Текст книги "Сталин. Наваждение России"

Автор книги: Леонид Млечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Авиации у Красной армии было больше, чем у финнов, но выяснилось, что летчики обучены летать только в хорошую погоду, да и аэродромы не готовы к зимним полетам.

Комдив Михаил Петрович Кирпонос объяснил:

– В восемнадцать часов наши истребители летят ужинать или чай пить, а в это время противник летит нас бомбить.

– Противник знает, когда наши летчики чай пьют? – заинтересовался Сталин.

– Конечно, – подтвердил Кирпонос.

В 1940 году объявили, что потери Красной армии в войне с Финляндией составили сорок восемь тысяч человек. Сегодняшние подсчеты дали другую цифру: сто тридцать тысяч убитых. Финская армия потеряла двадцать три тысячи, в шесть раз меньше.

В ходе боевых действий выяснилось, что нет точных данных не только о противнике, но о количестве собственных бойцов и командиров. Армии и дивизии не могли сообщить, сколько у них в строю, сколько убито и ранено, сколько попало в плен…

Начальник генштаба Шапошников отметил поразительное равнодушие к судьбе отдельного солдата, когда командиры даже не интересовались своими бойцами:

– Я был во время империалистической войны командиром полка. Бывало в окопах сидишь и сам считаешь: вчера в роте было девяносто человек, сегодня восемьдесят девять. Куда ушел? Или убили, или ранили. Командира роты тянешь к ответственности. А у нас считают – пришлют пополнение и все будет в порядке.

Начальник управления снабжения Красной армии Андрей Васильевич Хрулёв признался:

– В результате отсутствия данных о численности было тяжело снабжать Ленинградский военный округ. С товарищем Тимошенко у нас были расхождения буквально на двести тысяч едоков. Мы держались своей, меньшей цифры. Но у меня, товарищи, не было никакой уверенности, что прав я. Не окажется ли, что он прав и у него на двести тысяч больше, а потом начнут голодать… Генеральный штаб численности действующей армии не знал в течение всей войны и не знает на сегодняшний день.

К финской кампании не подготовились интендантские службы. Солдаты получали промерзшие буханки хлеба, которые пилили или рубили топором. Кусочек мерзлого хлеба клали в рот, он таял, тогда его можно было разжевать… Сухари стали спешно сушить уже во время войны. Красная армия вступила в войну в летнем обмундировании, в ботинках – это зимой-то! Солдаты мерзли, а валенок не было.

– 163-я дивизия пришла на фронт босая, – сказал генерал Мерецков.

Командарм 2-го ранга Владимир Николаевич Курдюмов, начальник управления боевой подготовки Красной армии, признал:

– На финском театре в первый период войны было много обмороженных, потому что люди прибывали в холодной обуви, в ботинках даже, а не в сапогах. Причем часть ботинок была рваной. Я здесь докладываю с полной ответственностью, что воевать при сорокаградусном морозе в ботинках, даже не в рваных, и в хороших сапогах нельзя, потому что через несколько дней будет пятьдесят процентов обмороженных…

Наши части, отступая, бросали тяжелораненых. Люди, которых могли спасти, умирали. Один из участников совещания горько сказал:

– Такой момент надо учесть – своевременно увозить погибших и раненных в бою. Это имеет большое моральное значение на войне для участников боя. Это нужно учесть. Враги-финны старались подбирать своих убитых…

Армейский комиссар 2-го ранга Александр Иванович Запорожец подтвердил:

– В 13-й армии убитых не хоронили, просто в штабеля складывали, и они лежали.

Рассекреченные документы особых отделов рисуют еще более страшные картины: после боя находили останки красноармейцев, которых еще живыми поедали животные.

