Текст книги "Серебряный ветер"

Автор книги: Линда Кук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12

Шпионить за Симоном Тэлброком оказалось труднее, чем представлялось Аделине. Жена легко узнает о муже все – так ей казалось, но к концу первого дня своей замужней жизни она поняла, что сильно заблуждалась на сей счет.

Рано утром, еще до рассвета, она слышала, как Симон разговаривал с часовыми на башне – у них была пересменка. Вернувшись, он лег и заснул в считанные минуты. Вскоре после этого, когда она встала, чтобы погреться у огня, муж вскочил как ужаленный и тут же схватился за меч, лежавший возле кровати. Симон не рассердился из-за того, что его потревожили, он даже, к удивлению Аделины, извинился за то, что испугал ее, и положил меч на место. И снова мгновенно уснул.

Аделина вернулась в постель и лежала без сна, гадая, как она сможет проследить за человеком, который так легко переходит от сна к бодрствованию и наоборот. Ее мучил вопрос, каким образом организовывать встречи, чтобы передавать донесения Люку, – человек с такой быстрой реакцией, как Симон Тэлброк, не может не заметить отсутствия жены, даже если она попытается ходить на встречи ночью.

Симон почувствовал, что Аделина не спит.

– Что тебя беспокоит? Не считая головной боли, которую ты приобрела вполне заслуженно.

Со двора доносился звон оружия.

– Утренняя разминка, – пояснил Симон, – обычное дело.

Звон усилился.

– Сказать им, чтобы прекратили? – спросил Симон.

– Нет, они могут подумать…

– Что для того, чем мы могли бы здесь заниматься, требуется тишина? – Симон расхохотался. – Поверь мне, жена, им это не придет в голову.

– Они такие недотепы?

– Мои люди – хорошие воины, совсем недурные для такого дальнего форпоста. Но, Аделина, имей в виду, с правилами хорошего тона они не знакомы.

– Они опасны?

– Моей жене нечего их опасаться, но старайся держаться от них подальше – женщин они видели мало, я не разрешаю им подходить близко к девушкам, живущим в доме твоего отца. Будь осторожна! Когда меня здесь не будет, а тебе захочется покататься верхом, обращайся к Гарольду, и он подготовит твою лошадь. Не ходи сама на конюшни.

– Значит, Гарольд не такой, как другие.

– Не такой. Он из Тэлброка.

Аделина встрепенулась, Симон рассмеялся.

– От него ты узнаешь о смерти священника не больше, чем от меня. Гарольд умеет хранить тайны, как и я.

Он обнял ее, и Аделина потонула в теплом запахе чистого тела, исходящем от него.

– Вчера ты уснула до того, как я успел спросить тебя, ждешь ли ты ребенка.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не бойся сказать правду, для меня это большого значения не имеет.

– Нет, – со вздохом призналась она, – я не жду ребенка.

Симон тоже вздохнул.

– Что-то не так?

– Если бы ты ждала ребенка, следующие несколько недель были бы… не такими трудными.

Что-то в его тоне заставило ее сердце подпрыгнуть и учащенно забиться.

– Как это?

– Мы могли бы получать удовольствие, мы оба. Действуя осторожно, разумеется, в пределах разумного.

– А из-за того, что ребенка нет, мы не можем получать удовольствие?

– Если ты должна зачать ребенка от меня, то пусть это случится с наступлением весны – тогда я буду лучше знать, что у Лонгчемпа на уме. Я не хочу, чтобы ребенок увидел свет в тот момент, когда это чудовище охотится на его мать. Юный наследник Тэлброка будет лакомым куском для любой ищейки канцлера.

– Вначале пусть они нас найдут.

– Ты даже понятия не имеешь, дорогая, каким тошнотворным может быть наш канцлер.

– Он больше напоминает животное, чем человека, – согласилась Аделина. – На стаю голодных волков я бы смотрела с большим сочувствием.

Симон замер.

– Ты видела Лонгчемпа?

– Он часто приезжает в Нормандию. Я видела его в доме леди Мод.

Раздался стук в дверь. Солдаты требовали, чтобы им дали распоряжения на день. Симон вышел к ним.

