Текст книги "Ленинградский фронт"

Автор книги: Лев Лурье

Соавторы: Леонид Маляров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Партийное руководство не смущал даже тот факт, что Говоров в Ленинграде регулярно посещал Николо-Богоявленский собор, который в то время был кафедральным. (В Ленинграде во время блокады оставалось всего 10 действующих церквей.) И Говоров присутствовал на рождественских и пасхальных богослужениях.

Впрочем, командующий не сильно рисковал. К 1942 году Сталин понял: Русская православная церковь – его союзник в борьбе с фашизмом. В идеологии надо опираться не столько на классовое, сколько на общенациональное.

Тем не менее, Говоров ярко выделялся на фоне других советских полководцев. Классический советский командующий фронтом обычно сквернословил, рукоприкладствовал, пьянствовал и посещал общество прекрасных медсестер и связисток. Сталин на подобные вещи смотрел сквозь пальцы, – боевые успехи важнее. Говоров был, напротив, необычайно формален, застегнут на все пуговицы, бытовых слабостей не имел. Однако в войсках появление нового командующего встретили без энтузиазма. Очень скоро Говорову присвоили обидные прозвища: бирюк и аптекарь. Он мало говорил, почти никого не хвалил, на рассказы о подвигах, жертвах и героических усилиях лишь болезненно морщился. От каждого требовал точности и досконального знания обстановки. Боевые командиры чувствовали себя перед командующим, как студенты на экзаменах. А требовательность проявлял крайнюю. У Говорова самое страшное ругательство было – «бездельники».

Новым командующим были недовольны не только командиры, но и рядовой состав. На передовой обессиленных голодом и боями людей Говоров заставил взяться за лопаты и строить новые укрепления, за счет которых можно было держать линию обороны меньшим числом солдат. Усиливая противотанковую защиту на южном фасаде обороны Ленинграда, командующий начал снимать части и отправлять их в тыл. Говоров страшно рисковал, но в результате, впервые за всю историю, Ленинградский фронт стал располагать резервом для наступления.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Басистов Юрий

На Ленинградский фронт в начале 1942 года прибыл, наверное, самый правильный командующий. Нужен был человек спокойный, методичный. Человек, не бросающийся в прорыв, а умеющий подготовить почву для своих действий. Вот таким и был Говоров: умный, интеллигентный военный. Отличался он своей сосредоточенностью, лаконичностью формулировок. Не был матершинником, в отличие от многих других наших больших начальников.

Самым резким выражением, которым он пользовался, были слова: «Вы бездельник». Если на то пошло, самое возмутительное – быть бездельником, особенно на войне. Я думаю, что в этом сказался, прежде всего, его характер. И то образование, которое укрепило его как человека дела и человека слова. Он всю жизнь был человеком дела и слова.

Я не могу сказать, что встречал кого-либо, кто бы отнесся к Говорову с сомнением. Это военный трудяга, который выкладывался полностью. Недаром он рано заболел и рано, в общем-то, ушел из жизни. Ни парикмахерши особой, ни личной коровы, как у некоторых блокадных деятелей, никаких «походно-полевых жен» у него не было. Никогда он не пользовался какими-то особыми привилегиями. Он был исключительно светлый и чистый человек.

Приезд Говорова во многом изменил обстановку на фронте. Он сумел тогда обратить внимание на укрепление обороноспособности города, сумел создать идеальную систему контрбатарейной борьбы.

А вместе с тем, Говоров методично готовил первую свою крупную операцию по прорыву блокады города. И во всем этом сказался, безусловно, его военный талант и очень тщательный подход ко всему, что он делал, его высокая требовательность, ум и опыт предыдущей сложной жизни.

Куприн Семен

Самым популярным начальником у нас был Маршал Советского Союза Говоров Леонид Александрович. Мне трудно давать полную характеристику маршалу с позиции красноармейца. Но я помню, какое к нему было отношение простых солдат. Они считали, что маршал относится к ним по-отечески.

^{Куприн Семен}

Смирнов Юрий

Меня направили в 90-ю дивизию [26]26
  90-я стрелковая дивизия принимала участие в 1939 году в Зимней войне, в 1941 отступала к Ленинграду из Литвы. Была почти полностью уничтожена и заново формировалась в июле 1941 года в Кингисеппе. Участвовала в Любанской операции. В 1943 году под командованием полковника П. Н. Проскурина участвовала в операции «Искра», а затем под командованием полковника Н. Г. Лященко в Мгинской наступательной операции (боях на Синявинских высотах).