«Особый колорит общему облику Красной армии, – пишет Андрей Сахаров, – придают многократно упомянутые в материалах спецслужб случаи мародерства на захваченной финской территории. Тащили из домов, покинутых жителями или даже в их присутствии, буквально все, что можно, – велосипеды и швейные машинки, патефоны, шелковые женские платья, одежду, обувь, всякую утварь. С наивным восторгом советские бойцы – обитатели деревенских лачуг, пригородных бараков, “коммуналок” входили в благоустроенные, чистые, ухоженные, полные неведомого им быта дома финских городских обывателей, сельских, хуторских жителей и забирали все, что попадало под руку…»

Сталин со злой иронией высказался о частях, попавших в окружение:

– Окружена была всего лишь одна дивизия, а сюда телеграммы шлете – партии Ленина-Сталина: герои сидят, окружены, требуют хлеба… Сидели, кормили дармоедов… Каждый попавший в окружение считается героем…

Слова вождя запомнили. Попавшие в окружение воспринимались как плохие солдаты, а то и как предатели. Финны вернули советским властям 5572 пленных красноармейца. 180 человек отказались вернуться в СССР. Они уцелели. Из числа возвращенных военные трибуналы 350 приговорили к расстрелу. 4354 бывших пленных отправили в лагеря на срок от четырех до восьми лет.

Финские солдаты защищали родину. Красноармейцы не очень хорошо понимали, во имя чего они воюют. Финские солдаты сражались умело и инициативно. Они противопоставили превосходящим силам Красной армии действия хорошо подготовленных мелких подразделений и одиночных бойцов. Стала ясна разница между плохо обученным призывником и военным профессионалом.

Пошли рассказы о так называемых «кукушках» – финских снайперах, которые забирались на деревья и оттуда стреляли. Но это оказалось чистой воды мифом. Кто же в сорокаградусный мороз в состоянии часами сидеть без движения на дереве?

Финны умело использовали лес для скрытных атак. Они подстерегали красноармейцев, из укрытия убивали командиров и быстро уходили на лыжах. А неопытные красноармейцы не могли определить, откуда по ним стреляют, и считали, что неуловимые снайперы «гнездятся» на деревьях.

Началось дезертирство, красноармейцы, попав под огонь, впадали в панику, бежали с поля боя, бросая оружие. Армейский комиссар 2-го ранга Запорожец, член военного совета 13-й армии, подтвердил плохое моральное состояние вооруженных сил:

– Много было самострелов и дезертиров.

– К себе в деревню уходили или в тылу сидели? – уточнил Сталин.

– Было две категории. Одна – бежала в деревню, потом оттуда письма писала. Вторая – бежали не дальше обоза, землянок, до кухни. В одном полку было сто пять человек самострелов.

– В левую руку стреляют? – спросил Сталин.

– Стреляют или в левую руку, или в палец, или в мякоть ноги…

Финские части, уступавшие в численности, были подготовлены к ближнему бою и несравненно лучше вооружены – в первую очередь автоматами и минометами, что позволяло им косить наступавшую пехоту. Финны оснастили армию пистолетами-пулеметами «суоми», удобными в бою. Красноармейцы имели только винтовки. Треть красноармейцев оказалась и вовсе необученной. Не умели даже стрелять и из винтовки.

В конце тридцатых наркомат вооружения предлагал оснастить Красную армию автоматической винтовкой. Сталин сделал выбор в пользу самозарядной, вспоминал тогдашний нарком вооружения Борис Ванников. Вождь объяснил, что хочет исключить возможность автоматической стрельбы: в бою солдат нервничает и будет вести бесцельную непрерывную стрельбу, расходуя слишком много патронов.

По той же причине незадолго до финской войны нарком Ворошилов категорически возражал против автомата (тогда он назывался пистолетом-пулеметом):

– Где это нам набрать столько пуль, если поставим в войска автоматы?

На психику красноармейцев сильно действовала полярная ночь, когда светлого времени всего полтора-два часа в день. Влияли сильная пурга, снегопады, полное бездорожье.

Ответ на все очевидные беды и недостатки вооруженных сил был один.