Когда Аделина в очередной раз открыла глаза, утро было уже в разгаре. Тэлброк стоял у постели совершенно одетый. Лицо его раскраснелось от холода.

– Аделина, пора вставать, твой отец и его женщина едут сюда. – Аделина приподнялась, лихорадочно оглядываясь. Симон улыбнулся и положил руку ей на плечо. – Не суетись, у тебя есть время. Они только что выехали за частокол.

Симон отвернулся, чтобы открыть ставни. Аделина тем временем натянула тунику и верхнее платье – те самые, что он снял с нее накануне.

– Тебе часовой об этом сказал? Симон с улыбкой повернул к ней лицо.

– Я был на башне, когда они выезжали.

Аделина принялась разглаживать покрывало и полог из волчьей шкуры. Впрочем, необходимости в этом практически не было – постель оставалась почти не смятой.

– Ты каждый день встаешь до рассвета, чтобы шпионить за моим отцом?

Симон рассмеялся:

– Расскажи ему, если считаешь, что его это порадует. Симон взял в руки старую седельную сумку Аделины и положил ее на покрывало.

– Так мы избегнем ненужного любопытства и возможного скандала.

Аделина одобрительно кивнула.

– Ты каждый день на рассвете наблюдаешь за домом? – повторила она свой вопрос.

– Когда тумана нет. Именно из-за твоего отца я построил башню так высоко, чтобы было видно половину всей долины.

– Ему будет приятно узнать, как сильно он тебя озадачил.

Симон широко улыбнулся:

– Тот лес, что он поставил мне сверх договора, пошел на строительство сторожевого поста. Когда-нибудь я расскажу ему об этом.

Аделина улыбнулась в ответ.

– Но не сегодня?

– Не сегодня. – Симон взял прислоненную к стене столешницу и поставил на раму. Вот и готов стол. – Если быть честным, скоро я перестану гоняться за твоим отцом по холмам. С каждым днем я все ближе подхожу к разгадке тайны.

– Да ну!

– Не сомневайся, я не отступлюсь. В тот день, когда Кардок встретил тебя на дороге из Херефорда, я не упускал его из виду с самого рассвета. Он проехал по ущелью – наглый, как его вороны. Трудно было не потерять его в лесу, это верно. Однако когда мы поравнялись с ним, при нем уже находились десять новых коней, вьючная лошадь, нормандская леди и дочь. Этот человек настоящий маг или того хуже!

Симон подбросил дров в огонь и открыл дверь в ожидании родственников. Аделина прикрыла голову фатой и разгладила складки на платье. За спиной Симона в дверном проеме показались воины, ведущие лошадей из конюшни. У людей и животных изо рта шел пар. Она подошла к мужу, и он положил ей руку на плечо и шепнул на ухо слова ободрения.

На душе у нее потеплело. За всеми неприятностями и печалями первых дней по возвращении из нормандского плена у Аделины не было времени собраться с мыслями, чтобы подумать о том, каково это – быть женой Симона Тэлброка, жить с ним, вести хозяйство. Все, о чем она успела подумать в связи с предстоящим браком, – это о супружеском ложе. Аделина убеждала себя, что будет следовать советам Майды, но далее постели мысли ее не шли. В покровительственном жесте Симона было нечто интимное и по-особенному приятное, она увидела в нем знак того, что они одно целое, что они – семья. Аделина подвинулась к мужу и на мгновение вообразила себе, что эта старая крепость – ее дом, что мужчина рядом с ней – это тот, с кем ей суждено прожить до конца своих дней.

Майда принесла еду, оставшуюся от вчерашнего пира, и горячий хлеб – только что из печи. Как она сказала, именно для этого она отправилась сопровождать Кардока. Аделина наблюдала за Симоном, когда он приветствовал Майду, и не заметила никаких признаков того, что он считает ее по положению выше любовницы вождя племени. Аделина начинала надеяться, что ее брак окажется достаточно прочным, чтобы выстоять под тяжестью прошлого Тэлброка и ее собственных семейных тайн.

Когда гарнизонный повар распаковал вьючных животных, Кардок и Майда присоединились к трапезе, состоявшей из холодной дичи и горячей каши, сваренной в гарнизоне. Майда сказала, что каша хороша – густая и сдобренная маслом, но специй не хватает. Кардок пробормотал что-то вроде того, что нормандцы вряд ли заметят нехватку соли. Симон сделал вид, что не услышал оскорбительного намека тестя, и предложил ему кружку эля.