[Закрыть], которая в то время дислоцировалась в Московской Славянке и Понтонном. В зиму 1942-го я занимался на курсах младшего начсостава. В свободное время мы помогали жителям убирать дворовую территорию. Вам трудно, наверное, представить, как было чисто в городе, а я помню это отчетливо. В период блокады паек у солдат был, конечно, больше, чем у гражданских. Нам давали, по-моему, 150 граммов хлеба и сухари дополнительно. Более или менее, на передовой кормили. Терпимо по сравнению с жителями Ленинграда.

После окончания курсов меня выпустили заместителем старшины, а когда пришел в часть, меня назначили замполитрука. Первоочередная задача части была – укрепить оборону. Уже в июне мы начали ставить рогатки на берегу Ижоры. Сколачивали их, обматывали колючей проволокой и, когда стемнеет, устанавливали.

И мы, и немцы стояли там тихонечко. Мы не трогали их, и они нас не трогали. Потом, в 1942 году, начали действовать немецкие истребители. А наши снайперы выходили на нейтральную полосу и оттуда из бесшумных винтовок стреляли немцев.

Когда мы были в Московской Славянке, напротив нас стояла испанская Голубая дивизия. Один их боец ночью перебрался к нам и подошел к спящему в ячейке солдату. Тот испугался, а испанец говорит: «Веди меня к командиру». Как он объяснил, трудно понять, но его привели. Испанский солдат сказал, что в 19-м полку существовала полковая передвижка – подходил танк, и оттуда рассказывали немцам, что делается на фронтах.

Басистов Юрий

Когда пришли холода и линия фронта замерла, немцы у нас хлебнули… Климат наш трудный, и их фронтовая жизнь стала совсем несладкой. И настроение упало. Это было понятно по прослушке переговоров. А мы это их состояние стремились развивать: обращались к ним в листовках, в звукопередачах.

Офицер и оператор вдвоем за плечами тащили аккумулятор и маленькую окопную звукостанцию на передний край. Быстро обустраивались и – в эфир: «Ахтунг, ахтунг иэр шприхт дер зенд дер рут арме». В переводе: Внимание! Здесь говорит передатчик Красной армии.

В нашей армии были станции на 150, 300 и 500 ватт. «Пятисотка» имела несъемный рупор, а нужно было как можно ближе подъехать к линии фронта, найти укромное место, замаскироваться, провести передачу и быстро уехать. Немцы засекали такую станцию и могли начать артобстрел. В 55-й армии Ленинградского фронта придумали разместить звукостанцию на танке. Танкисты выделили старенький Т-26, и на него смонтировали устройство. Мне приходилось на этом танке вещать несколько раз, правда, не очень удачно. Когда шла передача, рядом разорвался снаряд, нас осыпало осколками, и один горячий осколок попал мне под глаз. Позже выяснилось, что глаз цел, а вот танк подбили.

Когда под Ленинград переправилась тяжелая немецкая артиллерия, Говоров усилил артиллерийскую разведку, выдвинул свои орудия на передовую и построил для них укрытия. Он полностью поменял тактику контрбатарейной борьбы.

Как только начинался обстрел Ленинграда, наши контрбатарейные подразделения открывали огонь по штабам, тылам противника, по железнодорожным узлам и прочим важным объектам. Это вынуждало немецкую артиллерию переносить огонь на позиции наших контрбатарейных частей. При методе вызова огня на себя наши контрбатарейщики должны были нести огромные потери, но этого не случилось, потому что орудия были тщательно укрыты инженерными сооружениями.

Уже летом 1942-го Ленинград успешно противостоял немецкой артиллерии. 9 августа система контрбатарейной борьбы прошла необычную проверку. В Ленинградской филармонии исполняли 7-ю симфонию Шостаковича. Из осажденного города концерт транслировали по радио. Его слышали немцы. Но ничего не могли поделать.

