Текст книги "Вторая смена"

Автор книги: Лариса Романовская

Крепко держится, скотина. Я обратно в псину переметнулась, потом заново очеловечилась – ни фига. Все вернулось – руки, ноги, башка нестриженая. Даже затяжка на свитере. А хвост – вот! Как пришитый!

Вот в ТЮЗе, помнится, у травестюшки Любы Сергуниной на новогоднем спектакле, наоборот, хвост однажды падал. Она Белку играла, гуляла по сцене с таким косматым меховым веником почти что в заднице, а он возьми и оторвись, на потеху публике. Но Люба умничкой была, сразу изобразила, что это от чар злой колдуньи (в лице меня) такое безобразие. Сообразительная была девочка, хоть и… Но вот как раз Фоньке про эту Любу лучше не напоминать, было там у них, лет тридцать назад….

– Так что у тебя дома-то творится, я не понял. Обижают? – Афанасий колупается ключом в дверце машины. Лапы в руки легко переметнулись, а моторика притормаживает. Он сразу за руль и не пойдет, сперва продышится.

– У меня хвост остался! И не убирается! Сделай что-нибудь, ты же мужчи… ты же умный!

Фонькина квартира набита ведьмовскими инструментами. Рабочими, ждущими своего часа в коробках, контейнерах, ящиках и футлярах, в жестянках из-под кофе, банках из-под корнишонов. Оказавшись здесь, организм немедленно жаждет дыхнуть на ствол, перехватить медный пестик, растереть в пальцах похожие на гречку зернышки забей-травы, творить добро, и только добро, согласно Контрибуции и своей сути.

Это настоящий Клондайк для продавцов всемогущих пылесосов, пятновыводителей и прочих удивительно ненужных вещей. Тут есть следы от красного вина на белой обивке, пыльные разводы на окостеневшем прокуренном тюле, размытые контуры кетчупа на сером ковролине (при рождении он был салатовым). По углам клубится собачья шерсть, под письменным столом таится горстка сухого корма, а в ванной пуходерка и когтерезка смело попирают забытую невесть кем дорогущую губную помаду в черно-золотом футляре и дешевенькую сережку из серии «пластик под хризолит».

Тут живет Марго, Фонькина новая любимица и, видимо, слегка собутыльница. Метис ретривера, бывшая бродяжка, а ныне королева (в собачьей жизни тоже есть место сказке), умница с золотыми глазами, подобранная им в ночь Казни Марфы. Да, здесь живет Марго. От этой информации мой незаконный хвост мелко дергается, а потом поджимается, изо всех сил прилепляется к бедру. Но не уменьшается, не отваливается.

– Блин!

– Гав!

– Девочки, не ссорьтесь! Здравствуй, хорошая моя! Пришел я, не фестиваль!

Я сдираю с себя сапоги. Подлый хвост путается одновременно под руками и ногами, виляет изо всех сил. Марго немедленно возникает рядом, сопит шершавым носом и настороженно скалит зубы. Ну еще бы! От нас обоих сейчас псиной воняет, а у меня еще и вот эта метелка имеется.

– Место! – чеканит Фоня с кухни, перекрывая гул нагревающегося чайника. – Марго, место! Дусь, ты давай раздевайся и в спальню…

– Фонечка, ты охренел?

– Почему? – откликается Афанасий, обращаясь к содержимому холодильника. До меня сразу долетают сочные и смачные запахи. Обоняние еще острое, после перевоплощения всегда так, это норма.

– Ну ты мне в постель велел идти!

Афанасий вытащил чугунную сковороду устрашающего вида:

– Тебе греть или так будешь? – Потом смотрит на мою возмущенную морду и слегка тушуется. – Дуська, так у меня там… потолок зеркальный. Разглядим все как следует. И удалять удобнее.

В недрах сковородки виднеются темные куски холодной свинины, прозрачно-коричневые кольца лука, сочные вкрапления жареной моркови и иные заманчивые вещи. Этот запах убивает, обезоруживает, выводит из строя. Учуяв такое, послушная Марго срывается из коридора на встречу с прекрасным, а мой хвост начинает ходить ходуном.

– Греть.

– Ну как? – Я перекидываю в тарелку самый крупный мясной кусище, снабженный размякшей яблочной осьмушкой.

– Да все так же, – бурчит Фонька у меня из-за спины.

– Не тает? – Возвращаю свою добычу обратно в сковороду.