Майда и Аделина прошлись по комнате, обсуждая драпировки для стен, которые Майда собиралась дать Аделине в качестве свадебного подарка. Когда они оказались в дальнем углу, Майда прошептала:

– Ты довольна? – Да.

– Твой отец хочет знать. Он сказал, что, если ты несчастлива с Тэлброком, он прикажет Катберту аннулировать брак.

Аделина покраснела. Даже Майда не должна знать о том, что брак фактически не совершен и этим холодным утром все еще возможно по закону признать их с Тэлброком союз недействительным.

– Я хочу остаться с ним, – сказала она.

Майда привлекла Аделину к себе и крепко обняла.

– Мне кажется, в нем есть доброта, доброта и сила. Тебе повезло, Аделина. И твоему мужу тоже.

Кардок, сидя у огня, огляделся и спросил:

– А где языческий меч?

Симон улыбнулся:

– Вон там, возле бойницы.

Кардок посмотрел на меч, висевший на обшитой деревом стене у амбразурного окошка.

– Эта вещица приятна для глаза. К тому же она может оказаться полезней, если враг появится рядом, за стеной. Клинок достаточно тонок, чтобы проткнуть человека даже через щель в закрытой ставне.

– Я предпочитаю, чтобы мои враги так близко ко мне не подбирались. – Симон кивнул на Аделину. – Если здесь начнутся неприятности, я хочу отправить Аделину назад, к тебе или к Уильяму Маршаллу, если снег поздно выпадет.

– Отец, я сказала ему, что останусь здесь вместе с ним. Кардок насупился.

– Если Аделина куда-то и отправится, то к моему двоюродному брату Раису. Она бы уже ехала, если бы не вышла замуж. Смотри не ссорься с ней, Тэлброк. Перемирие между нами продлится столько, сколько моя дочь будет счастлива в браке.

Аделина почувствовала, как Майда осторожно сжала ей плечо. Она выступила вперед.

– Отец, я довольна.

Кардок посмотрел сперва на нее, потом на Симона.

– Тогда между нами все должно быть хорошо, – сказал он наконец.

Рука Майды расслабилась.

В наступившей неловкой тишине было слышно, как скрипнула скамья под Симоном. Он встал и указал на сарацинскую саблю:

– Хочешь опробовать клинок?

Кардок после непродолжительного колебания покачал головой.

– Лучше покажи мне смотровую башню, хочу обозреть свою долину сверху.

Симон обернулся к женщинам:

– Вы пойдете?

Майда скромно опустила глаза. Аделина взглянула на свое роскошное свадебное платье и подумала о грубой сучковатой лестнице с внешней стороны башни.

Муж протянул ей руку:

– Пойдемте с нами, вы обе. Все будет в порядке.

Он подвел их к маленькой двери под стропилами и распахнул ее. Там оказалась кладовая, где хранилось оружие, сухие припасы и хворост, сложенные вдоль стен. В центре возвышалась крутая винтовая лестница, сверху бил солнечный свет.

Аделина видела, как отец шарит глазами вдоль стен.

– Ты не можешь ее оборонять, – сказал он.

– Это всего лишь смотровая вышка, больше ничего. Если враг подойдет настолько близко, что сможет войти в башню или сжечь ее, то мы в любом случае пропадем.

Симон взял Аделину за руку и стал подниматься на открытую площадку. Кардок дал Майде знак, чтобы шла впереди, а сам полез следом.

– Зачем ты построил ее такой высокой, если можешь видеть ущелье и с крепостных стен?

Симон пожал плечами и помог Аделине взойти на площадку для часового.

– Зачем твои предки так высоко ее построили, если они были уверены в том, что должны наблюдать только за ущельем?

Ответом Кардока был лишь мрачный взгляд исподлобья.