На протяжении всего концерта работала контрбатарейная артиллерия. Было высчитано, что на исполнение симфонии с антрактом потребуется 1 час 20 минут, плюс 30 минут на то, чтобы доехать до филармонии, плюс 30 минут на то, чтоб от филармонии разъехаться по домам. И ровно 2 часа 20 минут все стволы контрбатарейной артиллерии Ленинградского фронта вели огонь по противнику. Ни одно немецкое орудие не выстрелило по городу.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Морозов Михаил

Немец подвез под Питер крупную артиллерию из Германии. Стал обстреливать нас 13-дюймовыми снарядами. У нас, на линкоре «Марат», снаряды 12 дюймов, а у них – 13. Один раз попал такой снаряд в наш «Марат». Пробил все сопротивление и в среднем турбинном отделении прошел над головой Юры Чупруна, да так близко, что ему волосы сожгло – спалило подчистую. Снаряд прошел через переборку в правый холодильник, а там не взорвался, а просто раскололся. После этого командование сразу приняло решение: везти облицовочные гранитные плиты со стенок и покрывать ими всю палубу на линкоре. Снаряды падали и на этих гранитных плитах разрывались, а палубу не пробивали.

Хомивко Иван

Пока не очистили Финский залив от мин, большие корабли в море не выходили. В феврале 1942 года я попал на эскадренный миноносец «Сторожевой», который стоял на позиции и обстреливал немецкую передовую. Мы били по районам Пушкина и Колпина. Наши корректировщики находились на передовых позициях в окопах. Предельная дистанция для наших «стотридцаток» – 28 километров, а уж орудия линкоров и на 37 километров доставали. На корабле бытовые условия неплохие, есть отопление кубриков, хотя, с другой стороны, в «Сторожевой» было 3 прямых попадания.

Устиновский Юрий

На Ленинградский фронт я попал в июне 1943 года сразу после выпуска из училища, в 30-ю воздушную армию. Я был назначен в 140-й бомбардировочный авиационный полк [27]27
  140-й бомбардировочный Нарвский Краснознаменный ордена Суворова авиационный полк участвовал в Великой Отечественной войне на Западном и Сталинградском фронтах, прибыл в Ленинград в 1943 году.


[Закрыть], который базировался на аэродроме Плеханово, под Волховом. Этот полк переформировали после Сталинграда. На аэродроме Плеханово началась моя служба на самолетах П-2.

Все знают, что блокированный Ленинград и фронт подвергались жесточайшим авиационным бомбардировкам и обстрелу из дальнобойных орудий. Наши самолеты П-2 летали на подавление дальнобойных батарей. Летали в район Мги, Синявино. Потом, когда перебазировались на аэродром в Левашово, летали в Финляндию, опять-таки во Мгу, на Ораниенбаумский пятачок и еще много куда.

^{Устиновский Юрий}

Саксин Иван

В 1942 году на южном фронте пришлось сдать город Ростов-на-Дону, и еще два небольших городка около Ростова. Сталин издал приказ № 227, которым вводились заградительные отряды и штрафные батальоны. Приказ был очень жестокий.

Однажды, я как раз дежурил на бронепоезде, прибежал рассыльный, сказал построить весь личный состав на улице, против штабного вагона. Люди вышли на построение. Доложили командиру. Вышли из штабного вагона командир Фостиропуло Матвей Григорьевич (грек по национальности) и его помощник младший политрук Татарский. Скомандовали «смирно». Командир берет в руки приказ и начинает читать. Прочитал – мертвая тишина стоит. Берет приказ комиссар и говорит примерно следующее: «То, что вы сейчас услышали, каждый должен пропустить через свое сердце. Это не только приказ войскам южного фронта, которые сдали город немцам, но и всем нам. В приказе сказано: ни шагу назад. Так вот, чтобы он лучше дошел до каждого из вас, я прочитаю его вторично». За всю мою службу это был первый случай, чтобы приказ читали дважды: командир и комиссар.

Шуркин Сергей

Мы были зачислены в 142-ю Краснознаменную стрелковую дивизию [28]28
  142-я стрелковая дивизия принимала участие в Зимней войне. В 1941 году отступала от Сортавалы к реке Сестре. С сентября 1941-го по 1943 год занимала оборону против финнов вдоль берега Лемболовского озера.


[Закрыть]. Я попал в 588-й полк. Командир 142-й дивизии сформировал батальон с целью обеспечить резервы. В 1942 году, после приказа Сталина № 227, наш батальон переформировали в 10-й заградотряд 23-й армии. Ввиду спокойной обстановки на этом участке фронта, мы занимались в основном боевой подготовкой, нас готовили как сержантов войсковых частей.

Я со многими беседовал: и с солдатами, и с офицерами, – и не слышал, чтобы расстреливали солдат, которые отходили. Такого я не знаю. Солдата надо остановить, дать ему успокоиться и снова занять свое место, показать: ложись здесь, жди противника, стреляй, отражай атаку. Наша основная цель была – остановить отступающих, а не расправиться с ними. Заградотряды так же вливались в линию обороны, отражали атаки немцев. Кстати, заградотряды были и у немцев, не только у нас. Штрафные батальоны тоже у немцев были. Может быть в какие-то моменты, когда обстановка осложнялась, и применялось оружие, но не в массовом порядке. Может быть, отдельных личностей, тех, которые шумели или паниковали, расстреливали, но в бою паника – это самое страшное. Если паника начнется, то совладать с ней тяжело.

Вот я приведу пример паники в нашем батальоне. Как-то мы расположились отдохнуть, сели на опушке, и вдруг выбегает солдат из леса и кричит: «Немцы, финны, немцы, финны!» Мы сразу как-то все опешили, всполошились, начали собираться, бежать. А у нас был пулеметчик, Саша Иванов. Он установил пулемет и очередью срезал этого провокатора. Затем скомандовал: «К бою!» Мы приняли боевой порядок и начали бой уже самым организованным образом. Поэтому говорить однозначно, что заградотряд или заградбатальон – это такие свирепые энкавэдэшники, я считаю, неправильно.

С начала июля 1942-го в Ставке Верховного командования разрабатывался план операции по прорыву блокады Ленинграда южнее Ладожского озера – в районе Синявино. На этом участке Ленинградский и Волховский фронты разделяло всего 16 километров.

Синявинские высоты – небольшая возвышенность, всего 57 метров. Но отсюда местность просматривается больше чем на 2 километра. Это давало возможность артиллерии поражать любые цели с большой дистанции. Кто владел высотами, тот был царем и Богом на этой земле. С сентября 1941-го здесь хозяйничали гитлеровцы. За 11 месяцев они построили оборонительные позиции, где на каждый километр приходилось до 30 огневых точек и 50 блиндажей, врытых в землю на глубину 6–7 метров. Обычными снарядами их было не взять. Передний край прикрывали минные поля и искусственные заграждения.

Немцы придумали оригинальный способ строительства искусственных заграждений. В землю вбивали два ряда кольев и стягивали их проволокой. Пространство между рядами заполняли мокрой землей и бревнами. Получался забор высотой и толщиной 2–3 метра. Причем землю, которую засыпали внутрь, брали со стороны противника и, таким образом, перед самим укреплением образовывался еще и глубокий ров, который быстро заполнялся болотной водой. В заборе делали огневые точки с бойницами.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Галибин Константин

Я брал Синявинские высоты. Это была сложнейшая операция. Немцы видели нас, контролировали все наши действия. У них были фашинники, вроде заборов сделаны, и они могли перемещаться внутри своих подразделений. А наши находились перед ними в болоте, как на ладони. Вот в чем была сложность.

Самохвалова Татьяна

На Волховском фронте было страшно даже оборону держать. Зимой морозы, весной вода, мох, болото. В землянке – всегда вода. Если солдаты делали нары и ложились отдохнуть, то обязательно двое в это время вычерпывали воду. Вот таков был Волховский фронт. А зимой все промерзало так, что негде было отогреться. Каждому солдату выдавали банки со спиртом и воском, чтобы вскипятить себе чай и обогреться, да и руки можно было согреть. Эти банки прозвали «жми-дави». Были и смешные случаи. Я перед боем проверяла, чтобы подворотнички у всех ребят были пришиты. Я им говорила: «В плен попадем, так немцы должны знать, что вы чистюли, у вас подворотнички даже есть». Потом стали солдаты ко мне приходить и просить: «Татьянка, дай бинтик широкий». А я думаю: зачем это им бинт, ведь я вчера давала на подворотнички. А потом выяснилось: они, оказывается, узнали, что в этих банках есть спирт. Брали мой широкий бинт, вытаскивали воск и над кружкой выжимали. Клали туда немножко соли, чтоб все остатки выжимались. И пили спирт. Вот так и грелись. А что делать? Уже после войны я часто слышала, что на фронте много давали водки. Это все чепуха. Водку давали у нас на Волховском фронте только в 25 градусов мороза: по 100 граммов, один раз в день. На 5 человек пол-литра приносили во взвод. Если 12 человек, значит, давали 2 бутылки на сутки, для того, чтобы солдаты не замерзли, потому что было очень холодно. Спали ведь многие просто в траншеях. Что сумеют найти, то и стелили на землю, на снег. Стелили в основном ветки еловые. Иногда и полушубок к земле примерзал, и шапка, и даже волосы. Вот такие условия были на Волховском фронте.

^{Самохвалова Татьяна}

Основной удар в районе Синявино должны были нанести войска Волховского фронта под командованием Мерецкова, который снова вернулся на свой пост. Встречный удар наносил Ленинградский фронт под командованием Говорова. Планировалось, что бойцы из Ленинграда переправятся на левый берег Невы, оккупированный гитлеровцами, и отвоюют плацдарм для дальнейшего продвижения навстречу войскам Волховского фронта.

В полдень 19 августа после 70-минутной артподготовки, из деревни Корчмино вышли катера. Под прикрытием дымовой завесы они высадили десант на восточном берегу реки Тосны. Десантники рывком преодолели 1200 метров, перехватили две дороги, ведущие к мостам. Начали продвигаться к деревне Ивановское. За ними неотступно следовали саперы, которые сразу же разминировали шоссейный мост. Немцы от неожиданности и наглости русских даже не успели его взорвать. К трем часам дня Ивановское было взято. Однако успешно начатое наступление вскоре захлебнулось. Гитлеровцы опомнились и стали непрерывно контратаковать, бросив в бой все резервы, вплоть до тыловых служб.

По приказу Говорова, на помощь сражающимся отправились друг за другом 3 дивизии. В результате кровопролитных боев нашим войскам удалось отстоять половину деревни Ивановское. Но действия Ленинградского фронта никак не были поддержаны силами Волховского. Потери составили 7 тысяч человек. Говоров принял решение о прекращении всех попыток по расширению Ивановского плацдарма.

23 августа 1942 года в ставке фюрера под Винницей проходило совещание. Гитлер на нем сказал: «Я озабочен действиями Советов в связи с нашим штурмом Ленинграда. Русские попытаются опередить нас, но наши новые чудо-танки „тигр“ способны ликвидировать любой прорыв русских». Гитлеру не терпелось узнать, каковы же «тигры» в деле, и уже в августе 1942-го первые 4 машины отправились под Ленинград.

29 августа эшелон с немецкой боевой техникой и личным составом начал разгрузку на станции Мга под Ленинградом. Еще по мере выдвижения на боевые позиции возникли поломки. У двух танков полетела коробка передач, а у третьего сгорел двигатель. Ремонт «тигров» затянулся. В бой они пошли только через полмесяца. 22 сентября артиллеристы Волховского фронта впервые увидели новейшие немецкие машины. Пробить лобовую броню нашим 76-миллиметровым орудиям не удалось. Тогда артиллеристы пропустили «тигры» мимо батареи и ударили в боковую броню. Сразу же удалось подбить первый и четвертый танки. Два «тигра», которые были в середине, оказались заперты. Артиллеристы их хладнокровно расстреляли. Первый бой стал для «тигров» и последним.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Беляев Павел

У нас в 61-й легкотанковой бригаде [29]29
  61-я танковая бригада сформирована 10 февраля 1942 года в Ленинграде, вооружена танками Т-60. В июле 1942 года с Большой земли баржи по Ладоге доставили танки, орудия и боеприпасы, а из Ленинграда пришли своим ходом бронемашины. Прибывшие с танками экипажи были необученными. В конце декабря 1943 года бригада, выведенная в район Всеволожского и Токсово, была перевооружена на Т-34. 7 февраля 1943 года переформирована в 30-ю гвардейскую танковую бригаду.


[Закрыть]в одном экипаже оказались два Героя Советского Союза – Осотюк Дмитрий, командир, и Макаренко, механик-водитель. Однажды они встретились с двумя немецкими тяжелыми танками. Маленьким танкам справиться с ними не было возможности, тогда экипаж решил маневрировать. Они сделали вид, что отступают ближе к лесу. Немецкие танки преследовали. А наш танк подвел немцев к противотанковой пушке, которая была замаскирована в лесу, и та сумела эти танки подбить. Макаренко был ранен, ему ампутировали стопу потом. Немцы открыли очень сильный огонь из автоматического оружия по пехоте, которая в это время тоже наступала. За этот бой Макаренко и Осотюку и было присвоено звание Героя Советского Союза.

^{Беляев Павел}

Манштейн разработал операцию по захвату Ленинграда, но план остался лишь на бумаге. В тот день, когда генерал-фельдмаршал вместе со своим штабом прибыл из Крыма под Ленинград, его встретил грохот советской артиллерии. 27 августа, после двухчасовой массированной артподготовки наконец-то началось наступление Волховского фронта. В нескольких местах наши войска прорвали оборону противника и продвинулись вперед на глубину до 5 километров. К исходу третьего дня они вышли на подступы к Синявино.

На четвертый день нашего наступления на поле боя появились переброшенные с ленинградского участка фронта новые немецкие части из состава 11-й армии Манштейна. Солдаты именно этой армии уже закалились в боях под Одессой, Керчью и Севастополем. Немецкая авиация, не переставая, бомбила наши позиции. Группы «юнкерсов» совершали налеты с интервалом в 20–30 минут.

Потери Волховского фронта за первые 4 дня боев составили свыше 20 тысяч человек. Реальный темп продвижения войск был в два раза меньше расчетного. Мерецков понимал: наступление проваливается. Но Ставка требовала исполнения намеченного плана. Тогда Мерецков 31 августа отдал приказ о досрочном вводе в бой 4-го корпуса под командованием генерал-майора Николая Гагена.

ДОСЬЕ:

Гаген Николай Александрович. Выходец из прибалтийских немцев. Кадровый офицер царской армии. Отличился в Первой мировой войне. В Красной армии с 1919-го. Во время Гражданской войны командовал батальоном. Участвовал в подавлении Петропавловского восстания белоказаков. С первых дней Великой Отечественной войны – на передовой, командир 153-й стрелковой дивизии.

Знаменитая 153-я дивизия Николая Гагена в июле 1941 года попала в немецкий котел под Витебском. Три недели пробивалась к своим из окружения. В ходе боев уничтожила немецкий аэродром с 50 бомбардировщиками. За бойцами Николая Гагена гонялись две эсэсовские дивизии. Немецкая пропаганда распространяла листовки, в которых было написано: «Солдаты! Ваш командир – немец! Он сначала погубит вас, а потом сдастся в плен». Николай Гаген собрал оставшихся в живых бойцов, рассказал о своем происхождении и о своей судьбе. Бойцы пошли за своим командиром до конца. Советская пропаганда, в противовес немецким листовкам, тиражом в 200 тысяч экземпляров выпустила открытку с фотографией Николая Гагена – русского генерала немецкого происхождения.

Мерецков приказал частям корпуса Гагена пробить оборону противника и уже к вечеру 1 сентября выйти к Неве у поселка Анненское. Наступление поддерживала 98-я танковая бригада.

Бойцы 4-го корпуса, прокладывая гати через непроходимое Большое болото, при поддержке танков продвинулись вперед, до реки Мойки.

До Невы осталось всего 5–6 километров, но немецкая артиллерия практически не давала возможности поднять голову нашим солдатам. Наша же артиллерия допускала просчет за просчетом: били по площадям, а не по огневым точкам противника. Порой случались и совсем досадные ошибки. Так, в 259-ю дивизию были доставлены снаряды. Но они не годились по калибру к дивизионным пушкам. И пехоте пришлось идти в атаку без артподдержки и без гранат, которые вообще забыли подвезти.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Белокров Георгий

С Невского пятачка нашу дивизию отправили в Колпино. Наша дивизия только в наступлении была, в обороне не стояла. Из Колпина отправили брать Поповку, Красный Бор, деревню Мишкино – там мы долго простояли. Потом нас стали готовить для Синявинской операции, примерно в июле туда отправили. Народу было – уйма. Стоять и двигаться тяжело – там ведь одни болота. Меня ранило в ногу осколком и контузило, успел только подумать: ну, искалечило. Мы все время на фронте боялись, что искалечит. Думали: пусть ранит, убьет, но только бы не остаться калекой. Я сознание потерял. Когда очнулся – на спине лежу. Зрение появилось, а руками больше двух месяцев не мог владеть. И нога перебита. Ну, я и лежал в госпитале.

У нас вооружение было – только «катюши» и пушки, можно сказать, такие же, как и у противника, но у немцев их было больше. И самолетов больше, чем у нас вначале. Наши У-2 были деревянными, и немцы кричали: «Русь, слезай с бревна! А то я тебя сейчас собью». У них автоматов было много, а у нас вообще не было. Только в 1943-м «Дегтярев» появился, потом ППШ.

Канашин Иван

Я был наводчиком орудия. Жили мы в противотанковом рве. Ров глубокий, и в нем вырыли землянки. Началось наступление, чтобы прорвать блокаду, но оно захлебнулось. Ленинградский фронт был не достаточно вооружен, чтобы противостоять немцам. Правда, и немцам, ценой собственной жизни, мы не давали ходу вперед. Там были для меня самые тяжелые бои. Мало осталось в живых из тех, кто участвовал в этих сражениях. Нас все время снарядами бомбили, минами, из минометов и пулеметов круглые сутки били. Я был ранен в живот, и меня отправили в госпиталь.

Мохов Ростислав

Мы стояли на Волхове, там такие чудесные места есть, была деревня Оломна, и речка Оломна, – замечательные названия. Неожиданно по тревоге нас подняли и перебросили в район Мги. И тут началось наступление. У нас мало танков было, всего 4 КВ и штук 12–15 Т-34. Перед нами стояла задача прорваться около деревни Гайтолово и выйти к Неве, а там со стороны Невского плацдарма должны были выйти ленинградские войска, мы соединимся, и будет деблокада города. Операция началась очень успешно. Прошли, наверно, километров 5–6 в глубину. Была чудесная погода, конец августа – начало сентября, солнце, тепло, и примерно на пятый-шестой день утром появились немецкие «юнкерсы», и началась бомбежка. Мы оказались отрезаны. То есть там, где мы прорвались, немцы сомкнули кольцо. Но у немцев тоже сил было немного. Днем они разбомбят, а ночью наши войдут, и примерно дней 10–12 продолжалось так: то мы, то они, то в окружении, то нет.

Непоклонов Константин

В сентябре 1942-го началась очередная попытка прорвать блокаду Ленинграда. Мы вели бои в районе устья речки Черная, но не дошли до Ленинградского фронта километров 5–10, нас немцы остановили. Меня ранило в затылок – касательное пулевое ранение, как будто бы дерево сверху свалилось. Меня направили лечиться в Череповец, и потом через Ладогу переправили на Ленинградский фронт. Сначала я был в госпитале выздоравливающих, а потом на улице Воинова (сейчас она Шпалерная), в резерве офицерского состава.

Туда прибыл набирать пополнение генерал-майор Краснов, командир 45-й гвардейской дивизии [30]30
  45-я гвардейская стрелковая дивизия участвовала в Советско-финской войне (1939–1940). В январе 1943 года в составе дивизий первого эшелона 67-й армии Ленинградского фронта участвовала в операции по прорыву блокады «Искра», вела наступление с Невского плацдарма. Весной 1943 года вместе с 63-й и 64-й гвардейскими стрелковыми дивизиями вошла в состав 30-го гвардейского стрелкового корпуса (командир корпуса Н. П. Симоняк).


[Закрыть]. Ввиду того, что я был гвардеец, он меня, видимо и пригласил. Я доложил: «Гвардии лейтенант Непоклонов, явился в ваше распоряжение». Он так посмотрел, сейчас даже вижу его лицо: «Как это „гвардии“, а где же ваши усы?» Я не растерялся и говорю: «Товарищ генерал-майор, вырастут усы». Взял меня командиром пулеметной роты 57-го гвардейского пулеметного батальона 45-й гвардейской дивизии.

Самохвалова Татьяна

Комбатом у нас был кадровый офицер Костяков Михаил Васильевич. Однажды, в период августовской операции я слышу, комбат говорит комиссару: «Пойдем, сходим на передний край, потому что завтра-послезавтра будем наступать». Я взяла сумку и пошла за ними тихонько, – меня не брали на передний край. Идти было очень тяжело, потому что проваливались в болото по колено. Вдруг, летят самолеты! Как сейчас помню, 27 самолетов. И начали они бомбы сбрасывать. Страшно! Бомбы летели прямо на нас. Комбат схватил меня за шиворот и прижал к земле. Верите – не верите, но я по сей день помню жужжание торфа. Сколько выбросили! Я видела эти бомбы с человеческий рост. И ни одна не взорвалась. Все ушли в болото. Поэтому мы и остались живы. Когда бомба падала недалеко от нас, в земле происходило жужжание, даже слышали, как бомба крутится где-то в земле глубоко-глубоко. И, к нашему счастью, не попалось ни одного камушка, чтобы бомба взорвалась. Когда кончилась бомбежка, мы начали вставать. Я очутилась от комбата метрах в двадцати. Комиссар был впереди. Когда я встала и увидела комбата, начала истерически хохотать. И он смеется. Потом комбат мне и говорит: «А ты посмотри на себя, чего ты смеешься». Мы были, как поросята, все во мху.

Привели мы себя в порядок. Комбат с комиссаром посоветовались и решили дальше не идти, а вернуться на КП. Когда мы возвратились, наша землянка в три наката бревен была разбита. Там находились повара и дежурные, 15 человек, все были мертвыми. Все было разбито, искорежено. И в штаб дивизии попало, там тоже многих убило, были и раненые. Мы стали вытаскивать ребят. Положили их в ряд. Комбат говорит: «Все, Татьянка, доставай документы и говори. А я буду писать». Все были мертвые, теплые. Потом пошли хоронить. А ночью снова был налет, и меня ранило сильно.

На следующий день меня должны были отправить в тыл. Пришли два санитара и принесли носилки, погрузили меня и понесли по лесу. А тут минометный обстрел начался. Ребята поставили носилки на землю, а сами куда-то убежали. Кончился обстрел, я лежу и думаю: что же теперь мне делать? Вдруг слышу шепот. На фронте мы не орали, все шепотом говорили. Я вытащила пистолет. Думаю: если немцы – застрелюсь. И вдруг слышу: «Татьянка, Татьянка». Я быстро пистолет убираю, чтобы не видели, что я перепугалась.

Доставили меня в медсанбат, а через два дня, 26 августа, прибегает санитар и говорит: «Татьянка, мы тебя отведем к начсандиву, там Костяков выступает». И вот я по рации слышу Костякова: «Товарищи, стреляйте, огонь на меня. Огонь на меня! Немцы в 25 метрах. Давайте огонь на меня!» А наши не стреляют. Тогда он сказал с крепким мужским словом: «Немцы вокруг меня, в 10 метрах. Прошу вас, давайте огонь на меня! Я нахожусь в танке с радистом и ординарцем. Огонь на меня, прошу вас, огонь на меня!» Несколько раз повторил, а потом: «Ну что ж, прощайте. Рацию уничтожаю, сам погибаю». Наша артиллерия стала бить по танку. Мы даже не знали: наш или немецкий танк, но он был на территории немцев. Командование дивизии просило, чтобы Костякову присвоили звание Героя Советского Союза. Но в Москве отказали, потому что не знали, жив он или мертв, а может и в плену.

На самом деле он попал в плен. Уже после войны я встретилась с его женой Екатериной, и она мне рассказала, что Костяков выжил. Когда немцы подошли к разбитому танку, они всех вытащили и положили на землю. Затем тела потащили к яме. И тут обнаружилось, что Костяков и радист, молодой парень, – живы. Немецкий офицер отдал команду отправить их в госпиталь. Потом Костякова отправили в лагерь. Когда освобождали Германию, то и его освободили. Он вернулся в Ленинград, здесь и похоронен в 1954 году. Его жена показала мне фотографии. На них Костяков стоял на двух костылях, причем костыли были маленькие, чтобы он не мог выпрямиться, из высокого офицера он превратился в старичка (у него был в четырех местах позвоночник сломан). Вот так. Очень жаль, что я не застала его живым, очень. Это был настоящий герой!

До сих пор не существует точной оценки масштабов продвижения наших войск в период Синявинской операции. Наши генералы в своих воспоминаниях пишут одно, немецкие – другое. Глубина прорыва, ширина, – все очень противоречиво. Похоже, что достоверной информацией не обладает никто. В наших штабах не знали о том, что творится на передовой. Но все же командование верило в успех, а может в чудо, и решило продолжить наступление на Синявино. Мерецков привлек свежую 191-ю стрелковую дивизию и танковую бригаду. Появился даже приказ с новой датой наступления – 6 сентября. Но к намеченному сроку дивизия не успела выйти на позицию и атаку отложили.