или грубо посылать – ей всегда всего недостаточно.

Её бесконечные неоправданные ожидания заставляют меня замечать, что на ней плохо сидят джинсы, что на ней – плохо.

И даже если иногда бывает хорошо, как сегодняшней ночью, то это лишь ещё отчётливее проявляет утренний облом.

Я хочу её – другую, может быть позапрошлогоднюю, может быть второго или третьего месяца срока наших отношений, может быть даже летнюю, но не это вот, не эту, реальную – уже нет, уже нет.

– Ты можешь объяснить мне в двух словах, чего ты хочешь?

– Это не имеет смысла, важно, чтобы ты хотел этого сам, – талдычит с упорством макаки, вставляющей во время интеллектуального теста для обезьян квадратную палку в круглое отверстие.

– Чего «этого»?

– Быть со мной по-настоящему. Обнять меня, например, утром, поцеловать.

– Я хочу. Я обнимаю тебя, потому что хочу.

– Нет. Потому что я тебя прошу об этом, – говорит с интонацией, вызывающей у меня зудящее напряжение от воспоминания об училках в средней школе.

Долгая пауза. Мне омерзительно скучно, огромный насос выкачивает кислород из лёгких, вытягивает серотонин и эндорфины, обесцвечивает кровь, забирает молекулы кислорода, я прикидываю, сколько времени в неделю я трачу на эти разговоры, и на кой чёрт?

– У меня есть обычные человеческие потребности, мне нужно, чтобы ты позвонил мне просто так в течение дня, написал смс. Ты сидишь в аське, ну что ты мотаешь головой? Я же вижу. Неужели трудно написать любимому человеку пару слов? Или ты не хочешь? Не хочешь, да?

Может быть, тебе уже неприятно меня трогать, так ты скажи прямо! Нет? Да?

Мне, знаешь ли, тоже не нравится выпрашивать твоё драгоценное внимание. Можно подумать, мне больше делать нечего, как клянчить подачки! Нет, ты скажи, просто скажи и всё!

Я что, прошу что-то невероятное? Луну с неба? Бриллиантовое колье? А? Всего-то пару раз в день немного тепла. Это так сложно? Раньше такого не было, ну что ты смотришь в сторону? Ты как робот!

Смотрю на два растения с незапомненным названием на полке и думаю, что у них есть невидимые уши и интимная жизнь. Интимная жизнь растений меня отвлекает и умиротворяет, даже сама фраза – «интимная жизнь растений».

Днём они растут, делают кислород, делают этот, как его, фотосинтез, а по ночам занимаются симпатичным радостным растительным сексом.

Думаю, интимная жизнь растений в этом доме страдает от наличия у них невидимых ушей. Они скукоживают тычинки и сушат свои пестики с горя. От голоса Агнии они замирают, у них пропадает эрекция.

Да. Я её не хочу уже давно. Редко хочу. Всё реже и реже. Кто хочет – это? Дорогая, давай-ка я не буду на тебя смотреть, чтоб ты треснула сейчас, милая, на фига я терплю эту хрень, да ещё в понедельник, надо не забыть проверить отчёт Санин, так, всё, изыди, изыди, демон, лучше бы она начала утро с минета, как иногда делала ещё полгода назад.

Орёт. Слышит только себя. Может быть, я недостаточно изобретателен?

Представляю: просыпается утром, топает в туалет, ощущая странное неудобство при ходьбе, останавливается и с изумлением извлекает из себя записку. Прямо оттуда. Аккуратно свёрнутую трубочку. В клеточку лист, как в школьной тетради. «Доброе утро, я очень хочу секса, перестань трахать мозг своему мужику с утра пораньше, чтобы он хорошенько отымел тебя сегодня вечером. С наилучшими пожеланиями. Твоя вагина». Не оценит, боюсь, креативчика моего.