Мне же сегодня домой возвращаться. И шут бы с Темчиком. Скажу, что у нас так принято, не удивится. Наоборот, заинтересуется. А вот Анька изойдет на ехидное сочувствие. Большой хвост, его под пальто не спрячешь. А если потеплеет, а он и тогда не отвалится?

– Сейчас не тает, а потом возьмет и испарится. Не трепыхайся, душа моя, не трепы…

А я и не «трепы…» ни разу. Я просто вскакиваю из-за кухонного стола (и, естественно, сшибаю хвостом табуретку, на радость соседям снизу). Ящик со всяким инвентарем пригрелся где-то рядом с плитой, там точно есть ножницы по металлу. Проспиртовать, отрезать. Прижечь чем-нибудь. Настойкой мертвой ягоды вероники, два глотка внутрь, один наружу. Она и боль снимет, и кровь хорошо свернет…

– Фонька, где у тебя аптечка?!

– Не скачи, – Афанасий возвращает на место табурет. – Доедай и пойдем посмотрим.

– А ты что, не нагляделся еще? – На мой визг в кухню снова вламывается Марго, которая до этого честно хрустела кормом в холле. – Я три раза туда-обратно ныряла. Три!

Если надо – я на самом деле еще могу перекинуться. Но это – если действительно надо. Потому что боюсь, что при каждом следующем перебросе у меня еще какая-нибудь часть тела не сможет трансформироваться. Лапы, допустим. Или уши. Или вообще останутся дополнительные сиськи в количестве не то восьми, не то шести штук. Что мне с этим добром потом делать?

– Ну заклинило организм, бывает… – мягко и талантливо врет мне Афанасий.

Он прекрасно знает, что так долго никто из нас не перекидывается. На секунду зависнуть мы можем, ну на пять. Даже на тридцать, если уже возраст не тот. Если увядаешь раньше времени. Вот вам и еще один признак того, что я загибаюсь. Доказательства налицо. То бишь – на хвост.

– Не хочу! Фонька, я не хочу такое… так!

Афанасий молча выбивает морзянку на кнопках мобильника:

– Давай я Фельдшеру позвоню?

– Не надо Фельдшера. Пусть думают, что у меня все в порядке. – Я сдвигаю сковородку с пепельницей, присаживаюсь на край столешницы и начинаю объяснять Фоньке, что со мной такое стряслось. Он кивает, потом подытоживает:

– Ты на кого думаешь, душа моя? Кто у нас в этой ситуации шляпку спер, а теперь старушку пришить пытается?

Не знаю, что лучше: думать про то, что ты сама загибаешься, по истечении срока годности, или все-таки поверить, что тебя и вправду кто-то хочет извести? Со стороны все такое интересное, забавное, рассказывать про этот бедлам одно удовольствие. А на самом деле – страшно и плохо. Совсем как зимой…

– Про такое вслух не скажешь. – Я отчаянно мотаю головой и хвостом.

– Ты на кого-то из своих думаешь… – Он не тушит сигарету, а прямо шею ей скручивает.

Давлюсь дымом. Потом сознаюсь:

– Я от них вешаться готова по пятнадцать раз на дню, но все равно, Фоньчик, они мои. Хоть паразиты, хоть кто. Это как про измену сказать, в лицо. Никакой жизни потом не будет, никакой семьи! – Вытираю щеку кончиком хвоста.

Он кивает. Как хороший учитель на экзамене. Продолжайте дальше, мадемуазель, все пока правильно излагаете.

– Фонька, мне по ночам страшно бывает иногда. Думаю, вот усну, а меня тем временем… Хорошо, что у меня комната своя, закрыться можно, даже дверь заговорить. Мне иногда страшно бывает, когда мы вдвоем. Так-то хорошо, интересно, и поговорить можем, и поржать. А потом как из душа ледяного страхом обдает, что сейчас накинется.

– Да брось ты, – откликается Фоня. – Твой мальчик ученичеством повязанный. У него рука на тебя не поднимется, реально. Это же азы заклятия, ну ты чего, Дусь?

– У кого «у него»? – Я вздрагиваю так, будто мне паук за шиворот упал. – Фонечка, родненький, ты не перегрелся? У меня не мальчик, у меня девочка. Или ты не про Аньку?

Вот теперь вздрагивает Фоня. Даже икает от изумления:

– Нет, конечно. Я про твоего красавца. Как его там, Артемон?