Перед ними расстилалась долина. Лужайки на вершинах холмов все еще покрывала зеленая трава, выше их были лишь черные скалы, упиравшиеся в небо, – твердые и неприступные, как старинные замки. Весь дом со всеми пристройками, казалось, расположился настолько близко, что Аделина смогла разглядеть недавно заделанные свежим тесом пробоины в частоколе и каждую плитку черного сланца на крыше. За домом, на южных склонах холма отчетливо виднелись пастушьи хижины и навесы для скота.

– Как много хижин на холмах, – заметила Аделина.

Симон подошел к Кардоку:

– Сколько у тебя народу там живет? Кардок пожал плечами:

– Я не считал. Во времена старого Генриха здесь было неспокойно. Кто-то отправил детей на запад, подальше от войны. Немногие вернулись назад после заключения мира. Я отдал их дома другим, пришедшим сюда на поселение.

– У тебя на хуторе на холме, что сразу за домом, живут несколько старых воинов, как я думаю.

Кардок угрюмо прищурился, делая вид, что смотреть ему мешает яркое солнце.

– О каком хуторе ты говоришь?

– Вон о том, видишь, самый большой. Над крышей еще дым вьется. Несколько дней назад я проезжал мимо и видел их.

– Я не отказываю в приюте тем, кто сражался против нормандцев. – Кардок в упор смотрел на Тэлброка, засунув руки за широкий пояс, на котором висел меч. – Это воины, сражавшиеся против Генриха Плантагенета. Теперь они стали пастухами и дровосеками. Не слишком хорошими, но они зарабатывают себе на хлеб и ведут суровую жизнь в горах, подальше от женщин, что прислуживают у меня в доме. Я не стану их прогонять: ни ради тебя, ни ради Уильяма Маршалла. Они будут жить мирно так долго, как я этого захочу. Наблюдай за ними, но ты не увидишь их дерущимися ни с кем, кроме своих же дружков, когда повздорят при игре в кости.

Тэлброк кивнул:

– Я видел твой договор с Маршаллом – там ничего не сказано о числе воинов в твоем доме. Если ты можешь их контролировать, то считай, я их не видел.

Кардок что-то пробурчал и прошел к другому краю площадки, чтобы посмотреть на ущелье и на земли за долиной.

– Хороший лучник, он натягивает тетиву как валлиец.

– Это Люк, один из тех, кого я привез из Херефорда. Аделина взглянула туда, куда смотрели ее муж и отец. Лучник Люк пристроил небольшой бочонок в развилке дуба, росшего на опушке леса, обступившего поляну. Он стоял далеко от своей мишени по колено в густом папоротнике и пускал стрелу за стрелой в бочонок.

– Надеюсь, он сначала его опустошил, – сказал Кардок. – Такой вот бочонок я получил в подарок от Маршалла, когда мы заключили договор. Там было бренди.

– Какие яркие стрелы! Красные, как кровь, – заметила Майда.

– Он сам их делает, – сказал Симон, – и красит в красный цвет, чтобы отличить от других. Он хороший солдат и отменный стрелок. Люк может с одного выстрела сбить воробья, летящего над лужайкой.

Они отошли от ограждения к лестнице. Аделина оглянулась и увидела, что лучник достал из колчана стрелу подлиннее и послал ее высоко-высоко, над верхушкой дуба. Она упала в глубине леса, далеко от мишени. Приятно было сознавать, что шпионы Лонгчемпа способны промахиваться.

Ладонь Симона легла ей на плечо.

– Я не хотел тебя напугать, – сказал он.

Аделина покачала головой. На мгновение ей показалось, что она высказала свои соображения вслух, что Симон услышал ее мысли. Она оперлась рукой о перила для большей уверенности. Симон кивнул в сторону лучника, метавшего свои красные стрелы в бочонок из-под бренди.

– Запомни этого человека, – сказал он. – Я уверен, что Люк один из шпионов Лонгчемпа. Если я прав, он представляет опасность для меня и, значит, для тебя тоже.

По тону Симона невозможно было догадаться, видел ли он, как она разговаривала с Люком, или нет.

– Он был весьма любезен, – сказала Аделина. Симон нахмурился.

– Он как-то помог мне, подтянул упряжь, – добавила она. Аделина снова оглянулась и увидела, что лучник, стоя у мишени, закрывает колчан. Он поднял голову и посмотрел в сторону леса, словно пытался разглядеть, куда упала его длинная стрела. Затем Люк развернулся и зашагал по узкой тропинке, круто поднимавшейся в гору, к единственной дороге, ведущей из долины.