«Следовали кары – аресты, предание военному трибуналу, расстрелы, создание контрольно-заградительных отрядов для борьбы с дезертирами, – пишет Андрей Сахаров. – Так, в январе

1940 года за упущения и военные неудачи был расстрелян весь штаб 44-й стрелковой дивизии. Однако это, видимо, мало помогало, потому что вплоть до конца боевых действий сводки спецслужб и донесения руководства НКВД “наверх” по-прежнему изобиловали все теми же обвинениями, что и прежде.

Все эти материалы рисуют весьма рельефно общую цивилизационную картину состояния Красной армии в канун предстоящего жестокого противоборства с гитлеровской Германией…»

Некоторые военачальники пытались поставить принципиальные вопросы.

Мерецков предложил:

– Несмотря на то что мы опоздали с изучением опыта Запада, нам все же нужно скорее иметь документы и материалы, которые дают опыт современных войн. Сейчас идет война в Европе, мы не получаем зарубежных газет и журналов и не знаем, что там пишут. Только из наших газет получаем краткие сводки. Вот это, товарищ Сталин, и мешает нам следить за развитием военного дела за рубежом.

– Нетерпимое положение, – реагировал Сталин, как будто не он установил железный занавес и не он запретил ввоз иностранной литературы в страну.

Мерецков продолжал:

– Нашей разведке нужно широко нас ориентировать. Я думаю, что можно нам давать информацию о том, что делается у наших соседей. Эти материалы есть. Но они к нам не попадают.

Сталин тут же нашелся:

– Была брошюра, где были данные, как будет Финляндия действовать. Эта брошюра была издана за семь лет до начала войны. Семь лет она пролежала в наркомате обороны и через две недели после начала войны была издана, а до этого на нее не обращали внимания.

Иначе говоря, виновата чья-то нераспорядительность, а не цензура и запрет знакомиться с иностранной литературой. Сталин даже не думал в тот момент, что любые сведения о финской армии за семь лет абсолютно устарели…

Участники совещания насели на Ивана Иосифовича Проскурова, военного летчика, Героя Советского Союза, которого Сталин поставил во главе военной разведки:

– Все засекречено! То, что за границей стоит во всех витринах, для Красной армии секрет.

Голос из зала:

– Иностранные военные журналы являются секретными для нашей Красной армии.

Действительно, это было нелепо – скрывать от советских офицеров данные о западных армиях. Проскуров объяснил:

– Потому что в этих журналах есть всякая клевета о Красной армии.

Вот что было главным: не позволить офицерам узнать, что в мире думают о Советском Союзе. Идеологические интересы важнее интересов обороны страны.

Голос из зала:

– За границей ежедневно выпускается бюллетень иностранных военных миссий, а у нас в открытом виде он не распространяется.

Сталин строго спросил Проскурова:

– Почему?

Проскуров пояснил:

– Там есть клевета на Красную армию.

Сталин нашелся:

– Интересные выборки надо делать.

На публике вождь никогда не высказывался в пользу цензуры и запретов. Такие указания вождь давал один на один.

Финская кампания показала, что советские вооруженные силы не готовы к серьезному военному конфликту. До столкновения с Германией оставался год с лишним. Если бы уроки были извлечены, многое удалось бы исправить. Но Сталин повелел считать финскую кампанию победоносной:

– Финнов победить – не бог весть какая победа. Мы победили еще их европейских учителей – немецкую оборонительную технику победили, английскую оборонительную технику победили, французскую оборонительную технику победили. Не только финнов, но и технику передовых государств Европы. Не только технику, мы победили их тактику, их стратегию. В этом основная наша победа!

А раз победили, то зачем что-то менять? Маршал бронетанковых войск Павел Семенович Рыбалко вспоминал: «В Финляндии мы опозорились на весь мир. Армией командуют неграмотные люди – командиры эскадронов, вахмистры без образования и опыта». В июне сорок первого Красной армией командовали все те же командиры.