– Артем, – поправляю я. И слегка обижаюсь: – Фонь, так он мне муж законный, с чего ему меня убивать?

– Ну да, не с чего. Тебе про зимнее солнышко напомнить?

– Не надо, я пока не в маразме вроде. Фонь, мы с ним говорили про это сто раз. Там все просто в этом плане. Понимаешь, он нас своими признал – меня и Аньку. У него психология осталась. Волкодава в болонку не переделаешь. Если надо порвать – он порвет. Только не нас, а за нас. За меня и Аньку. Я ему верю, вот…

– Ну верь, кто тебе мешает…

От Фони разит ехидством сильнее, чем псиной, луком и табаком. А ведь мы с ним сегодня водки тяпнуть собирались. За прогулку под луной и все такое. Не срослось.

– А ты, значит, про Аньку думаешь? – так же спокойно отзывается мой старый дружбан.

Фоню морально-этическая сторона момента не колышет, он версии перебирает, как верующий – четки. Переставляет подозреваемых – как шахматы во время партии. Тасует варианты – как карты в колоде.

Я тоже умею видеть в окружающих бусинки, пешек, валетов, джокеров и прочих марьяжных королей. Но не в ситуации, когда пешка шуршит по вечерам за стенкой, а утром звякает в кухне, оставляя после себя полупустой стаканчик йогурта и забытую тетрадку по странному предмету «Окружающий мир». Я давно научилась перебирать, переставлять и тасовать. Но не в случае, если марьяжный король незаметно подсовывает мне в карман газовый баллончик и заваривает чай, зная, что я люблю с медом и лимоном, а с сахаром не очень люблю…

Я могу выстроить про них версию. Стиснуть зубы, сжать кулаки, глаза зажмурить и выстроить. Придумать, почему Анька пробует сжить меня со свету. Я это даже вслух могу сказать. Прямо здесь, у Фони в квартире. Только потом мне из этой квартиры надо будет встать и уйти. Вернуться к своим. И смотреть на них обычными глазами.

– Фоня, я не думаю ничего. У меня просто истерика. Я замоталась, понимаешь?

– Душа моя, ты, главное, не кипи. Я варианты сам покручу. У меня другая версия была. Чего-то мне чуется, что у тебя закладка старая завалялась.

– Кто? – Что же это такое, «закладка»? Вертится мысль в мозгах, никак ухватить не могу. То ли я слышала про нее недавно, то ли сама делала. Не вспомню. Мало мне хвоста, так к нему еще и склероз в качестве подарка полагается? Спасибо, не надо.

– Сейчас поясню, – он поднимается из-за стола: – Вы, мадемуазель Джулька, как хотите, а лично я собираюсь пить. Чего и вам советую.

– А как же это? Ну вот тут, – я вяло шевелю хвостом.

– Это от нас никуда не денется. Сейчас по полтахе накатим, посмотрим, как на твой организм беленькая действует. И по обстоятельствам. Если чего – я сам его купирую. У меня зря, что ли, каждую жизнь собаки были? Что я, хвост обрезать не смогу?

– А леший с тобой, Фоня… Но ровно по полташке!

Водку мы пьем в спальне. Фонька стоит на низкорослой стремянке и ввинчивает недостающие лампочки между пластинами своего хваленого зеркального потолка. Я валяюсь поперек весьма раздолбанного двухспального ложа, перекатываю во рту маслину и периодически цапаю с прикроватной тумбочки заледенелую бутылку. Наклоняю ее над очередным клочком ваты и возвращаю на место. Продолжаю протирать немудреные и коварно блестящие инструменты: настоящий скальпель (фиг знает, откуда он взялся), швейцарский перочинный нож с шестью лезвиями (старенький, его Фоня в шестнадцатом, если не в семнадцатом, припер из Цюриха) и маникюрные ножницы из собственной косметички (Анькины или мои? Они похожи до жути, я их вечно путаю).

– Да помнишь ты… Мы втроем их делали, после Дориных похорон. Сидели у Лены, на зимнее солнышко, ты про Кейптаун пела и слова перевирала. Ну?

– Тьфу! Кха-ха… Помню! – Коварная маслина, естественно, заглотнулась целиком.

Было дело. В декабре, когда погибла Дорка, мы пытались найти одну семью из Ленкиной прежней жизни, выйти через этих мирских на нужного нам типуса. Состряпали приличную легенду. Дескать, молодая Ленка по воле себя-покойницы раздаривает знакомым всякое немудреное наследство: фарфоровых слоников, вазочки и прочее каслинское литье вместе с палехскими шкатулками. Наскребли по своим сусекам целую кучу восхитительной дряни, заговорили каждую безделушку на удачу, здоровье, счастье и прочие оговоренные Контрибуцией моральные ценности. Вот эти презенты (которые Ленка потом честно и, главное, с пользой дела раздала) и были «закладками». Пользуясь стандартной терминологией – «нерукотворными однозарядными аргументами со сроком годности от трех до пяти лет». Забавное ведьмовство, его еще называют «мелочь, а приятно».

– Слушай, я вспомнила. Только въехать не могу, к чему ты клонишь. «Закладки» – они позитивные, добро в дом приманивают. Так?

– Так да не так… – отзывается с верхотуры эта пародия на электрика. – Мы же в Шварце вместе на одних лекциях сидели. Неужели ты не помнишь?

– Не помню?! Я все помню! У меня профессиональная память, актерская! Я тебе хоть сейчас что хочешь процитирую, ты мне только скажи, по какому предмету?

Я подскакиваю, тщательно следя за тем, чтобы не сбить проклятущим хвостом что-нибудь ценное с тумбочки. Но обходится без катастроф. И вообще, по-моему, хвостик слегонца обтрепался. Я, конечно, его теребила в пылу беседы, и разве что водку им не занюхивала, но все равно… Кажется, тает. Сказать Фоньке или не говорить?

– Не надо на меня так лучезарно сиять, я не профессор Фейнхель, оценку ставить не буду. Ты по истории Темных времен автомат получила. Поэтому не помнишь ни шиша. А я как раз этот билет вытянул, до сих пор чего-то в голове осталось…

Фонька топчется на своей стремянке, как оратор на броневике или еще на какой военной технике. Разве что о светлом будущем России не вещает, уже спасибо.

– В наше время «закладки» заговаривают только на добро. Раньше с ними дело обстояло строго наоборот. Усекла?

– Так это ж Несоответствие! – Я тянусь за водкой, хотя весь наш хирургический набор давно обработан. – Покушение на судьбу мирского от пяти лет, а за наших вообще кольцо с камушками светит. Фонь, ты с дуба рухнул!

– Сама такая… – Фонька показывает мне язык. У него вторая сотня почти за середину перевалила, а он пацан пацаном.

– Это какая такая? – Я нашариваю за спиной подушку – розовую, в форме пошлого сердца, да еще и облепленную Маргошиной шерстью. Такой кидаться – в самый раз. Главное, чтобы Фонька с лестницы не загремел: – Ты на кого тут бочки катишь, млекопитающее? – Я запускаю первый снаряд.

Фоньчик честно перехватывает подушку и даже отфутболивает ее в ответ, я беру на вооружение подвернувшуюся под руку плюшевую образину в форме крупногабаритного игрушечного лося. Лось поражает Фоню в плечо, а потом рикошетит в сторону Марго, зашедшей к нам на огонек. Хорошая собака, славная, веселая! А ну выплюнь мой свитер, паразитка! Где там у нас снаряды? Я, не глядя, перебираю валяющиеся у меня за спиной предметы. Корчу при этом страшные рожи и обещаю Фонечке показать кузькину мать, внеплановое зимовье раков и свет в конце тоннеля.

Валик пушистый, таким промахнуться можно. Чей-то лифчик шелковый, кружевной. Нет, такой плохо полетит, там чашечки маленькие, второго размера. Больше ничего нет? Вот, тряпка какая-то обнаружилась, ура. То есть не тряпка, а вообще что-то непонятное. Боа? Ладно, неважно. Главное, чтобы этим можно было Фоне в чайник засветить.

Замах получается хорошим, сильным. Неопознанная черная фигня красиво летит по дуге, намереваясь впечататься в хохочущую морду Афанасия. Но вместо этого она начинает резко уменьшаться в размерах – как подожженный бумажный самолет. Не долетает до цели, исчезает раньше. Вот зараза, вот ведь скотина!

– Ну? Что я говорил? – Фонька молниеносно скатывается со стремянки. Тормошит меня и разве что к потолку подбросить не пытается.

Марго больше не обкладывает никого собачьим матом. Наоборот, лижется и ластится, помахивая хвостом. Надо, наверное, махнуть в ответ. Ой!

– Я же говорил, что само отвалится. А мы только продукт зря извели.

– Ничего не извели, я там капнула… ну, столовую ложку буквально.

– Точно?

– Сам проверь! Эй? Фонька? Алло, гараж, где моя рюмка? Я тоже проверить хочу!

Меня отпускает через четыре тоста, один брудершафт и три не сильно громкие песни. Фонькиным соседям вообще повезло, по жизни, но нынешней ночью особенно. Потому как при моих попытках взять любую, хоть самую завалящую ноту Марго начинает кратко, но весьма выразительно подвывать.

– Дивная моя собачка! Не хочешь военную, давай я тебе другую спою. Хоть революционную, хоть цыганский романс. Марго, ты что уважаешь? Ну из музыки?

* * *

Являться в три часа ночи без приглашения несколько невежливо. Хозяйка открыла дверь на первый стук. Удивляться не стала, улыбаться тоже.

– Проходи.

Сама стояла в жакете, в мокрых ботинках: вернулась недавно.

– Пешком шла?

Она пожала плечами – зачем такси брать, предосторожность, конспирация. Сейчас был нужен не азарт, а терпение и выдержка, самые филерские навыки. У обоих этого добра имелось с лихвой, спасибо несладкому опыту всех прошлых жизней.

Она молчала, он тоже молчал – словно в квартире кто-то спал, а они боялись разбудить.

– Чай с сахаром, без?

Афанасий подумал, что нынешние девчонки в такой ситуации обычно сорт уточняют: зеленый, черный или еще какой пуэр. В пакетиках заваривать или по-человечески?

– Сделай как себе.

– А я кофе пить буду.

Он пристроил куртку на спинку стула, стукнул тяжелым карманом по дюралевой ножке. Оба повернулись на металлический звук:

– Там у тебя кто?

– «Зиг-зауэр» [7]7
  SIG Sauer– самозарядный короткоствольный пистолет с предохранителем. Пуля 9 × 19 мм.


[Закрыть].

– Рабочий?

– Все думают, что пневма.

– Почему?

– Сейчас похожие выпускают, «глетчер» [8]8
  Gletcher SS GSR– распространенная марка пневматического пистолета. Стальной корпус. Визуально копирует боевой пистолет SIG GSR.


[Закрыть]. Издали не отличишь. Показать?

– Зачем? – Она поставила на стол кружки, уселась напротив, словно они были в кафе, при свидетелях. А тут хоть и казенный, но дом. Чайник, тарелки, ложки – все служебное. Разве что без инвентарных номеров. А занавески легкомысленные, с полупрозрачным узором.

– Это хозяйские, – она перехватила взгляд. Потом сняла с подоконника пепельницу, разместила строго между кружками.

На донце сверкал оранжевый бумажный клочок – след от содранного ценника. Афанасий не хотел дымить, но полез за пачкой. Она дождалась щелчка зажигалки, заговорила ровно, словно возвращалась в рассказ после случайной паузы:

– В детской спал ребенок. Я начала с кухни, там инструменты. Контейнер с мелким добром, квадратные корни, настойка кошачьих слезок, свечи с тремя тенями, одна начатая, три целые. Был экстракт мышиного хвоста, забей-трава, немного чепухи – не молотой, в зернах. По запаху импортная. Я не вскрывала.

– Нашла что-нибудь?

– Эксперт сказал бы точно, а навскидку обычный инструментарий, ничего личного… То есть лишнего.

Афанасий кивнул:

– По комнатам?

– Спальню отсмотрела, кабинет нет. Муж глухой, но запахи чует. Мог проснуться.

– Не проснулся?

– На кухне были сны, домашнего помола. Они могли рассыпаться. Случайно.

Она собой гордилась, но сдержанно. Как настоящая отличница боевой и прочей политической подготовки. Афанасий знал, с чем сравнить.

– Соображаешь.

– Кухня совмещена со столовой, там есть возможность поставить тайник. Надо уточнить.

– Уточню, – пообещал Афанасий. – А детская?

– Только навскидку, ребенок же спал. Мог увидеть.

– Опять в ворону перекинулась?

– Я кошачьим шагом ходила. Она спала в наушниках, с ноутбуком, при свете торшера, было удобно искать. Там много всего, эмоции захлестывают.

– Девочкины?

– Разные. Вперемешку. Скорее всего, она ведет дневник. Сам знаешь, как они вытягивают. Или не знаешь? – и смутилась слегка.

– Знаю, – ответил Афанасий.

Был у него личный дневник, не без этого. Сто лет назад, в Пажеском корпусе. Пока кокаинить не начал, каждый день туда изливался, осмысливал несовершенство земного бытия. Забавно было бы перечесть на досуге, да где теперь эти тетради отыщешь…

– Очень смущает шкаф, но не пойму, почему именно. Буду писать отчет, может быть, разберусь. По детской все. Теперь комната…

Она замедлила речь, посмотрела в упор. Афанасий не вздрагивал, зубами не скрипел и от стыда сгорать не собирался.

– Теперь комната хозяйки. Там много инструментов, по ощущениям, они не все принадлежат Евдокии, есть чужие…

– Доркино наследство, – напомнил Афанасий. – Мы на всех тогда делили.

– Ты говорил. Там есть предметы, сменившие, как минимум, трех-четырех владельцев. Первичный осмотр точных результатов не дает. – Она выпрямилась, поправила сперва прядь, потом воротник. На жакете разве что не заискрились погоны.

– Спасибо. Я с Дус… с Евдокией завтра утром поговорю. Уточню про инструменты. – Афанасий потянулся к своей кружке. Рисунок на них все-таки был. На одной – логотип банка, на второй – новогоднее поздравление от страховой компании.

– Ну, за удачу! – Фоня протянул руку, легонько стукнулся.

– Давай… – тихо и торжественно ответила она.

Кофе не помогал – глаза начали слипаться. Афанасий нащупал в кармане яблочное зернышко. Зажал его в кулаке, сверху накрыл ладонью. Попытался представить в подробностях молодильную яблоню – любую, хоть с подмосковной дачи, хоть с картинки в старом справочнике. А вместо этого метнулось белыми лепестками затертое воспоминание. Запахло весенним дождем: не нынешним, шуршавшим в унисон с чайником, а другим, первым послевоенным. Благополучно забытым. Пальцы обожгло – как искрами бенгальского огня. Под ладонями вздрогнула тугая плотная кожура. Афанасий глянул на золотистый яблочный бок:

– Ренет Симиренко. Это вместо чая хорошо.

– А если анисовка получается, то оно, как кофеин, тонизирует. Савва Севастьянович яблоки недавно делал.

– Учил, да?

– Напоминал, – поправила она. Потом фыркнула: – Ну учил, конечно. Как на лекции. А ты кофейное яблоко хотел?

– Без разницы, если честно. Хочешь половину?

– Хочу, – она отозвалась сразу, не задумываясь. – Ножик дать?

– А надо? – Афанасий потер яблоко о рукав, отполировал и без того лакированные бока.

– Не надо… – согласилась она. И откусила первая.

3 апреля 2009 года, пятница

 
Бумажные письма – такой архаизм уютный.
Такая же нежная глупость – как розы ночью.
То лист слишком мелкий, то буквы в нем – слишком крупно.
То строчки клочками. Спешу. Извини за почерк.
 
 
Они остаются – на оттисках и обложках.
В чужих мемуарах: мастер о дне насущном.
Не старятся – увядают. И пахнут прошлым.
Наглаженные – как простыни для просушки.
 
 
Все ленты и петли почерка – хоть ты тресни —
В мобильник не скормишь. Поэтому в эсэмэсках:
«О господи, как же странно, что интересно
Писать тебе: „Нет зонта. Дождь. Иду за хлебом“».
 

P. S. Люблю.

05.05.11

Я засыпаю поперек многоопытной кровати, укутавшись в плед и прижавшись к теплому боку Марго, а проснувшись, обнаруживаю на кухне завтрак. Сижу над тарелками в тихом блаженстве. Потому что запорошенные сыром макароны и рюмка нетронутого с вечера коньяка – это правильно. Гармонично, как дрожащие на стенах солнечные зайчики.

Отдыхаю – до тех пор, пока лежащая у моих ног Марго не подрывается в холл, на скрежет Фонькиных ключей. Все. Я готова к работе. К сегодняшнему дню с его тревогами, радостями, проблемами и прочими обязанностями обычной Сторожевой.

А вот к тому факту, что Фоньчик принесет оранжевый воздушный шарик, я категорически не готова. Забыла со своей мирской семейкой, что у наших друг другу принято дарить самые банальные вещи – цветы, конфеты. Без чудес, просто из желания порадовать. Вот мне и принесли радость – апельсиновую, перламутровую, прыгучую, на лакированной ленточке-веревочке, завязанной бантом. Спасибо!

Так и отправляюсь домой с подарком наперевес. Усаживаюсь к Фоньке в авто, устраивая шарик на коленях, как особо ценный арбуз. Сперва Фоня обещает подкинуть меня до метро, потом – до пересадки на нужную ветку.

– Дуська, ты как?

– Замечательно, отоспалась на жизнь вперед. А что, плохо выгляжу? – немедленно запускаю руку в сумочку, вцепляюсь в зеркальце, как сердечник в валидол.

– Я не про то, пардон, – слегка мнется Фоня. – Ты вчера с хвостом перемудрила. Я даже на закладки стал грешить.

– А что это? Ты вроде рассказывал или нет? Фонька, я не помню…

– Ты понимаешь, мы с тобой привыкли, что закладка с добром делается. А в Темные времена во все эти цацки совсем другой кусок души вкладывали… Ясно?

– Не очень. Про отрицательно заряженный аргумент чисто теоретически знаю. А вот откуда он у меня дома образовался?

– Ну откуда, от верблюда. Тебе Старый передавал Марфино барахло?

– Нет, конечно! Все у него осталось, даже шмотки Анькины. Мы с Темчиком ей новое покупали, от дубленки до колготок.

– Да? – Фонька пожимает плечами. – Мне говорил, что все тебе сдал. Ну, неважно…

Я смотрю, как по стеклу скачет золотыми монетками солнце, лениво перебираю мысли:

– Фоня, а тогда откуда эта пакость?

– Леший его знает. – Фонька хмыкает и тормозит на желтый свет, хотя мы могли еще проскочить. – Может, Аня в дом принесла. В кармашке, в сумочке. Ты же по карманам у нее не шаришься?

– Ну… – Я тоже торможу, мысленно. Было дело, залезала я к Аньке в куртку, когда ключи от квартиры найти не могла. И в коробку с бумажными куклами пару раз руку запускала – то за ножницами, то за карандашами.

Может, это ключи? У нас на кухне целый ящик этого добра. Спрятать лишнюю связку элементарно. Я буду думать, что это Темкины, Темка – что мои. А вслух друг у друга не спросим, потому что мы оба очень воспитанные.

Ну а в самом-то деле? Что ребенок может сунуть в карман так, чтобы не вызвать ничьих подозрений? Ручку или карандаш? Камешек? Колечко в фальшивой позолоте, под которой прячется настоящая платина? Брелочек? Ленточки, заколочки? Серебряные подковки на ботинках? Пуговицы? Бредятина какая-то, книженция про Ната Пинкертона…

– Или ей вручил кто-то… в подарок.

– Фонька, проспись сперва, а? Совсем с головой не дружишь.

Надо все барахло на всякий случай проверить, простучать и прослушать. Непыльная работенка, ага. Особенно в нашем доме.

– А может, Артемон эту закладку в подарок получил, от Ирки-Бархат. Мадам Ирэн этим баловалась. Раньше она запонки на сглаз заговаривала, а в последнее время «паркеры» и часы швейцарские. Могла твоему красавцу цацку приготовить, специально для любимых конкурентов. Вот она в шкафу лежала, потом скатализировала не в срок. Не помнишь, темные закладки можно только на конкретный объект наводить или еще на срок годности?

– Не помню. – Я уже провожу в родном гнезде мысленный обыск. Ну генеральную уборку. Кстати, а окна надо помыть, а то весна уже. Занавески постирать, снять все с подоконников… Ой! Там корень квадратный стоит, а я его у Марфы-Маринки взяла! Он сейчас цветет хорошо! Был бы отрицательным, так бы не пах… Ну я надеюсь. Очень не хочется с этой хрустально-сказочной штукой расставаться.

– Я у Марфы в феврале квадратный корень прихватила. Была в гостях, а он мне из-под ванны в ноги кинулся. Думаешь, нарочно?

– Квадратный? – Фоньчик пожимает плечами и ненадолго отвлекается от дороги: – Что в такой вложишь? Вальс «Амурские волны»?

– Это в вечный звон скорее. Квадратный не сильно звенит, больше пахнет.

– Пахнуть тоже можно по-разному. Я бы, на всякий случай, цветок проверил.