– Он что-то небрежно относится к своим стрелам, – сказал Симон. – Длинную стрелу он не стал подбирать.

Аделина еще раз взглянула на поляну, на лес и на фигуру лучника. Теперь она знала, как он доставляет свои сообщения Лонгчемпу. Красная стрела в стволе зимнего дуба будет хорошо заметна, и Люк был достаточно умел, чтобы послать ее в нужное место, даже если для постороннего глаза это будет выглядеть как промах.

В лесу было тихо – никакого движения. Позже еще один шпион Лонгчемпа проберется туда крадучись, незаметно в поисках послания. Что за письмо улетело в лес на этот раз? Весть о том, что она стала женой Тэлброка? Сколько же людей Лонгчемпа затаилось в том лесу?

Симон ждал Аделину на верхней площадке лестницы. Он протянул ей руку, помогая спуститься.

– Если лучник подойдет к тебе, обязательно скажи мне об этом, – сказал он.

Аделина кивнула и поблагодарила своего святого за то, что Симон не потребовал с нее обещания. Некоторые формы предательства терзают душу сильнее других: она была шпионкой Лонгчемпа и в то же время надеялась, что ей не придется лгать своему мужу.

Аделина оперлась на руку супруга, в душе молясь о том, что у лучника никогда не появится повода послать красную стрелу со смертным приговором Симону Тэлброку. Затем она мысленно обратилась к иной неприятной теме, вспомнив то, что говорил Тэлброк относительно договора.

Глава 13

И вновь Аделина убедилась в том, что за Тэлброком непросто шпионить.

– Нет, я не позволю тебе ехать со мной, – настойчиво повторил Симон, – иди посиди с отцом. Я скоро вернусь.

– Я уже виделась с отцом утром. Я поеду с тобой.

– Нет, – решительно заявил Симон, – ты останешься здесь. – Они были у самых ворот частокола, огораживавшего жилище Кардока. – Навести Майду, выясни, где твоя глупая служанка провела ночь.

– Оскорбляя Петрониллу, ты ничего от меня не добьешься.

– У меня нет времени с тобой спорить. Пока мы тут препираемся, я бы уже съездил по делам и вернулся.

– Вот и я об этом. Поезжай, я от тебя не отстану.

– Мадам, я собираюсь навестить лагерь ветеранов, вы не можете меня сопровождать.

– Зачем тебе туда ехать? Они теперь пастухи. Они сражались на стороне повстанцев, это верно, но теперь пасут овец. Или ты не веришь моему отцу?

– Я верю в то, что он не лжет…

– Тогда доверься ему и оставь пастухов в покое.

– …и никогда не говорит всей правды.

– Тогда спроси его о том, что хочешь узнать. Или возьми меня с собой в хижину. Они увидят, что с тобой дочь Кардока, и не станут нападать.

– Они и так знают, кто я такой. Они на меня не нападут. Не сейчас, когда весь гарнизон на месте, а часовой наблюдает за нами с вышки. Я еду туда расспросить их кое о чем и не собираюсь никому угрожать.

Аделина посмотрела через плечо, даже с такого расстояния она чувствовала на себе взгляд Люка. Если она позволит Симону уехать одному, лучник отправит еще одну кровавую стрелу в лес: и Лонгчемп вскоре узнает, что Симон Тэлброк общался с мятежниками Кардока. Наедине, где их никто не мог подслушать. Если даже она последует за мужем к мятежникам и после сообщит Люку о том, что ни одного слова измены сказано не было, он все равно может отправить Лонгчемпу донесение, после которого Симона ждет только смерть.

– Как это будет выглядеть со стороны, ты подумал? – раздраженно воскликнула Аделина. – Симон Тэлброк, убивший священника в церкви, ненавистный канцлеру Симон Тэлброк, навещает банду разбойников! Ты сказал, что твой лучник Люк шпион; если так, то о твоем визите к мятежникам будет известно врагам. Зачем ты накликаешь беду?

Симон посмотрел в небо и принялся что-то бормотать.