– Почему ты не смотришь на меня, когда я с тобой разговариваю? Никогда! Оу, да! Ты бы видел сейчас свой взгляд! Тебе весело? Как ты так можешь? За что, я не понимаю, за что? Ты делаешь из меня истеричку, я не была такой раньше. Почему бы тебе не открыть свой рот и не сказать мне что-нибудь? Просто не обнять и не успокоить?

Я сама себя ненавижу уже, мне на хрен не надо ни смс твоих, ни звонков. Конечно, у тебя всегда есть дела поважнее. Я – идиотка. Ну и чёрт с тобой, смотри куда угодно, делай, что хочешь, я устала, я так устала от всего этого.

Слёзы. Снова.

Думаю, что когда бабы плачут, то представляют себя со стороны. Причем, стопудово, совсем не так, как это выглядит на самом деле.

Её картинка, наверняка, такая: хрупкие руки, тонкие пальцы, бледные щеки, грустные глаза, милая домашняя пижама; он смотрит и понимает, что снова ранил меня в самое сердце. Довёл до слёз. Надо всхлипнуть, но несильно, как бы сдерживаясь. И отвернуться, нет, лучше выйти в ванную.

Выходит.

Интересно, он понял вообще, что я заплакала? А вдруг нет? Вот теперь он не мог не услышать, как я всхлипываю. Не идёт, козёл. Всхлипнуть ещё раз, уже погромче. Посмотреться в зеркало: не покраснел ли нос.

Не слышит. Всплеск злости. Сейчас я ему устрою.

Она возвращается в комнату, плач Ярославны во мраморе, и в этот момент, вот прямо в ту секунду, когда она появляется в дверном проёме, я хочу её ударить. За то, что засоряет моё пространство, за то, что терплю эти спектакли, за эту неистребимую коровью мимику и стопроцентно предсказуемую смену масок: пройти мимо, показать мне зарёванное лицо, – и теперь я должен отреагировать, если не хочу продолжения.

Не хочу. Но что-то заставляет меня сидеть неподвижно и молчать.

Ни капли не жалко её. Кто их научил этому? Кто их так сурово обманул в детстве?

Кто сказал им, что вся эта бесконечная драма под названием «Я хочу рассказать о своих чувствах» кому-то может быть интересна? Или любимое: «Ты сказал то-то и то-то. – Я этого не говорил. Я имел в виду совсем другое. – А я услышала именно это, и какая разница, что ты имел в виду, если я так чувствую»?

Она не то что не трогательна, её не то что не хочется утешать и защищать, её не хочется – видеть. Не слышать. Не возвращаться сюда вечером. Не звонить.

Я же не могу всё время чувствовать одинаково. Иногда сил и эмоций море, иногда – абсолютное обезвоживание. Ноль. Особенно по вечерам. Сидишь, невосприимчивый, как под наркозом, ковыряешь ужин. Ничего не чувствуешь. Ничего не хочешь.

И подошла бы, обняла молча, киношку бы включила, тоже молча, – нет. Всё наоборот.

Начинаются вопросы, пристальные минорные взгляды: тебе скучно со мной? У тебя что-то случилось? Или моё «любимое» : о чём ты думаешь? Ну, скажи, о чём, я же вижу, что-то не так. Это из-за меня? И началось.

Сидеть, молчать, думать: какого хрена какого хрена какого долбаного хрена какого хрена какого хрена.

Нельзя, нельзя спрашивать: «Ты меня любишь? Ты меня ещё хочешь? Тебе со мной не скучно»? Никаких «почему ты не»? Как же не понять-то, что от этих вопросов – только враньё, что я сам всё скажу, сам всё сделаю, если захочу, а нет – так вопросами этими гвозди в крышку гроба вколачивать, ртом её искажённым, напряжённым, срывающимся звуком голоса – гвоздь вошёл, дерево мягкое, гвозди входят мягко.., входят, чёрт!

Может трахнуть её прямо сейчас, развернуть, наклонить, выдолбить из неё занудство это цикличное, так, чтобы пусто стало, пусто и тихо. В подушку её – ртом и словами, утопить говорение в подушке, поставив на колени, взять сзади, да.