Присоединение Прибалтики

Красную армию в Прибалтике встретили неприязненно. Да и командиры с политработниками Красной армии старались оградить своих бойцов от общения с местным населением. Военный атташе в Латвии полковник Константин Павлович Васильев докладывал начальству в наркомате обороны, что красноармейцы производят неважное впечатление:

«Внешний вид бойца и командира выправкой и общей подтянутостью и опрятностью одежды в значительной степени отстает от латвийской армии. Как правило, наш командный состав, появляясь в общественных местах или просто в городе, под шинелью имеет револьвер и полевую сумку, от чего до комизма раздуваются бока, выходит в город в старых шинелях и небритым. Красноармейцы в старом засаленном обмундировании, в плохо подогнанных шинелях и тоже небритые. Все это производит неблагоприятное сравнение с латышами».

Красноармейцы были поражены высоким уровнем жизни прибалтов – по контрасту с собственным жалким бытом.

Военный атташе Васильев сообщал в Москву:

«Бойцы и командиры газет и писем не получают, письма бойцов на родину не отправляются. Плохие условия размещения – спят на полу. Сыро и холодно, отсутствие банно-прачечного обслуживания (бойцы сами стирают белье), были случаи вшивости…»

Некоторые бойцы пытались дезертировать, чтобы остаться в Прибалтике. Советское командование обвинило местные власти в том, что они похищают красноармейцев и вообще нарушают подписанные договоренности.

Сталин надеялся, что Германия надолго увязнет в войне с Францией и Англией. Быстрый разгром французской армии оказался для него неприятным сюрпризом.

17 мая 1940 года нарком иностранных дел Молотов просил немецкого посла Шуленбурга принять «самые горячие поздравления в связи с успехами германских войск во Франции». Но никакой радости в Москве не испытывали. Напротив, заспешили с присоединением Прибалтики. Вячеслав Михайлович откровенно предупредил германского посла, что во все прибалтийские республики отправлены эмиссары, которым поручено сформировать там новые правительства, более приемлемые для Москвы.

Еще через несколько дней Молотов информировал Шуленбурга, что принято решение ввести советские войска в Северную Буковину и Бессарабию, принадлежавшие Румынии. Северная Буковина в разные времена принадлежала Турции и Австро-Венгрии, но ее население в основном составляли украинцы. Бессарабия триста лет принадлежала Турции. С 1812 года она входила в состав Российской империи. В 1918 году Румыния присоединила к себе Бессарабию.

Гитлер, выполняя взятые на себя обязательства по секретному протоколу, подписанному Молотовым и Риббентропом, рекомендовал Бухаресту не оказывать сопротивления. Берлин признал право Советского Союза на Бессарабию. Но вопрос о Буковине, заметил немецкий посол, является новым для германского правительства…

– Постановку вопроса о Буковине, где преобладающее население украинцы, советское правительство считает правильной и своевременной, – ответил Молотов. – К настоящему моменту вся Украина за небольшими исключениями уже объединена.

Шуленбург, подготовленный к беседе, сослался на данные переписи 1925 года:

– Украинцы не составляют большинства в Буковине.

Молотов отверг этот аргумент:

– Эти данные, составленные в духе, благоприятном для румын, натяжка. Часть населения, зачисленная во время этой переписи в румыны, безусловно являются украинцами.

Северную Буковину включили в состав Украины (это Черновицкая область). На территории Бессарабии 2 августа 1940 года образовали Молдавскую Советскую Социалистическую Республику. Но три уезда – Измаильский, Аккерманский, Хотинский – тоже передали Украине.

Эти территориальные перемены Гитлер перенес легко. Но он опасался, что Красная армия двинется дальше и займет жизненно важные для него нефтеносные районы Румынии. Поэтому предоставил Румынии гарантии территориальной целостности и отправил туда военную миссию и войска.

Сталину это не понравилось.

– Зачем вы дали эту гарантию? – спрашивал Молотов немецкого посла. – Вы были предупреждены, что мы не собираемся нападать на Румынию.

– Именно поэтому мы и дали эту гарантию! – с легкой иронией ответил Шуленбург. – Вы нам много раз говорили, что у вас больше нет никаких претензий к этой стране. Наша гарантия, следовательно, не может вас ни в чем стеснять…

Требуя слишком многого, вредишь собственным интересам. Советскому Союзу в сороковом году было достаточно иметь военные базы на территории Прибалтики. А Сталин захотел все-таки присоединить Литву, Латвию и Эстонию. Последствия вот уже многие годы расхлебывают поколения, родившиеся уже после его смерти.

В середине июня 1940 года Москва потребовала от Латвии, Литвы и Эстонии сформировать новые правительства, дружественные Советскому Союзу, и обеспечить свободный пропуск на свою территорию дополнительных советских воинских частей.

14 июня около полуночи Молотов принял литовского министра иностранных дел Юозаса Урбшиса и предъявил ему эти требования советского правительства.

– Я должен вас предупредить, – сказал Молотов, – что если ответ задержится, то в Литву будут двинуты советские войска, и немедленно. Говорили раз, говорили другой, потом – третий раз, а дела со стороны литовского правительства не видно. Пора прекратить шутить.

– Будут ли советские войска вмешиваться во внутренние дела Литвы? – обреченно поинтересовался Урбшис.

– Нет, – сразу же ответил Молотов. – Внутренние дела – прерогатива вашего правительства. Правительство Советского Союза – пролитовское. Мы хотим, чтобы литовское правительство стало просоветским.

Министр Урбшис все понял правильно:

– Какое литовское правительство было бы приемлемо советскому правительству?

– О лицах мне трудно говорить, – ответил Молотов. – Нужна такая смена кабинета, которая бы привела к образованию просоветского правительства в Литве.

– Новый кабинет должен быть сформирован к утру завтрашнего дня? – уточнил Юозас Урбшис.

– Необязательно так торопиться, – проявил великодушие Молотов. – Кабинет можно будет составить позднее, на другой день, например. Но при том обязательном условии, что все требования советского правительства будут приняты в срок.

Литовский посланник в Москве Л ад ас Наткевичюс поинтересовался:

– Нужно ли будет согласовывать состав нового кабинета с советским правительством? Если да, то как?

– Согласовать придется, – объяснил Молотов, – а как – можно потом договориться.

– Последний вопрос, – сказал министр Урбшис. – Я не вижу в литовском уголовном кодексе статьи, на основании которой можно выполнить еще одно ваше требование – отдать под суд министра внутренних дел полковника Казимира Скучаса и начальника политической полиции Аугустаса Повилайтиса. Как быть?

Вячеслав Михайлович не затруднился с ответом:

– Прежде всего нужно их арестовать и отдать под суд, статьи найдутся. Да и советские юристы могут помочь в этом…

Литовская республика не была самой демократичной в предвоенной Европе. Но что такое законность по-советски, она еще не знала.

На следующее утро Урбшис вновь был у Молотова. Литовский министр сообщил, что его правительство приняло все требования Советского Союза и ушло в отставку.

16 июня днем Молотов принял латвийского посла в Москве Фрициса Коциныпа. Передал требования Москвы: правительство Латвии уходит в отставку, формируется новое, и в страну вводятся дополнительные советские войска. Молотов объяснил: если требования не будут приняты, Москва примет соответствующие меры.

Посол просил разрешения вылететь в Ригу. Молотов сказал, что ответ должен быть дан в тот же день – не позднее одиннадцати вечера. В четыре часа пополудни посол Коцинып связался с Ригой, зачитал текст ультиматума министру иностранных дел Вильгельму Мунтерсу.

В Риге президент Карлис Ульманис провел совещание с военными. Единое мнение: военное противостояние с СССР невозможно. В семь вечера Ульманис собрал ключевых министров. Согласились принять ультиматум.

Посол Коцинып передал Молотову ответ: «Правительство Латвии, не признавая обоснованными мотивы, побудившие правительство Советского Союза выдвинуть перед правительством Латвии ультимативные требования, декларирует, что всегда добросовестно выполняло и в дальнейшем будет выполнять договор о взаимопомощи. Правительство Латвии готово обеспечить свободный доступ вооруженным силам Советского Союза…»

С литовским министром Молотов беседовал тридцать две минуты, с латвийским посланником – двадцать три. Эстонскому посланнику Молотов буквально не дал рта раскрыть. Вячеслав

Михайлович передал ему те же требования, что Литве и Латвии. Посланник хотел что-то спросить:

– Нельзя ли…

Молотов даже не захотел его выслушать и сразу прервал:

– Нет, нет.

Посланник посетовал на то, что его правительству дается мало времени для ответа.

– Ничего не могу поделать, – бросил Молотов.

Все три правительства приняли ультиматум Москвы. Балтийские политики понимали, что сопротивляться Советскому Союзу бесполезно. Красная армия заняла бы всю Прибалтику и без их согласия. Войска Ленинградского, Калининского и Белорусского особого округов были подняты по тревоге и сосредоточены на границах прибалтийских республик. Боевая задача: разгромить армии Литвы, Латвии и Эстонии [4]4
  См. «Отечественная история», № 4, 1994.


[Закрыть]. Руководить операцией поручили заместителю наркома командарму 2-го ранга Александру Дмитриевичу Локтионову.

Ранним утром 17 июня 1940 года советские войска пересекли границу Латвии. Военный летчик латвийской армии Жанис Томсонс вспоминал:

«Сидя в своем истребителе и ожидая сигнала к началу боя, я пережил ощущение, которое не могу ни описать, ни пересказать – его можно только пережить самому… Как удар плети прозвучало сообщение противовоздушной обороны: “Русские самолеты над Даугавпилсом!” Все взгляды обратились к капитану. Он расхаживал вокруг радиостанции, ожидая приказа. Но молчала радиостанция, молчал и капитан».

«В понедельник, 17 июня, – вспоминала Сандра Калниете, которая со временем станет министром иностранных дел независимой Латвии, – люди проснулись и собрались на работу, но, выйдя на улицу, обнаружили, что над Ригой кружат советские бомбардировщики; через несколько часов в центр города вошли танки».

Днем советские войска заняли привокзальную площадь, и сразу же здесь стали собираться люди. Кто-то вручал цветы советским танкистам, а кто-то стал нападать на полицию. В полицейских бросали булыжниками.

Советское посольство инструктировало Рижское радио: о Красной армии передавать только информацию, поступавшую из посольства. Посоветовали транслировать музыку.

«Часов в 12 с улицы Кришьяна Барона подъехал танк, – вспоминал радиожурналист Константин Карулис. – Мгновение он маневрировал, гусеницы скользили по гладкому асфальту, оставляя на нем глубокие борозды. Танк развернулся, и мы увидели, как медленно поднимается ствол орудия, нацеливаясь прямо на наше окно…»

Поздно вечером по радио выступил президент Ульманис. Он закончил свое выступление словами:

– Я остаюсь на своем месте, вы оставайтесь на своих.

После выступления он вышел к журналистам. Один из них спросил:

– Господин президент, не нужно ли было все же воевать?

Ульманис склонился к нему:

– Вы так думаете? И многие так думают?

– Да!

– И что бы это дало?

Всех интересовало: как будет реагировать Берлин? Лето сорокового года – время наивысшего успеха нацистской Германии. Гитлер захватил пол-Европы. Главный соперник на континенте, Франция, капитулировал. Англичане засели на своем острове и ждали вторжения. Но летом сорокового Гитлер еще соблюдал условия пакта со Сталиным.

Статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Эрнст фон Вайцзеккер 17 июля 1940 года информировал все немецкие дипломатические миссии:

«Укрепление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии, реорганизация правительств, производимая советским правительством, касаются только России и прибалтийских государств. Поэтому ввиду наших неизменно дружеских отношений с Советским Союзом у нас нет никаких причин для волнения, каковое нам открыто приписывается некоторой частью зарубежной прессы».

Вообще казалось, что отношения между нацистской Германией и Советской Россией хороши как никогда.

В Ригу прибыл недавний прокурор СССР, а ныне первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Вышинский в роли «особоуполномоченного Советского правительства для проведения в жизнь латвийско-советского договора о взаимопомощи». На роль нового главы правительства Латвии выбрали профессора-микробиолога Аугуста Кирхенштейна. Он и не подозревал, что его бежавший в Советскую Россию брат Рудольф, военный разведчик, кавалер ордена Красного Знамени, уже расстрелян НКВД.

Один из латвийских журналистов позвонил новому премьеру:

– Грозит ли Латвии присоединение к Советскому Союзу?

– Глупости вы говорите! – ответил Аугуст Кирхенштейн. – Вышинский сказал, что Латвия останется независимым государством и Красная армия не станет вмешиваться в наши дела. Наша задача – восстановить в стране демократический строй!

В своем кабинете застрелился командир пограничной бригады генерал Людвиг Болштейнс. Оставил предсмертное письмо:

«Я боролся за независимость Латвии и принимал участие в ее создании. Я не хочу участвовать в уничтожении независимости Латвии».

Никто не последовал его примеру…

Это принципиальный вопрос. Небольшая Латвия не имела сил для военного сопротивления. Но не было и морального! Страна не просто подчинилась новой власти, но и приняла ее. Латышские историки говорят об оккупации. В таком случае все латыши, все население Латвии оказались коллаборационистами. Повсюду устраивали митинги и «славили Сталина и Красную армию». Что это было? Привычка подчиняться сильному? Многие латыши, эстонцы и литовцы надеялись, что их страны станут военными союзниками СССР, но останутся независимыми. Это были наивные мечты.

4 июля 1940 года кабинет министров Латвии принял решение о проведении выборов в сейм, назначив их на 14 и 15 июля. На избирательную кампанию отвели всего десять дней. Невероятно спешили!

На митинге в Риге Андрей Вышинский говорил:

– Есть люди, которые думают, что выборы в сейм якобы означают конец национальной свободы Латвии, государственной независимости. Это провокационная болтовня!

Жители Латвии впервые столкнулись с выборами по-советски. Голосовать можно было только за «Блок трудового народа», который состоял в основном из коммунистов. Вполне лояльные к Москве политики создали Демократический блок, но его запретили.

Латвийский офицер вспоминал: «Что делать? Возле урны стояли два советских офицера с пистолетами на боку. Если вообще не проголосовать, они увидят. Ситуация небезопасная – я взял бюллетень и пошел к урне».

В паспорте ставился штамп об участии в выборах. Его отсутствие могло оказаться опасным. Одна из газет так и написала: кто не пойдет на выборы – тот враг народа. Можно было проголосовать против. Но практически никто этим не воспользовался. В некоторых районах «за» проголосовало почти сто процентов избирателей. Чем это можно объяснить? Все той же привычкой подчиняться сильнейшему?

21 июля новый парламент Латвии без дебатов проголосовал за присоединение к Советскому Союзу. Во время предвыборной кампании кандидаты в сейм не говорили о таких планах. Следовательно, у них не было мандата избирателей. По конституции такие вопросы должны были выноситься на всенародное голосование…

Такие же решения приняли парламенты Литвы и Эстонии.

В день, когда открылось заседание сейма, в Рижский замок, резиденцию президента латвийской республики, прибыл советский посол. Он сообщил Ульманису, что ему даются три часа на сборы. Карлиса Ульманиса вывезли в Советский Союз и там арестовали. Бывшего президента Латвии держали в Орджоникидзе, затем в Ворошиловске. Потом перевели в Красноводскую тюрьму в Туркмении. Карлис Ульманис умер при невыясненных обстоятельствах 20 сентября 1942 года.

Он был авторитарным правителем, сосредоточил в руках всю власть в республике и не пользовался широкой популярностью в демократических кругах. Но то, что произошло после установления советской власти, заставило многих вспоминать его ностальгически. Дурное забылось, и он стал восприниматься чуть ли не как образцовый правитель.

30 июля 1940 года в Москву проводили делегацию, которая 5 августа попросила сессию Верховного Совета СССР принять Латвию в единую семью народов. Просьбу удовлетворили. Руководители Латвии отправили письмо Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! С истинным восторгом по случаю приема Советской Латвии в великую семью Советских Социалистических Республик шлем Вам, нашему вождю и учителю, дорогой товарищ Сталин, самый искренний и сердечный привет и выражаем глубочайшую благодарность за предоставленную нам возможность строить под Вашим руководством социализм на нашей земле».

22 июля 1940 года Народный сейм национализировал землю, затем – банки, промышленные и транспортные предприятия. В феврале 1941 года национализировали и мелкие предприятия. Сразу всего стало не хватать. При покупке шерстяных, кожаных и хлопковых изделий делали пометку в паспорте. Тем, у кого были две пары годной для носки обуви и два костюма, новых не продавали. Покупатель должен был написать свидетельство о наличии у него таких товаров. За обман – штраф или тюремное заключение до года.

Приезжавшие из Советского Союза меняли рубли на латы по выгодному курсу и скупали все то, чего дома давно уже не было. К тому же и цены были ниже, чем в Советском Союзе. Но они быстро росли. Появились очереди, торговля под прилавком и спецснабжение высоких чиновников. 15 мая 1941 года ввели рационирование продуктов (масла, колбасы и мяса), чего раньше в Латвии не было…

20 ноября 1940 года Андрей Жданов, выступая на объединенном пленуме Ленинградского обкома и горкома, с гордостью говорил о победах советской внешней политики:

– У нас нейтралитет своеобразный – мы, не воюя, получаем кое-какие территории.

Зал весело смеялся. Из стенограммы потом эти слова вычеркнули [5]5
  См. «Отечественная история», № 5, 2000.


[Закрыть].

В прибалтийские республики прибыли оперативные группы НКВД. Практически сразу же начались массовые репрессии. В Латвии разом арестовали восемнадцать тысяч человек – для небольшой республики это огромная цифра. Кого не расстреляли, отправили в лагеря в Сибирь. Депортировали не только бывших полицейских и правительственных чиновников, но и представителей интеллигенции, ничем себя не запятнавших.

Последняя предвоенная депортация произошла 14 июня

1941 года – за неделю до нападения Германии. Выслали 15 424 человека. Среди них – сто детей до одного года и три тысячи детей и подростков в возрасте до 16 лет. 5263 человека отправили в лагеря, 10 161 – в ссылку.

Латвийскую армию переименовали в народную. Затем преобразовали в 24-й территориальный стрелковый корпус. 14 июня

1941 года в Литенском лагере были арестованы 424 латышских офицера. Большая их часть была уничтожена. Других отправили в Москву, будто бы на курсы, но там они тоже были арестованы.

«Террор в таких масштабах Латвия за всю свою историю не переживала, – пишут историки, – население пребывало в шоке и в ужасе, которые усиливались распространившимися с невероятной быстротой слухами о надвигающейся второй волне депортации. Действительно, готовилась вторая волна, и она коснулась бы крестьянства (“кулаков”), что должно было подготовить почву для массовой коллективизации…»