Аделина расслышала пару слов. Он считал задом наперед по-латыни.

– Мадам, – сказал он наконец, – вы не можете следовать за мной повсюду. Мы поженились, как вам было угодно. Мы живем вместе, как вам было угодно. Все, что я от вас прошу, – это оставить меня в покое, когда я объезжаю долину. Как мне угодно. В одиночестве.

– Ты кричишь.

– Да, мадам, вы правы.

Аделина кивнула в сторону частокола.

– Я дочь Кардока и имею право ездить по его долине куда захочу.

Следующую фразу Тэлброк произнес по-латыни, на этот раз в ней не было чисел. Аделина дернула за поводья и направила свою кобылу по избитой дороге к хижине на холме. Муж ее поехал за ней, придерживая коня так, чтобы он шел вровень со смирной кобылой.

– Ты знаешь этих людей? – спросил он.

Он старался говорить спокойно, без раздражения. Аделина ответила как можно обстоятельнее, как должна отвечать на вопросы воспитанная леди:

– Нет, я не знаю ни одного человека, которые пришли поселиться в долину моего отца после мятежа.

– Тогда сделай мне одолжение и позволь поговорить с ними, не вмешиваясь.

Тэлброк больше не возражал против ее присутствия. Она широко улыбнулась:

– Разумеется.

– Тогда уступи мне дорогу. Я должен ехать впереди ради твоей же безопасности. Аделина направила коня в сторону, в подмороженный папоротник, росший у дороги. Симон остановился рядом с ней.

– Поскольку ты будешь присутствовать по собственной глупости, ты должна кое-что знать. Я поспрашиваю твоих солдат-пастухов о той дороге, которой они приходят в долину и уходят из нее. Мне не надо знать, кем они были до того, как появились здесь, и что они делали во время войны. – Симон наклонился вперед и положил ладонь на шею ее кобылы. – Если ты хочешь, чтобы я сейчас повернул назад и не ездил к вооруженным пастухам, то объясни, как твой отец исчезает из долины и появляется, минуя единственный переход. Я не стану упрекать его за то, что он скрывает маршрут, ему ни к чему знать, что ты мне об этом рассказала. Я использую полученное знание, чтобы подготовить защиту на случай вторжения, только и всего. Ты скажешь мне, что тебе известно?

Аделина указала вдаль, туда, где заканчивались земли Кардока.

– Склон не такой крутой в конце, где долина расширяется. Человек с нетяжелой поклажей может одолеть холм – подняться на утес и спуститься.

Симон покачал головой:

– Нет, я ищу путь, по которому вооруженные люди верхом могли бы попасть в долину. Там, над лугами, есть пещеры, но все они слишком малы, чтобы через них могла пройти лошадь.

– Если там есть пещеры, то коней можно оставлять по обе стороны от них.

В темных глазах блеснул интерес. Ее предложение показалось ему заслуживающим внимания.

– Вот я тоже сразу об этом подумал, но, оказалось, ошибся. Когда твой отец последний раз исчезал из долины, из дома пропали и люди, и лошади. Я специально заходил на конюшни проверить, все ли на месте в его отсутствие. После возвращения Кардока я видел лошадей. Они были в мыле. Видно, что им тяжело досталось. Кардок и его люди оставались на своих лошадях, когда разбойничали где-то неподалеку.

Рука его по-прежнему лежала на серой лошадиной шее. Аделина отвернулась.

– Я не знаю, как он это делает.

– Ты была ребенком, когда твой отец поднял восстание, он должен был подумать о пути к отступлению. Твои родители не говорили тебе до того, как началась война, что они будут делать, если Генрих Плантагенет захватит долину?

– Нет, я ничего не слышала, и мне в голову не приходило, что отец может проиграть.

Симон понимающе кивнул:

– Я бы тоже, наверное, не сомневался в нем, когда он был немного моложе.

Аделина вздохнула:

– Армия старого короля все же захватила долину. О том, чтобы бежать, не было и речи. После заключения перемирия меня отправили в Нормандию в залог хорошего поведения Кардока. Поверь мне, если бы тогда был тайный путь из долины, мой отец отправил бы нас куда-нибудь до того, как это случилось.

Симон убрал руку с ее лошади и выпрямился в седле.