– Вот вчера я тебя просила купить рыбы…

Какая рыба? О, господи, какая рыба на хрен?! Поднимаю глаза до уровня её шеи и подбородка. Рот. Говорит.

Мысленно засовываю в него рыбину. Немного мультяшную, щадяще к картинке. Щуку. Или карася? Нет, щуку.

Вначале головой вперёд, изо рта торчит хвост, нет, лучше наоборот – она издаёт звуки, так мне это видится, торчащая наружу щучья голова говорит со мной и кивает.

Жабры, и прозрачные красные глаза нарисованные, – свежая щука, хорошая. По щучьему веленью, по не моему хотенью, я все ещё сижу внутри сказки, которая закончилась.

Убрал рыбу мысленно, поднял глаза выше, столкнулся с обиженным взглядом. Нет ни рыбы, ни сказки. Осталась Агония.

Вот о чём мне с ней жить? О чём мне с ней спать? Мне надо – о чём-то. Не о рыбе.

Да можно и о рыбе, в конце-то концов, не о квантовой же физике с ней, не о смысле же жизни.

Какого хрена какого хрена какого хрена? Сдуваюсь, больше не могу, да. Или я должен быть мудрее. Кому я должен?

– Любимая, а как ты думаешь, время – это, всё-таки, феномен или ноумен?

– А чёрт знает, дорогой. Мне кажется, что оно не материально. Хотя вот Шрёдер, ну, помнишь, «Шесть дней творения и Большой взрыв», доказал влияние гравитации на время. Видишь ли, пока есть процесс, есть и время. Так что пока мы с тобой в процессе, время – это феномен, а как только мы из процесса выйдем, то тогда и поймём, если, конечно, будет возможность понимать. Ты, кстати, дочитал «Дао физики»?

– Нет ещё, добью в выходные, «Дао, которое может быть выражено, не есть вечное Дао»?

– Дао что ты говоришь?

– Передао мне масло, ага, и ветчину тоже, спасибо.

– Что ты так смотришь хитро?

– Думаю дао она мне сегодня или не дао.

Ну, пусть не такой диалог, хорошо. Но почему же так примитивно-то всё? Ведь умная же баба, красивая и умная. Куда это прячется со временем?

Кто-то крупно простебался над женщинами, надоумив их вместо слов и разумных действий устраивать театр одного актёра. Идиотская пижама, висящая на заднице мешком, дорогая, вот что вижу я.

И когда ты так наклоняешь голову, то твой второй подбородок выдвигается из шеи ящичком, и вкупе с красным носом и опухшими глазами делает тебя уродиной.

Стоит тётка, неблизкая, чужеющая с каждой секундой моего рассматривания, и хочет любви и ласки. А меня плющит.

Им всем надо раздать памятку, брошюру. По эффективному управлению мужиками. Оттого что я услышу, что я чего-то не хочу или уже три дня или пять недель не делаю, я не захочу. Я расхочу напрочь.

Могу поставить себе напоминалку: дважды в день звонить и спрашивать: как настроение, малышка. Утром целовать и вечером тоже, раз в два дня подойти и обнять, раз в три – трахнуть, раз в две недели трахнуть с особой тщательностью.

Если нужно – так, то нет вопросов, разумеется. Запишу, и если не забуду – сделаю. Без желания. Всё, что затребовано с педалью газа, вжатой до упора в чувство вины – умирает. Закон такой.

Если нужно, чтобы мужик хотел-любил, то принимаем меры молча, дамы. Дистанцируемся. Молчим и улыбаемся, не потому что вы дуры, или мы – козлы, а потому что требовать эмоций – глупость.

От чувства вины я, конечно, могу замереть в глубоком пардоне, но ненадолго. Я сам знаю, когда облажался, а когда нет. Пилить – себе дороже.

И отдельная категория в памятке – такая: если ты, звезда моя живая, мой лучезарный серафим, произнесла фразу: «Неужели тебе сложно бла-бла-бла для любимого человека?», то знай точно, что человек, которому это вкручивается в уши бананом или железным болтом, в зависимости от интонации, не любит тебя вот прямо в данный конкретный момент.

И, более того, он слышит это и думает: «Для любимого человека? А-а, ну-ну». В лучшем случае. Или матом уже. Или просто отключает уши и мозг. Но – не любит.

Желание укротить, подрихтовать, научить, приукрасить, сократить, улучшить, критиковать, оценить, изменить – это признаки нелюбви. Без вариантов – нелюбви проявления. Себялюбия суть.

То, что мы любим, меняет – нас, возможно – до полной потери эго.

Относительность тут невозможна. Или – или. Да или нет.

Если нас ничто не меняет, значит мы ничего не любим.

Я отвлёкся, но Агния этого не заметила.

– Тебе совершенно плевать на меня.

– Нет, солнце моё, я тебя люблю.

– Если бы ты меня любил, то всё бы было не так.

Она права? Она не права. Или я и вправду её не люблю совсем? А если так, то что? Валить?

– Всё, успокойся, – заставляю себя встать, сделать три шага навстречу, обнять, погладить по голове, поцеловать в щеку, приподнять лицо за подбородок двумя пальцами.

– Ну, зачем ты себя снова накрутила, а? Успокаивайся, малыш, напридумывала себе чёрт знает чего, всё-всё. Ну? Давай не будем ссориться дальше? Да?

Она кивает, облегчённо всхлипывает, а во мне щёлкают зубами четыре железные акулы, их металлические челюсти ловят пустоту, скрипят, и я ощущаю внутри лица, внутри ушей, пик зудящего напряжения.

Скрежетать, да, что-то во мне скрежещет. Дао?

Я ещё раз целую её, теперь в губы, отмечая вкус яичницы, заставляю себя целоваться дольше, чтобы у неё не было повода снова возопить и возвести руки к небу; я не хочу ни секунды больше быть здесь.

Дурр-ра! Мне не нужны её слёзы, мысли и тело.

Кто придумал все эти байки о пути к сердцу мужчины через желудок, наверное тот же чувак, который научил их казаться трогательными. Импотент сраный! Какой желудок?

Мне нужно три вещи: возбуждение, интерес и азарт, даже тревога, недополученность, незавершённость. Но возбуждение – больше всего.

Его нет. Расстреляно. Похоронено в грёбаной пижаме. С мишками и сердечками. С желудками, точнее, и мишками.

– До вечера, детка, я позвоню. Давай не будем больше ссориться. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, но мы ещё не договорили.

Какого хрена какого тупого хрена, а?

Отдельный респект Антуану де Сент-Экзюпери.

«Дорогой Антуан, ты просто забыл добавить, что речь шла о домашних животных и детях, а не о половозрелых особях женского пола, не так ли?

Неделю назад ко мне подошла девушка, с которой я спал однажды, и сказала, что я в ответе за неё, потому что приручил. Вчера одна дама, с которой я не спал и даже не собирался, сказала мне то же самое и захлюпала носом мне в пиджак, испачкав лацкан. Пардоне муа, Антуан, не вижу никакой логики, я слышал эту фразу от тридцати восьми девушек, но я не понимаю, Антуан, на каком основании они считают себя приручёнными? Я не хочу и не способен морально и физически быть в ответе за этих идиоток.

Я бы стукнул тебя в челюсть, мой друг, сославшись на то, что ты приручил меня, и поверь мне, никаких обоснований, кроме личного решения, бездонной глупости и твоей фразы, мне бы не понадобилось.

Прилетай, Антуан, поправь свой текст, мон ами, потому что с каждым годом девушек с испорченным тобою мозгом становится всё больше и больше.

Искренне твой, V».

9:05

Лифт вечно зассан. На тринадцатом зашла соседка – девочка лет шестнадцати. Или старше. Или наоборот. Она мне не нравится, нет. Но я мысленно раздеваю её. Не возбуждает. Тогда я делаю шаг к ней и смотрю пристально.

Она сжимается, рефлекторно отступает назад, и я вижу замешательство на её простоватом широкоскулом лице. Глаза голубые. На секунду она начинает сомневаться в собственной безопасности, что-то мелькает в её взгляде, неуверенное, испуганное.

Лифт выпускает нас на улицу, она топает впереди, я какое-то время иду практически за её спиной, но нет, нет, так ничего не получится, нужно с посторонними, не с соседкой.

Эта игра увлекает меня, я нахожу по пути к автостоянке ещё одну девушку и нагоняю её, иду в метре позади. Она оглядывается, ускоряет шаг. Нет, это лучше делать вечером.

Меня возбуждает их тревога, я ловлю или выдумываю лёгкую волну их страха, и этого достаточно для того, чтобы фантазия раскрутилась.

Но просто тихо идти позади – срабатывает не всегда. Главное – расстояние преследования. Нужно находиться в интимной зоне опасности жертвы, она никуда не денется, будет бояться и ждать атаки, а тебе ж это не нужно, ты просто получаешь удовольствие. Не маньяк же какой.

Правильное преследование, это секс-наука, как эксгибиционизм. Ты не топаешь по-тихому за девчонкой, к примеру, а идёшь навстречу, проходишь рядом, потом разворачиваешься и двигаешься следом. Стопроцентный эффект!

Я не собираюсь нападать, но мне нравится смаковать эти фантазии: как бы нападать, когда жертва уже не может сопротивляться, она должна уже мысленно отдаться, в голове у неё уже не «как не дать», а как «дать и выжить».

Возможно, это и есть её потенциальная точка кипения, задушенная пионерской организацией.

Вот тогда можно и стринги порвать на ней в подъезде тёмном, в безлюдном парке, в гараже, на подземной стоянке, на крыше многоэтажки. Порвать, или просто аккуратно снять, так даже лучше, погладить, нежно поцеловать в шею, пошептать на ушко нежности всякие.

У неё же просто либидо разорвёт – какой великолепный конфликт: ты – хищник, хорошо одет, красив, приятный дорогой парфюм, и она, жертва, то ли борется за жизнь, то ли получает первый сумасшедший оргазм, она потом не сможет лечь с мужем, она потом вообще не сможет уже. Но ляжет. И будет вспоминать.

Так что и она не жертва, и я не насильник. Я, вроде как, открыватель истинного секса, секса подавления, секса, при котором женщина – ничто, и она сама от этого с ума сходит.

Я – герой её будущих фантазий. Герой её отымел, и она потом сидит в душевой кабинке на корточках и ревёт, не оттого, что её покалечили, мне не хочется причинять боль, а оттого, что напугали, унизили, сравняли с нулём и нежно, заботливо даже, трахнули, а она стояла, окаменев, молилась о том, чтобы остаться в живых, а затем от несоответствия шаблонов и кончала, может быть, тут я бы постарался.

Так происходит неожиданный разрыв реальности, разрушение цепочки утро-чай-ребенка в садик – жлоб коллега – дуры-подруги – шесть часов вечера – магазин – маршрутка – дом – секс с мужем или отсутствие секса уже двести пятидесятый вечер – будильник. И вдруг – хоп – сдвиг сознания.

Но главное, герой должен быть по-настоящему привлекателен. На таких она боится даже смотреть, о таком мечтала в тринадцать, не с таким совсем живёт.

Потому и делать это надо не со всеми, а только с теми, у кого комплексы и неудовлетворённость – на лбу большими буквами.

Иногда я думаю и хочу именно так, иногда всё это кажется мне полным отстоем. Качели духа. И не застрять бы в нижних точках, но качели – они на то и качели – на дух действует сила притяжения.

Вниз тянет. И желание испытать сильное возбуждение часто превалирует, но оставляет осадок.

В любом случае – это лишь фантазии.

10:08

Первое, что я сделал, добравшись до офиса, – подрочил в туалете. Опустошённо стало и тревожно, иногда бывает просто тускло, иногда скучно; чаще – скучно.

И принюхиваешься, стоя перед унитазом, ловишь запах собственной спермы, затем руки намыливаешь дважды.

Глухой плюх в рабочие проекты, отчёты, случайно попавшие в общую кучу заявки из общества защиты прав потребителей, читаю зачем-то вдумчиво. Потребление, ничтожное, невозмутимое, великое, седое.

Если сложить в одну колоду рекламные проекты, вот эти три листка с заявками, девочку из лифта, Агонию и пару десятков возможных вариантов сегодняшнего вечера, то колода-жизнь в такие минуты – домик на аккуратной голландской улице.

И если в подвале дома порноклуб, садо-мазо вечеринки, на первом этаже книжная лавка и кофейня, на втором – офис, с чердака звуки шарманки, печатной машинки, или перфоратора, то выбор только за лестницей. Всё предсказуемо и доступно.

Скучно. И революция не поможет, и миллиарды на счетах – нет.

Вот бы Путь с большой буквы, ползти на брюхе по пересечённой местности с товарищами, пальцами в воздухе командуя, петь песни, от которых в носу щиплет, чтобы были свои и враги, дело и доблесть, и женщины разные с влюблёнными глазами, красными ртами яркими, голосами хриплыми, узкими плечами и жёсткими волосами, замотанными в узел. Босые, осатаневшие от страсти, преданные революции и нежные-беспощадные-коварные с нами, грязными и чистыми одномоментно романтическими подонками-героями.

Делать дело? Творчески? Душу вкладывая? Гореть идеей?

Не прокатывает. Информированность и профессионализм закономерно ведут к эстетству; чем дальше, тем тоньше тропинка, конечные темы – смерть и одиночество, одиночество перед лицом смерти, смерть за спиной одиночества, попытки защищающего принятия, мудрости или даже доверия смерти и одиночеству – с верой на этом пути везёт мало кому.

Делать что-то по-настоящему стоящее.

Творчество, дело, в котором неизбежно и естественно вытесняются значимости отношений, уходит секс, нерв замирает, остаётся эстетство неизбежности, кратковременности, преходящести, случайности, растерянности, большой грусти и невозможности или редкой возможности обретения Прибежища.

И читать, слушать, смотреть на это творчество, сопереживая и любя, могут только те, кто гуляет в том же лесу, Трийеровском из «Антихриста» или черно-белом Тарковского, те, кто гуляет там под позднего Йорка для мальчиков или «Жить в твоей голове» Земфиры для девочек. Вот только и жизнь трупов, в последнем, земфирином, случае, да и у остальных ребят так же, – агонизирующий, на ладан дышащий компромисс с живым, попытка жизни, попытка секса, хотя бы в виде некрофилии.

И признание, поддержка, продажи, лайки в соцсетях, когда ты уходишь вглубь – редки, ибо посыл кажется если не бесчеловечным, то мрачным; но на разрыв аорты о неизбежном – нелепо; и качество и профессионализм растут пропорционально с одиночеством, физическим, реальным, бытовым.

Страдания неинтересны, особенно женские, любит-не любит, – хрень. И сама значимость человекового, общечеловекового – абсурдна.

Если бы речь шла не о творческом самовыражении и не об эстетстве последней возможной темы – «одиночествосмерть», как о единственно стоящей теме, то можно было бы записаться в волонтёры WWF и больше ничего не делать среди людей с их тёплыми глупыми ценностями, ибо волонтёрство в «Красном Кресте» в этом контексте – полумера.

Или быть просветлённым.

Всё ещё остаюсь меньше возможного себя. Мне кажется, – меньше в сто раз, или нет, не меньше, а за стенкой от себя. За бетонной стеной от возможного себя.

Примеров, реальных примеров той жизни, которую хочется жить, примеров: «эй, чувак, мне нравится, как ты делаешь свою жизнь, научи меня, скажи мне пароль в Настоящее» – не вижу.

Мне не хочется делать что-то для общества. Не хочется делать мир лучше. Денег хочется – для свободы. Но смысла они мне не дают.

Хочется стать чистым и пустым. Удалить память, опыт, привычки, реакции, стратегии, выволочь всю эту сволоту мелкую из души, сжечь и – тишина.

Есть несколько знакомых, которые правят миром. Я тоже, разумеется, но я правлю совсем уж конспиративно. Степень правления и влияния на Вселенную у всех эзотерических одержимцев разная.

Кто-то формирует мыслями свою реальность, трансерфит её по-крупному: то в туалете, то на кухне трансерфит, скромно позитивненько аффирмациями на ночь закидывается, мысленно купаясь в деньгах, любви и славе, и позволяя, позволяя своему сознанию всё больше и больше.

«Я охрененно богат. Я пипец как крут, тонок-звонок, любим-тыдым, тыдым, причем, регулярно». Примерно так, но конкретно, в красках и лицах (визуализация – залог сбычи мечт).

Те, кто не мелочится, – серьёзные ребята. Они влияют на происходящее с недругами и соседями, вершат судьбы народов, зажигают вулканы, цунамят цунами и селят сели. Иногда к ним прилетают инопланетяне, или приходят «свои». «Свои» приходят чаще во снах, пророческих, конечно. Но иногда и наяву. Но «свои» все не те. Иных уж нет, а те далече.

Все одержимцы эзотерические сейчас находятся в фазе Перехода с пятого на шестой уровень (это значит с уровня гения и неявного супермена на уровень пророка, полубога, и бога, и Ващекрутогочувака). Меняют вибрации тонкого и толстого тел, переходя на такие частоты, что мама дорогая. Видят будущее. Но не так успешно, как своё кармическое прошлое, не так.

Они все – бывшие фараоны, тайные жрецы, на худой конец розенкрейцеры, масоны, ламы, будды, Иосиф Сталин или Марина Цветаева. Создают мыслеформы, посылают мыслеформы по конкретному адресу, и там, на месте, мыслеформы эти вершат справедливость с нехорошими людьми.

Нехорошие – это те, кто не верит в божественность этого конкретного эзотерического одержимца. Плохие люди, да. Мыслеформ на всех гадов не хватает.

Они спаяны между собой. И скоро придёт их время.

Все умрут – они останутся. Чем они прекрасны – не мыслят мелко, они глобально мыслят. По принципу «великанам деньги не нужны». Они презирают второй тип одержимцев.

Те же, кто расширяет горизонты собственной реальности, плотно вчитываются в очередную книжку из серии «Думать как миллиардер» и смотрят документальные фильмы.

В этих фильмах Вдохновлённый Космосом Успешный Полупросветленный Чувак вещает на английском со сцены. Про силу мысли. Иногда и на русском вещает, но такие фильмы не очень популярны.

Обычно эти люди работают в сетевом маркетинге, иногда по вечерам таксуют. Или готовят проект свой, «есть задумка одна». Или занимаются творчеством.

У них не очень-то с личной жизнью. Но очень хорошо с переходом на следующую ступень развития духовного. И они никогда не опускают руки. Всё хреново? Значит недостаточно позитивно мыслил вчера – проще пареной репы.

Но я больше люблю тех, кто вот-вот перейдёт уже на новый уровень. Я тоже презираю тех, кто хочет «думать как миллиардер». Я тоже знаю, что настоящие правители миром вообще не думают. Ибо мысль – отстой.

Тайные Координаторы не думают, они всё и так знают. Почти что знают, где искать Шамбалу (подсказка – шёпотом: в себе, в себе).

Новая раса. Почти такие же, как дети индиго, только зелёные или синие. Что наверзу, то и вниху.

Я жду, когда же перейдут-то. Или хотя бы начнут. По частям пусть. С головы или с хвоста. С приподнятой Кундалини по самое не балуйся.

Всё, конечно, не так просто. Нужен Конец Света. Суть которого именно в том, чтобы этот самый переход организовать. Тех, у кого астрал почище, их, нас (я тоже такой, я тоже вибрирую аки мяса никогда не евший и все время «ом» вместо «нах» говорящий), заберут сразу.

На спасательные невидимые космошлюпки.

То есть даже так: они для простых людей будут невидимыми, а для нас – такие фиолетовые с белым.

Можно просто пойти в луч. Или ещё куда пойти. С флажками с символом лотоса.

Планировали начать в 2012, но всё ещё тут сидят, ждать и вибрировать на высоких частотах, что ещё остаётся?

А уж пока их не забрали, то они всех научат жить. Мыслить позитивно.

Я вот не умею пока. Видимо, вместо книжки «Думать как миллиардер» прочитал нечаянно в детстве «Думать как гавнюк», я частовато недоволен всем на свете и собой в первую очередь. Таких не берут в правителей Шамбалы.

А первая женщина, которую я любил, меня научила

Нет, не трахаться, и не понимать, что, куда и как. Другому чему-то научила она меня. Мне было двадцать три, да, а ей тридцать восемь, если не больше, не уверен точно.

Я сначала думал только о её теле, как заведённый, днями и ночами, а потом уже стал вспоминать её слова, всё чаще убеждаясь в её правоте, правоте во всём.

Мы познакомились в самолёте, летели восемь часов, так что успели и пофлиртовать, и огрызнуться друг на друга, и замирить, и поспать рядом; затем звонил ей раза четыре, прежде чем встретились.

Потом сказала, что согласилась случайно, попал я ей под настроение, не собиралась она со мной знакомство продолжать. Но мне удалось её зацепить чем-то.

– А смысл, – без вопросительной интонации сказала она на первом свидании. Я встретил её после работы – офис, что-то связанное с туризмом, я так и не успел вникнуть, – поехали в хорошо знакомый ей китайский ресторан: «Там нет музыки и хорошая жратва», – бодро отрекламировала его.

– Смысл нам встречаться? Всё заранее известно: секс, ещё секс, и, если повезёт совпасть, – ещё немного секса. Затем пожмём плечами, вежливо попрощаемся и всё. Займём друг другом несколько вечеров, возможно и выходных. Тебе сколько? Двадцать три? Ну, – она пожала плечами.

– Ну да, – согласился я. – Так и будет, скорее всего. Тебе жалко выходных?

– Да нет, – растерянно решила эта симпатичная женщина наше «быть или не быть», – Мне не жалко. На тебя. А вообще – жалко. Я становлюсь занудой, прости.

Она мне сразу очень понравилась. Высокая, с прямыми волосами тёмными, до плеч, с чёлкой, глаза яркие, светло-серые, редкий цвет глаз. Худовата.

Мне нравятся женщины, на которых отлично сидят джинсы – вот, это как раз тот случай. Немного похожа на птицу, на лесную какую-то, из тех, которые охотятся по ночам, а не только свистят в гнезде всю жизнь, хотя я не разбираюсь в них. В птицах.

Стильная, красивая, да, но ничего кукольного, ничего неестественного, живая очень, настоящая. Ни коровьих взглядов, ни надутых губок, ни манерных словечек. Без искусственного слоя поверх лица и поверх разговора – всё как есть. У неё было штук пятнадцать брючных костюмов, и они ей здорово шли. Неженские часы. Не красила губы, ни разу не видел помады.

Синий ей идёт нереально, будто нежное свечение появляется вокруг, как у инопланетных героинь, обаятельно захватывающих старушку-Землю в фантастических сериалах. Мне она нравилась в синем больше всего, да.

В синем или голой.

Думаю, я не очень её понимал. Было ясно, что она многое пережила, может быть и страшное что-то, но ничего в ней не было от оханий и притянутых за уши страданий.