– Так проверь. Можешь сейчас, заодно до дома меня подбросишь. Анька уже на уроки свалила… – Я сгоняю воздушный шарик с колен и вытаскиваю из кармана труп мобилки: – О, разрядилась! – То-то мне у Фоньки дома так отдыхалось хорошо, ни одна зараза своими звонками не доставала: – Темчик на работу скоро. Поднимешься и…

– Думаешь, я закладки по пять раз на дню раскрываю? – Афанасий не горит желанием лицезреть моего драгоценного супруга. У них это взаимно: Артемчик в свое время Фоньку на бензоколонке ножом по горлу полоснул. Надеялся, что насмерть, а вот шиш.

– Ты про них так рассказываешь хорошо. Я решила, что ты теперь по Темным аргументам специалист. – Закуриваю, пристроив сигарету, чтобы не прижечь случайно шарик шальной искрой. Фонька ныряет в арку ближайшего дома, пробует объехать пробку.

– Ну столкнулся однажды. Бывает, что обычные аргументы выходят из строя. Если не применить по назначению, тогда кирдык. Она портится от времени.

– Протухает? Как бананы в шкафу?

– Вроде того. Дуся, ты все-таки найди эту дрянь и живи спокойно дальше. Посмотри, что у тебя дома есть из невнятного. Все, что смущает, – тащи ко мне. Вместе глянем, в четыре руки и четыре глаза…

Хорошенькие перспективы! Перевернуть всю квартиру вверх дном, понятия не имея, что я ищу и есть ли эта вещь у меня. Нужно в методичках посмотреть признаки испорченных закладок. Может, они пахнуть должны, потрескивать, как дерево в мороз, или морить между делом тараканов. Хорошо, что я знаю, где у меня учебники с тетрадками лежат! В квартире. Ну или в гараже!

– Давай, душа моя, действуй. Я вот тут встану и буду ждать. Десяти минут хватит?

– Ты с глузду съехал? Я всю квартиру за неделю осмотрю, не раньше.

– Дуся, ау! – Перед моим носом щелкают пальцами.

Я соображаю, что мы подъехали к моему нынешнему дому, а Фонечка жаждет получить от меня всего лишь квадратный корень на экспертизу.

– Фонька, посторожи шарик? – Я выбираюсь из машины.

В самую лужу припарковался, балбес! Домой приду – переобуюсь. И переоденусь заодно. Потому что я джинсы зарастила, кое-как следы от хвоста спрятала, но все равно видок у меня отнюдь не презентабельный.

Я открываю дверь и напарываюсь, как на автоматную очередь, на взгляд Темчика. Он такой обалделый, что сразу понимаю: случилось страшное. Наверняка нас ограбили. Если вообще не убили.

– Ты где была?

– Водку пила с Фонькой. А что?

– Не слы-шу! – Артем трясет ладонями в области ушей, изображает Чебурашку.

– Погоди, сейчас погромче тебя сделаю. Так лучше?

– Да. С тобой все нормально?

Он не напуганный, а напряженный.

– Темчик, слушай, это анекдот какой-то. Обычно мужики под утро в дом приходят, а бабы их на пороге встречают и…

– Ну да, анекдот, – отвечает картонным голосом мой актуальный муж.

– Тебе только скалки не хватает, для цельности образа… – Я собираюсь двинуть на кухню, за ростком квадратного корня. – Темчик, ты решил, что я загуляла?

Темке мой юмор мимо кассы. У него лицо строгое. Я дую ему в висок, убираю зачаток головной боли – как сорняк выпалываю:

– У меня была одна проблема, по работе. Мы ее решали, с Афанасием. Я была замотанная и поэтому не написала. А мобильник у меня вырубился, я его забыла зарядить. Ну ты же знаешь, что я растяпа… Да?

Я тихонько глажу Темчика по спине, он меня тоже обнимает. Мы топчемся на месте, слегка покачиваемся – словно танцуем медляк под какую-нибудь неслышную нежную музыку. Со стороны – красотища такая.

– Жень, ты вчера у меня в столе ничего не брала?

– Я у тебя в вещах не шарюсь. А что, там миллион был? Знала бы, точно бы промотала.

– Ну какой там миллион?

– Темчик, пропало что-то?

– Ничего, – морщится он. – Чисто по ощущениям, вещи не так лежат.

– Ну… у меня тоже так иногда бывает. Она просто маленькая еще.

– В смысле?

– Тема, я книжку читала, для приемных родителей. Там написано, что они часто мелочь тырят или лезут без спроса. Что это норма почти.

– Кто норма? Аня?