– Есть ли в доме кто-то, какая-нибудь женщина среди прях или ткачих, та, которая доверяла бы тебе настолько, чтобы рассказать, что происходило в долине с тех пор, как ты уехала?

Признать такое нелегко, Аделина покачала головой, упорно глядя вниз.

– Большинства из тех, кого я знала, уже нет. Кто-то погиб, кто-то ушел из долины на запад, чтобы жить подальше от границы. У моего отца появилось много новых людей – тех, что пришли в долину, спасаясь от нормандцев. Я даже не успела узнать их имена. А те, кого я знала, – Аделина судорожно вдохнула, – те, кого я знала, не доверяют мне. Если они что-то и знают, свои тайны не выдадут. Моя мать была нормандкой и растила меня так, чтобы я об этом не забывала. Я не могу понять речи собственного отца, если он говорит быстро. Но никто при мне не замедляет речи.

Вот так. Она все сказала без утайки, и глаза ее остались сухими. Симон помолчал и тряхнул головой.

– Печальное возвращение в родные стены, потом брак со мной. Что же хуже?

Аделина видела, что Симон улыбается. Уголки губ чуть-чуть приподнялись. И при виде этой улыбки голова у нее сделалась совсем легкой, ей стало весело, безумно весело без видимой причины. Комок в горле почти исчез, и она с удивлением обнаружила, что и сама в ответ улыбается.

– Возвращение домой стало испытанием, но брак с тобой еще может обернуться чем-то худшим.

– Но пока этого не произошло?

– Пока нет.

Его карие глаза на солнце метали золотые искры, и улыбка его, его рот были само искушение.

– Я твоя жена, – словно издалека услышала Аделина собственный голос, – но ты так еще ни разу и не поцеловал меня.

Он улыбнулся еще шире:

– А ты хотела бы? – Да.

– Ты останешься ждать меня дома, если я соглашусь?

– Конечно, нет.

Он уронил поводья и медленно снял рукавицы. Легко и нежно, словно листок на ветру, он коснулся ладонью ее щеки. Тепло его ладони растеклось по лицу, затекло за затылок, стекло вниз по шее и остановилось на уровне груди.

– Святые угодники, – прошептал он, – ты так красива…

Руки его скользнули за ее голову, а губы легли на ее рот. Он еще подразнил Аделину секунду-другую, шепча ее имя, потом кровь горячей волной хлынула по всему ее телу, когда Симон перестал ее дразнить и стал целовать в угол рта.

Аделину уже целовали раньше – Бретон, который как-то прижал ее к себе летом во время танцев, потом ее украдкой, нервничая, поцеловал молодой Неверс в коридоре перед дверью опочивальни леди Мод, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило с ней сейчас.

Аделина повернулась, чтобы Симону было удобнее целовать ее, и сквозь стук сердца, громом отдававшийся в ушах, с удивлением услышала свой тихий стон.

Он отстранился, положил руки ей на плечи и сказал:

– Ты права, сейчас не время для чего-то большего.

– Я… Я не против. – Аделина взяла и положила его ладони туда, куда он, казалось, не решался их положить, на невысокие холмики грудей.

– Еще, – сказала она, – прошу тебя, еще. Кобыла ее вскинула голову и отшатнулась от смирно стоявшего коня Тэлброка. Симон поддержал жену в седле.

– Осторожно, – сказал он.

Мир, оказывается, не перестал существовать. Воздух был все так же холоден, цвета все такими же яркими. Аделина огляделась и поразилась, словно увидела зимнюю зелень лугов впервые.

– У твоей лошади больше здравого смысла, чем у меня, – сказал Симон. – Лагерь совсем рядом. Прости меня.

Аделина кивнула.

Они ехали молча через луг. Аделина знала, что если она заговорит, то не узнает собственного голоса. Она не изменилась, но изменилось все вокруг.

Все…

Симон резко остановил коня и протянул руку, касаясь ее плеча.

– Что, скажи на милость, это такое? – В стороне от дороги, среди зарослей рябины, с веток древнего сучковатого дерева свисали яркие лоскуты. – Это…

– Нет, это не повешенный, – сказала Аделина. – Это место я помню, и это дерево тоже. На ветках дары святым угодникам.

