Текст книги "Дом свиданий"

Автор книги: Леонид Юзефович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

2

Дверь в гостиную захлопнулась, Иван Дмитриевич остался в коридоре один. Вокруг никого, Евлампий почему-то не откликнулся на зов хозяйки. Все комнаты закрыты, слабо мерцают медные дверные ручки.

В куколевской квартире Иван Дмитриевич уже бывал, дорогу помнил и самостоятельно двинулся по направлению к прихожей. Тишина, и не пахнет ничем таким, что говорило бы о покойнике в одной из этих комнат, – ни ладаном, ни кухней, где готовят поминальный стол. Вдруг потянуло запахом полыни. Он узнал этот запах: жена тоже на лето пересыпала сушеной полынью меховые вещи из гардероба, чтобы не поела моль. В конце коридора одна дверь была приоткрыта. Иван Дмитриевич приблизился, заглянул в щелку и увидел ростовое зеркало, незанавешенное, как следовало бы при покойнике в доме. Черная материя отброшена была на раму, в зеркале отражался Евлампий, облаченный в роскошную волчью доху. Он принимал царственные, по его лакейским понятиям, позы, откидывал полы то так, то этак, смотрел на себя через плечо, протяжно помахивал рукой, хмурил брови.

С минуту Иван Дмитриевич наблюдал за ним, затем толкнул дверь и вошел:

– Вон ты где! Барыня тебе кричала меня проводить.

– Сей момент, – отвечал Евлампий, одновременно пытаясь набросить завесу на зеркало и сбросить доху.

Он был смущен, но не очень.

– Обожди. Дай хоть поглядеть, каков ты есть в хозяйской шубе… Хорош!

Зимой в этой дохе щеголял Яков Семенович, смеялся при встречах: «По шубе зверя видать…» Волчий мех был свежий, неистертый, и пахло от него полынной степью при луне, вольным воровским простором. Само собой, моль и подступиться не смогла.

– Барин покойный вот бы сейчас порадовался, на тебя глядючи, – сказал Иван Дмитриевич.

– А чего? На продажу пойдет, кому-нибудь да донашивать.

– Никак откупить думаешь? Разбогател?

– Дороговато, конечно, встанет…

– Зато к лицу.

Евлампий снова приосанился.

– Одно худо, – предостерег Иван Дмитриевич, – станешь в такой шубе ходить, волчий зуб вырастет. Вот тут. – Он раскрыл рот и потыкал пальцем себе в верхнее небо.

– Шутки шутите? Нехорошо при покойнике, – сказал Евлампий, снимая доху.

Иван Дмитриевич тоже погляделся в зеркало:

– Сапоги бы почистить не мешало.

– Это можно. Только уж сами извольте, я не стану.

– А за пятак?

– Нет, не стану.

– За гривенник?

– Маловато будет.

На том торговля и прекратилась, Ивану Дмитриевичу не привыкать было самому наводить блеск на сапоги. Вышли в переднюю, Евлампий открыл замысловатый сундучок со щетками разного калибра, бархотками, тряпочками, баночками и ваксы, но этим и ограничился. Иван Дмитриевич начал выбирать себе подходящий снаряд. Хотелось найти щетку на длинной ручке, чтобы не гнуться в три погибели перед чужим лакеем. Среди прочих нашлась и такая. Он взялся за нее и вместе со щеткой вытянул прицепившийся к щетине моток веревки, счастливо упавший прямо под ноги. Иван Дмитриевич поддел его носком сапога. Хотел забросить обратно в сундучок, но вдруг замер, балансируя, как цапля, на одной ноге. Вот так так! На свисавшем из мотка веревочном хвосте он заметил въевшиеся в волокна красно-бурые пятнышки. Ему не раз в жизни случалось видеть такие на самых различных предметах. Кроме как засохшей кровью, ничем иным они быть не могли.

Марфа Никитична, как живая, встала перед глазами. Иван Дмитриевич перехватил веревку рукой, вытянул испачканный конец и спросил сладким голосом:

– Это что?

– Сами-то не знаете? – с замечательной невозмутимостью отвечал Евлампий. – Веревка.

– Нет, что это?

– А-а, это я собачонку давеча удавил.

– А кровь откуда?

– Да шею себе когтями драть стала, как я ей петлю-то накинул. Петлю хотела сорвать. Измарала, но я уж пожалел ее.

– Кого пожалел? Собаку?

Евлампий помялся, косясь в глубину квартиры, затем объяснил:

– Не, веревку. Думал, помою потом, да и не выбросил. Хорошая больно веревка. Корабельная, голландского витья.

– Так… А собака чья?

– Да ничья. Жулька-то у нас во дворе отиралась. Поди, знаете.

– Жулька? – ахнул Иван Дмитриевич, мучительно соображая, как бы скрыть от Ванечки страшную смерть его любимицы. – За что ж ты ее?

– Их сиятельство велели.

– Какое еще сиятельство? Спятил?

– С барыней-то сидят. Барон Нейгардт.

– Тьфу, дурак! Сиятельство – это князь. Или граф. Ан и то не всякий. Бароны – они просто благородия.

– Пущай…

– Как я, – добавил Иван Дмитриевич.

Это была неправда, поскольку дворянского звания он пока что не имел, лишь готовился со следующим чином быть причисленным к благородному сословию. Но не Евлампию же разбираться в подобных тонкостях!

– Э-э, – отвечал тот, – у них не как у вас, богатства несчитанные! Они вон, чтоб собачонку задавить, за такими деньгами не постояли, что и вымолвить страшно.

– И сколько он тебе дал, живодеру?

– Страшно сказать. Три рубля дали.

– Жулька-то ему чем помешала?

– Кусила, – сказал Евлампий.

– Чего на нее нашло? Сроду никого не кусала.

– Не знаю. Они говорят, кусила. Ну и велели, значит, избавить себя.

– Кто он тебе, чтобы его слушаться?

– За три целковых я и медведя удавлю.

– А мать родную?

– Сапоги чистить будете? – угрюмо спросил Евлампий.

– У, ирод! – Иван Дмитриевич замахнулся на него щеткой. – Морданцию бы тебе начистить за такие дела!

Глава 9
А БЫЛ ЛИ ПОКОЙНИК?

1

Несмотря на позднее время, Шитковский все еще был в части, бездельно слонялся по коридору.

– Ваня, – ласково сказал он, когда Иван Дмитриевич взялся пытать его о том, как барон Нейгардт хотел отравить Куколева-старшего, а отравилась дочь Лиза. – Ты сам помысли, Ваня, ну что я мог сделать? Вино он вылил, бутылку выбросил, а если даже кто к нему и приходил предлагать на лапу, свидетелей нет. Под стол он к себе никого не сажал, спросить не у кого. Женам в таких делах веры не дают, не мне тебе объяснять. Нейгардта я знать не знаю, детей с ним не крестил, но подумай, Ваня, с какими глазами я бы к нему заявился? С чего? Здрасьте, господин барон, не желаете ли в Сибирь, на поселение? Ах, давно мечтали? Вот и славненько, тогда рассказывайте про господина… как его?

– Куколев.

– Рассказывайте, как вы господина Куколева решили на тот свет спровадить. Так получается? Дураком, знаешь, тоже быть не хочется. Да и сам этот Куколев, по-моему, того-с. Малость умом тронулся. Какие-то запонки, звезды, медведи. Говорит шепотом, озирается. А то еще так подмигнет: мол, мы с вами друг друга понимаем, но – тс-с! Сумасшедший дом, ей-богу. Какого-то губернатора приплел.

– Пензенского, – подсказал Иван Дмитриевич.

– Но и того ему мало, выше наладился. Про государя намекал, что, дескать, окружает себя не теми людьми. Словом, ну его к бесу, твоего Куколева! Больница по нему скучает.

На том и расстались.

Иван Дмитриевич поискал Гайпеля, не нашел и сел пить чай с писарями. Сахар у него был свой.

За чаем самый молоденький и худенький из писарей пылко излагал известное учение о том, как славно, как весело заживется на Руси, когда Петербург, источник всех русских бед, болезнетворный нарост на изнемогающем под его тяжестью национальном организме, наконец погрузится на дно Финского залива и на его месте заиграет своенравное море. Он же, едва речь зашла о сравнительных достоинствах гусиных и стальных перьев, с жаром отстаивал гусиные, потом вдруг ни с того ни с сего набросился на стенографию, предсказывая горькие плоды, которые скоро, очень скоро, гораздо скорее, чем думают многие, созреют на этом невинном с виду французском древе, опрометчиво пересаженном на русскую почву. Можно было предвидеть, что с таким бойким язычком и с таким чистым сердцем этот малый в писарях не засидится, но большой карьеры тоже не сделает. Патриоты и ревнители старины обычно занимали в полиции низшие и средние ступени служебной лестницы, либералы поднимались повыше, а на самом верху неизменно оказывались люди, превыше всего ставящие благополучие собственного семейства. Такой порядок Иван Дмитриевич находил в общем-то справедливым.

Допив чай, он вышел в коридор и увидел идущего навстречу Гайпеля. Тот испуганно заметался было под его взором, но быстро сообразил, что бояться нечего, никакой вины за ним нет, оба поручения исполнены.

– Я только что из канцелярии графа Шувалова, говорил с дядей, – доложил он. – Дядя что-то темнит, мне пришлось проявить колоссальную настойчивость. Все-таки под страшным секретом он сообщил, что убийство Куколева касается…

Он огляделся по сторонам и, убедившись, что никто не подслушивает, закончил:

– …касается одной из великих княгинь.

В ответ Иван Дмитриевич лишь присвистнул.

– Вот и я того же мнения, – с довольным видом сказал Гайпель, наслаждаясь причастностью к судьбам великих мира сего.

– Имя знаешь? – после паузы спросил Иван Дмитриевич.

– Нет, дядя отказался его назвать. По-моему, он сам не знает.

– A в каких отношениях эта княгиня состояла с Куколевым?.

– Не знаю. Знаю только, что его смерть затрагивает ее безопасность.

– Каким, черт побери, образом?

– Ничего больше не знаю, – отвечал Гайпель.

В руке он держал папку и теперь, раскрыв ее, вынул оттуда какие-то бумаги. Оказалось, что это написанная Крамером докладная, к которой прилагался экстракт из медицинского заключения о смерти Куколева, а также результат сделанного где-то на стороне химического анализа содержимого бутылки с хересом.

После истории с купцом Зверевым, умершим якобы от сужения пищевода, Крамер побаивался Ивана Дмитриевича и всячески старался его умаслить. Сегодняшняя записка выдержана была в тех же традициях. Обращение начертано в две строки, как положено писать рапорты по начальству, и вся бумага составлена в таких выражениях, будто он, Иван Дмитриевич, не квартальный надзиратель, а турецкий султан, светлостью лица превосходящий песни сирина. «Покорнейше предлагаю, с почтением прилагаю, смею обратить Ваше внимание на то, что…» Тьфу! Изысканность лекарского слога мешала вникнуть в суть дела.

В то же время Крамер, надо отдать ему должное, был человек знающий и, если отмести плетеные словеса, написал все обстоятельно и толково. Главное состояло вот в чем: яд был, и, судя по всему, сильнодействующий, вдобавок его, очевидно, смешали со снотворным, тоже весьма ядреным, чтобы Куколев замутненным сознанием не сразу почувствовал надвигающуюся смерть. Сердце остановилось в результате… Так… Так… Сугубо медицинские подробности Иван Дмитриевич проглядел мельком, а латинское название предполагаемой отравы и вовсе разбирать не стал.

За ложное заключение о причинах смерти купца Зверева наследники, должно быть, наградили Крамера по-царски, но сейчас ему не было никакой выгоды писать неправду. Нет, на этот раз не стоило сомневаться в его профессиональной честности.

– Ступай по аптекам, – распорядился Иван Дмитриевич, возвращая Гайпелю одну из взятых у него бумаг, – поспрашивай, не интересовался ли кто этой гадостью. Надежды мало, про яд тебе, конечно, никто говорить не станет, даже если кому-то продали из-под полы. Узнай хотя бы про это снотворное.

– Хорошо бы еще с жандармами посоветоваться. Про наших масонов они много чего могут рассказать.

– Тебе не расскажут. Лучше вот что, узнай-ка адрес, где остановился в Петербурге князь Панчулидзев. Не забыл, кто он такой?

– Пензенский губернатор, вчера ночью был в «Аркадии». Думаете, с ним там была…

Гайпель опять огляделся и договорил почти шепотом:

– …была эта великая княгиня?

– Тсс-с! – прошипел Иван Дмитриевич.

Вместе вышли на крыльцо, здесь Гайпель осмелился напомнить про красный зонтик, который не давал ему покоя.

– Обещали все мне объяснить, если я поговорю с дядей, – сказал он жалобно.

– Ты с ним плохо поговорил. Если он муж тетки, надо было через тетку действовать. А то поговорил – и что толку? Ничего не узнал.

– Кое-что узнал.

– Мало.

– Вы и того не знали.

– Ладно, так и быть, – смилостивился Иван Дмитриевич. – Этот зонтик был у какой-то дамы, я видел ее вместе с Куколевым накануне его убийства, но лица не рассмотрел.

– И все?

– Все.

– Дайте честное слово?

– Жирно будет. Не хочешь – не верь, – отвечал Иван Дмитриевич.

Он уселся в стоявший у крыльца, на время расследования этого дела зарезервированный лично за ним полицейский экипаж и велел кучеру ехать через Сенную площадь в Таиров переулок. Тронулись, но Гайпель пошел рядом, держась за бортик. Взгляд его, как слезой, туманился какой-то затаенной мыслью.

– Подозреваешь, – склонившись к нему, вполголоса спросил Иван Дмитриевич, – не она ли была с тем красным зонтиком?

– Кто она?

– Лаптем-то не прикидывайся! Та, о ком тебе дядя рассказал. Нет, скажешь?

Гайпель промолчал, но по лицу его видно было, что так оно и есть.

2

Проездили зря, ни Рябинина, ни даже Гельфрейха дома не оказалось. Напоили лошадей, затем Иван Дмитриевич решил ехать в Министерство финансов. Он уже имел дело с Куколевым-старшим и понимал, что ни исчезновение матери, ни смерть брата не способны заставить этого человека пренебречь служебными обязанностями. «Сегодня я до вечера буду в министерстве», – сказал он и не обманул: дежурный чиновник сообщил, что коллежский советник Куколев у себя в кабинете.

– Входите, – пригласил он, когда Иван Дмитриевич робко приоткрыл сановную дверь. – Есть новости о Марфе Никитичне?

– Вообще-то я прежде всего ищу убийцу вашего брата.

– Тогда кто ищет мою мать?

– Тоже я.

– Не многовато ли на себя берете?

– Я убежден, что одно тут связано с другим.

– Вот как? Это уже что-то новенькое.

Куколев сел за свой стол, заваленный ворохами разграфленных листов с колонками цифр, и предложил садиться гостю.

– Вам что-нибудь известно о завещании вашей матери? – спросил Иван Дмитриевич.

– Я его не читал, оно хранится у Якова. Он же и назначен главным наследником.

– Но ведь старший-то – вы.

–Яков занялся коммерцией, как наш отец, а я, сами видите, не барыши считаю. Кроме того, мать с детства любила его больше, чем меня. Хроменький, несчастненький, ну и все такое прочее.

– Это, однако, не мешало ему изменять жене. Как, по-вашему, она не могла отомстить мужу за неверность?

– Сомневаюсь. Шарлотта была влюблена в него как кошка. То есть в гневе чем угодно могла по голове стукнуть, но хладнокровно заманить, отравить… Да, – спохватился Куколев, – я говорил вам, кого подозреваю в убийстве Якова?

– Вы мне ничего не говорили.

– Значит, подумал, а не сказал. Со мной так бывает… Воспользовавшись паузой, которую Куколев сделал, чтобы усилить эффект, Иван Дмитриевич опередил его:

– Нейгардта?

– Значит, все-таки говорил. Но неважно… У них с Яковом были какие-то совместные дела, причем наверняка не вполне законные. Он и по этой части был не промах, не только по женской. Что-то они, вероятно, с бароном не поделили, чем-то Яков ему помешал. Со мной у него не вышло, Лизе мы успели дать рвотное, а тут в нужный момент никого рядом не оказалось. И жетончик Нейгардт ему подкинул раньше в качестве угрозы. Помнишь, мол, что ожидало твоего брата? Вот и тебе то же будет. Но, видать, Яков-то не внял.

– Вы думаете, Яков Семенович знал, что Нейгардт собирается вас отравить?

– Прежде я в это не верил. Но теперь… Как тогда прикажете понимать? Хорошо, убили. То есть нехорошо… Но жетончик-то как при этом очутился? Значит, Нейгардт их тогда не один заказал сделать, а несколько. Про запас.

– Ходят слухи, – сказал Иван Дмитриевич, – что Яков Семенович сам отравился.

– С чего это?

– Влез в долги.

– Подумаешь! Не причина, чтобы травиться. Мог бы объявить себя банкротом. Имущество-то числилось не за ним, а за матерью.

– Будто бы Яков Семенович узнал о ее смерти и решил покончить с собой, чтобы наследство досталось дочери. До своего совершеннолетия она могла бы отказаться от уплаты долгов.

– Угу. – Куколев задумался. – Шарлотта вам сказала?

– Да.

– И вы ей поверили?

– Нет, разумеется.

– Я тем более никогда не поверю, что Яков мог пожертвовать собой ради кого бы то ни было. Не тот он был человек.

– Только я вас очень прошу, Семен Семенович, никому ни слова! При всей вашей нелюбви к брату вы, я думаю, не захотите, чтобы ему как самоубийце не нашлось бы места в освященной земле. Чем черт не шутит! Вдруг он и в самом деле наложил на себя руки?

Внезапно лицо Куколева осветилось какой-то новой мыслью. Он повеселел.

– Так-так, любопытно. Скажите-ка мне, господин Путилин, это Шарлотта велела вам никому не говорить о его якобы самоубийстве?

– Тут всякому придет в голову.

– Шарлотта, Шарлотта, не юлите… Вы видели моего брата мертвым?

– Естественно.

– И щупали ему конечности? Проверяли пульс?

– В этом не было нужды. Если бы вы там присутствовали…

– Зеркальце подносили ко рту? – перебил Куколев.

– Там был доктор.

– А вы ему доверяете, этому доктору? Не могли его подкупить? Как вам кажется, он человек честный?

Чем-чем, а воображением Иван Дмитриевич обделен не был. В мгновение ока оно услужливо развернуло перед ним следующую картину: Яков Семенович бесшумно встает со своего смертного ложа, вручает Крамеру конверт с деньгами, наклеивает усы, меняет одежду. Все это вполне могло произойти в то время, пока сам Иван Дмитриевич, не желая говорить с Крамером, сидел в соседнем номере. Впрочем, зачем такие сложности? Отчего бы покойнику не ожить прямо у себя на квартире? Ай, молодец! На спину и лапки кверху, чтобы потом и наследством попользоваться, и долги не платить. Добудет чужой паспорт, уедет со своей Шарлоттой и дочерью за границу… Нет, не может быть!

– Анекдотец есть, – усмехнулся Куколев, словно читая мысли собеседника. – Полицейский говорит бродяге: «У тебя, сволочь, паспорт фальшивый »

– «Никак нет. Паспорт настоящий, да вот сам я не тот».

– Но вы понимаете, что из этого следует? – спросил Иван Дмитриевич. – Если ваш брат жив, то ваша мать – мертва. Иначе ему не было смысла инсценировать свою смерть. Понимаете? Или он, или она.

Куколев опустил голову на грудь и долго не отвечал.

– Я понимаю больше, чем считаю нужным говорить, – сказал он наконец.

– Дело серьезное. Я бы все-таки попросил вас объясниться.

– Господин Путилин, поставьте себя на мое место. Мы братья, вместе росли. Такие вещи не высказывают вслух. Даже перед самим собой страшно быть человеком, который… понимайте, как хотите.

«Который, – мысленно продолжил Иван Дмитриевич, вспомнив при этом Каллисто, Аркада и Зеленского, – способен родного брата назвать матереубийцей…» Но как же легко этот человек забыл про барона Нейгардта! А ведь сам только что именно его обвинял в убийстве брата.

Куколев сжал руками виски:

– Господи, о чем я? Чушь, чушь, какая чудовищная чушь, Господи! Ступайте, господин Путилин. Я думаю, мы еще встретимся… Обратно дорогу найдете? Или проводить вас?

– Да я, знаете, – спокойно глядя на него, ответил Иван Дмитриевич, – как шел сюда, горбушку крошил и крошки за собой бросал. По ним и доберусь, если, конечно, птицы не склевали.

Выйдя на улицу, он увидел извозчичью пролетку, из которой вылезла и торопливо направилась к подъезду Нина Александровна.

– Были у моего мужа? – спросила она. – Не нашлась Марфа Никитична?

– Пока нет. Ищем.

– Благодарю вас, господин Путилин. Мы все безумно переживаем, особенно мои девочки. Они так любят бабушку Марфу! Моя мать всегда значила для них несравненно меньше.

– Не теряйте надежды. Мы делаем все, что в наших силах.

– Мне тут пришла одна мысль, – сказала Нина Александровна, провожая Ивана Дмитриевича к его пролетке. – Вернее, не мне, а Кате, моей младшей. Мы подумали: что, если с Марфой Никитичной прямо на улице случился удар? Вы же знаете, свекровь у меня женщина грузная, с такими чаще всего и бывает. Собралась к нам, а по дороге ей стало дурно. У нее мог отняться язык, тогда она не в состоянии объяснить окружающим, кто она, и подать нам весточку о себе.

– Этого нельзя исключить, – согласился Иван Дмитриевич.

– Я приехала предупредить мужа, что меня допоздна не будет дома, и взять его экипаж с кучером. Он доберется домой на извозчике, а я прямо сейчас начну объезжать городские больницы. Лиза с Катей уже отправились, я дала им лакея в провожатые.

– Если найдете, дайте знать в часть. Меня известят.

– Непременно, – пообещала Нина Александровна с такой проникновенной интонацией, словно вопрос о том, найдется ли ее свекровь, для самого Ивана Дмитриевича был вопросом жизни и смерти.

По дороге он опять заглянул на службу в надежде застать там Крамера, но тот уже уехал. Гайпеля тоже не было. Помнилось, впрочем, что вчера в «Аркадии» Гайпель к мертвому Куколеву не притрагивался, равно как и хозяин гостиницы, и горничная Наталья, и швейцар, и пристав Будягин, который составил протокол, даже не поднимаясь на второй этаж, не взглянув на покойника. Никто, кроме Крамера, его не щупал, не переворачивал, не давил на глазные яблоки, не проверял, туманится ли поднесенное ко рту зеркальце. Крамер же, сволочь, отлично знал, что Иван Дмитриевич избегает прикасаться к мертвецам, если в том нет прямой необходимости. Он, правда, один раз взял Куколева за руку, выискивая след ожога, но держал ее сквозь простыню. Теперь в пальцах оживало смутное воспоминание о том, что сквозь простыню рука была слишком теплая, к тому же как-то странно мотнулась, когда он ее отпустил, и, пожалуй, чуть дольше, чем нужно, качалась туда-сюда, пока окончательно не замерла в исходной позиции.