– Одежда?

– Подношения – для удачи, за здоровье, чтобы ребенок благополучно родился. Моя мать перед моим рождением оставила здесь лучшую мантию. Она мне рассказала, когда я достаточно повзрослела, чтобы понять.

– И она верила в это, хотя и нормандка?

– Возможно, не знаю. Дерево очень старое, и у него отличная репутация.

Симон уставился на увешанное шерстью и шелками дерево.

– Не приближайся, – попросила Аделина, коснувшись его плеча. – К нему нельзя подходить, если тебе не о чем попросить своего святого и если у тебя при себе нет приличной веши, чтобы оставить в дар.

Симон пожал плечами:

– Слишком холодно, чтобы отдавать плащ, а желания мои могут оказаться трудновыполнимыми даже для твоего таинственного дерева.

– Тогда уезжай отсюда, нехорошо находиться здесь без цели.

Всего через несколько минут они уже были на дальнем краю луга. И яркость красок в лучах осеннего солнца, и звон птичьего щебета – все успело угаснуть к тому моменту, когда они приблизились к хижине. Набежали тучи и заслонили солнце. И в разом наступивших сумерках Аделине показалось, что мир – эта долина и все остальное – возвращается к прежнему состоянию. Становится таким, каким он был до…

Симон обернулся в седле и приложил палец к губам.

– Держись возле меня. Ничего страшного не произойдет, но стой так, чтобы я мог тебя видеть.

Но улыбка на его губах говорила Аделине о другом, не имеющем никакого отношения к воинам-пастухам.

Вначале Аделина подумала, что хижину охватил пожар и она сгорела дотла. Черный удушливый дым завис над лагерем, и в дыму потерялся довольно большой дом, построенный Кардоком для бывших повстанцев. Хижина прилепилась у самого подножия утеса, а загоны для овец протянулись в линию возле той же стены, образованной скалой, огораживавшей луг. Судя по сильному запаху и блеянию овец, пастухам удалось за летние месяцы собрать довольно большое стадо.

Они не выглядели пастухами, даже мечи и кольчуги не сменили на пастушьи пастулы[5]5
  Род обуви


[Закрыть] и палки. Самый могучий из них, богатырь с единственным ухом, встал при виде Тэлброка и Аделины.

– Дочь Кардока и нормандский надсмотрщик. Теперь вы женаты, верно?

Тэлброк остановился и велел то же самое сделать жене. Хорошо вооруженный пастух стоял спиной к костру. Казалось, пламя бушует вокруг него.

Симон, похоже, не был так суеверен, как его жена, и не испытывал желания бежать прочь при виде дьявола, выползшего из геенны огненной.

– Да, мы вчера поженились. Я Симон Тэлброк. Как тебя зовут?

Великан огляделся, как будто искал взглядом капкан.

– Граффод, – сообщил он наконец.

– Ты и твои товарищи – пастухи?

– Пастухи.

Порывом ветра густой черный дым от костра понесло в сторону Симона и Аделины.

– Вы жжете зеленые деревья. Трудная вас ждет зима, если не припасете лучшего топлива.

– На зиму у нас есть сухие дрова.

– Могу я провести свою жену в хижину?

– Там спят мужчины, – Граффод неопределенно пожал плечами, – и женщины. Одна или две.

Аделина через плечо Граффода смотрела на пастухов. Она насчитала девять человек у широких дверей хижины. Дым, казалось, никому не мешал. Мужчины возле огня играли в кости. Один из них смотрел на Тэлброка, остальные его не замечали.

Хоть одежда их и была в заплатах, а мечи в зазубринах, клинки мечей грозно блестели в лучах заходящего солнца. Тэлброк кивнул в сторону загонов:

– Овцы ваши собственные?

– Стада принадлежат Кардоку. Мы смотрим за ними днем и ночью и получаем половину руна.

– В гарнизоне для вас найдется работа получше и плата пощедрее.

Мужчины, игравшие в кости, подняли головы. Граффод нахмурился:

– С нас довольно этих войн. Это у Кардока договор с нормандцами. Нас его дела не касаются.

Тэлброк достал из-под кольчуги небольшой мешочек и взвесил его на ладони: