Текст книги "Любовь к таинственности, или Плохая память (Нимб над Мефистофелем)"

Автор книги: Лариса Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– По нашим предположениям, Дамку убивали двое. Скажите, Француз не мог принимать участия в убийстве?

– Исключено! – отрубил Турус.

– Не кипятитесь так, – остудил его Чехонин. – Нам необходимо выяснить все обстоятельства, но информации пока мало. Мы нашли серьгу в квартире Дамки, но ей эта серьга не принадлежала. По нашим предположениям, она была вырвана из уха неизвестной женщины в момент борьбы. Взгляните, вам не приходилось видеть эту серьгу?

Турус снова надел очки, взял сережку.

– Видел, конечно. У Француза. Это старинные серьги, хорошая работа и бирюза великолепная. Серьги он купил за бесценок у старухи из бывших, собирался перепродать.

– А кому продал, вам известно?

Турус отрицательно покачал головой, после добавил:

– Я знаю далеко не всех клиентов Француза, но он говорил, что покупательница на серьги есть. К ним прилагался еще и браслет. Широкий. Выполнен в технике скани. Кажется, так он говорил. Да, скань. То есть браслет ажурный, и в ажур вплетена бирюза, камни по размеру такие же, как в серьгах. Это был очень дорогой гарнитур, думаю, Француз неплохо на нем наварил.

– Значит, гарнитур купила женщина… – забирая серьгу, произнес Чехонин. – Скажите, он имел дело с уголовниками?

– Естественно. Таков уж был профиль его деятельности. Француз брал только украшения и дорогие вещи, барахло его не интересовало, потом перепродавал. Так вот, он не собирался делить гарнитур, так и сказал: на бирюзу покупательница есть. Кстати! Возможно, вам пригодится… Однажды в ресторане, где вечерами играю, я вышел курить. Вообще-то посетители курят в зале, но я ведь не могу этого делать за инструментом. Так вот я увидел: Дамка разговаривала с мужчиной, таким… э… видным. Между ними были довольно теплые отношения, я это сразу подметил. И мне случайно удалось расслышать несколько фраз. «Он точно живет один?» – спросила она. «Да, я проверил, – сказал мужчина. – К нему приходит женщина, но только днем. Вечерами он один». Потом она заметила меня, что-то шепнула ему, и они ушли в зал. Вот и все.

– Скажите, как вам представил ее Француз?

– Назвал – «моя богиня». Кретин. Я пришел к нему, а она уходила, как такового знакомства не состоялось, но она мне сразу не понравилась. Хищной показалась с первого взгляда. Потом я видел их в нашем ресторане несколько раз. Что ее зовут Дамка, узнал не от Француза, ханурики к ней так обращались.

– У меня к вам просьба, – сказал Чехонин. – Если вы увидите мужчину, с которым разговаривала тогда Дамка, позвоните мне. Или на работу, или домой.

– Непременно, – пообещал Турус.

Чехонин написал карандашом свои телефоны, мы попрощались. Возвращались домой пешком – транспорт ходил редко, а нам было по пути. Шли и курили. Мой максимализм требовал некоторых разъяснений, и я пристал к Чехонину:

– Этот Турус… он же покупал краденые вещи.

– Ну и что? – равнодушно обронил Чехонин.

– Как – что! Он же знал, что покупает краденое, а это преступление, за которое Турус обязан понести наказание. Мы как органы…

– Не распыляйся, – спокойно прервал поток моего возмущения капитан. – Сходи на барахолку, там из всех продающихся вещей пятьдесят процентов краденые. Думаешь, те, кто покупает их, не догадываются о происхождении товара? Всех не накажешь, а у нас другие задачи, мы занимаемся убийствами. Меня интересует, кто такая женщина, купившая у Француза гарнитур с бирюзой и потерявшая серьгу у Дамки. Да, скорей всего это одна и та же женщина, она принимала участие в убийстве Дамки. В момент борьбы не заметила, что вырвана серьга…

– Как же не заметила? – изумился я. – А боль?

– Такое случается, когда стоит вопрос жизни и смерти, а у Дамки шла яростная, смертельная битва. Или такой вариант: боль она почувствовала, но впопыхах не заметила, что серьга утеряна. А когда ушла от Дамки, обнаружила, что серьги нет, и поняла всю опасность своего положения. Думаю, она знала о связи Француза с Дамкой, поняла, что мы в конце концов выйдем на него, поэтому пришла с сообщником к нему домой под видом покупательницы. Они убили его, чтобы он не сказал нам, кому продал серьги и браслет. Но кто она? Судя по тому, что мы не нашли ценностей ни у Дамки, ни у Француза, она тоже Мурка, только настоящая, не просто пособница бандитов, а опытная уголовница.

– Значит, убийство Дамки совершено с целью ограбления? – уточнил я.

– Выходит, так. Помнишь, домработница говорила, что видела женщину возле дома Француза? Мне кажется, это и была Мурка.

– Почему вы так думаете?

– Ну, во-первых, она прогуливалась явно без цели. Ждала? Кого? Разве не странно, что хорошо одетая женщина ждет неизвестно кого несколько вечеров подряд в переулке? Если она к кому-то пришла, то должна не прогуливаться, а войти в дом. А она прогуливалась и украдкой посматривала на окна. Отсюда напрашивается мысль: а не проверяла ли она, дома Француз или нет, один или с кем-то? Не ждала ли подходящего момента, чтобы осуществить свой замысел? Но почему тогда она была одна возле дома?

– Одна она не могла убить, – сказал я со знанием дела. – На это нужно много силы, да и Француз не позволил бы женщине убить себя.

– Смотря какая женщина, Устин. Представь такую картину: к Французу приходит его клиентка, он, естественно, не ждет от нее ничего дурного. А она неожиданно бьет его ножом в живот… Неожиданно! Полагаю, он и сообразить не успел, что к чему. Но все мои рассуждения могут оказаться неверными. Однако, Устин, Француз пустил бы к себе старую, постоянную клиентку или неизвестную, но хорошо одетую. Как разворачивались события уже в квартире – мы пока можем только гадать. Мне сюда. Поздно уже. Если хочешь, заночуй у меня.

– Да мне недалеко тут… – отказался я, конечно же, солгав. Но ведь меня ждала Агния, а не увидеть ее для меня было равносильно смерти.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Большое расстояние до ее дома я преодолел с фантастической скоростью, иначе и быть не могло. И вот она – теплая, ласковая, полностью моя. Я обнимал ее тело, льнущее ко мне, и целовал мягкие губы с такой страстью, будто не виделись мы год. Агния накормила меня супом, а я обстоятельно рассказывал, чем занимался сегодняшний день. Рассказывал как жене. Впрочем, она и была мне женой. Глядя в ее сияющие глаза, я вдруг подумал: а что, если Агния исчезнет из моей жизни? Меня прошиб пот от страха, я сказал:

– Хочу познакомить тебя с мамой.

– С мамой? Меня? – Агния обрадовалась, рассмеялась, но потом смущенно опустила пушистые ресницы. – Не знаю… Я боюсь.

– Чего? – теперь рассмеялся я, взял ее за руку и усадил к себе на колени. – Моя мама не страшная, она добрая, хорошая и простая женщина.

– Все равно боюсь, – обняла меня Агния за шею, спрятав лицо на груди. – Вдруг я не понравлюсь ей?

– Понравишься, – шептал я, а в голове пошло кружение. – Не бойся… ты не можешь не понравиться. Ты самая лучшая. И мама тебе понравится.

Агния счастливо смеялась и целовала мои губы. В тот миг меня не волновали убийцы, убитые и наше следствие. Работа мне нравилась безумно, но даже она уходила на второй план, когда рядом была Агния. Я не умел говорить красивых слов, не умел выразить чувств, но научился любить.

Прошло еще несколько дней, наступил декабрь. Внезапно Чехонин получил записку, написанную с массой ошибок:

«Таварищ капитан. У мине ест, што вам сообчить, – писал бесподобный грамотей. – Прихадите к памитнику таварищу Сталину в 6 вечира шистова дикабря». Подпись состояла из одной буквы «Б». Чехонин усмехнулся и высказал предположение:

– Чует мое сердце, это Брага назначил нам свидание. Крайне любопытно – зачем.

В тот же день мы пришли на площадь. Стоял небольшой мороз, наша одежда была всесезонная, то есть одна на все времена года, посему мы быстро продрогли. Вскоре из темноты вышел в световое пятно Брага, который быстро приближался к нам, держа, как и прошлый раз, руки в карманах полупальто.

– Мое вам, – поздоровался он, остановившись. – Чего там с Дамкой?

– С каких пор бандиты интересуются следствием? – спросил Чехонин.

– Я не бандит. Я вор. А интерес у меня кровный: не отыщешь мокрушника, меня повяжешь. Так? Стало быть, имею право интерес проявлять.

– Зачем позвал?

– Коль желание имеешь, организую свиданьице, тебе расскажут о Дамке.

– Имею желание. Когда?

– А сичас могу. Не забоишься? – И он как-то подло прищурился.

– Не забоюсь. Веди.

Поехали на трамвае. Когда подошла кондукторша, Брага просипел ей свирепо:

– Не видишь, какие люди ехают? Иди, иди.

Та и отошла, опасливо поглядывая на нас. Доехали до конечной остановки, прошли немного. Брага привел нас в дом, где пахло щами, солеными огурцами, папиросным дымом и самогоном. За столом сидели две пьянчужки (одна постарше, другая помоложе), на столе стояло все то, чем провонял дом. Брага поставил табуретки к столу, мы присели. Та женщина, что постарше, остановив удивительно трезвый взгляд на Чехонине, – меня она не восприняла всерьез, – вяло выговорила:

– Этому, что ли, Дамка нужна?

Брага подтвердил кивком головы.

– Кто вы? – спросил Чехонин женщин.

– Киря, – ответила первая.

А вторая была совсем пьяная, представилась с шутливым оттенком, но едва ворочая языком:

– А я родственница. Дочь. Дальняя. – И мордой на стол бряк!

Чехонин достал фотографии Дамки:

– Эта женщина Дамка?

Киря взяла фото, закурила папиросу, закивала:

– Дамка. Я с ней в лагере конопатилась. Кто ж ее так?

– Неизвестно. Что знаешь о ней?

– За уголовку залетела. Хорошая, тихая была, за неделю, случалось, рта не раскрывала, все в себе пряталась. Гляжу я – девка неплохая, не из нашей породы головорезов. Да таких, как она, там полно было. Только все бабы воз тянут, а она вроде как сломалась, таких не любят. Ну, я ее в обиду не давала, жалость и у меня имеется. К тому ж землячки мы оказались. Веришь? Скажи, веришь?

– Верю. Как же хорошая и тихая стала уголовницей?

Киря неопределенно покривила губы, выпила полстакана самогона, утерлась рукой, шумно вдохнув носом, на выдохе вымолвила:

– То ли убила кого, то ли покалечила до смерти…

– Ого! – вырвалось у меня.

– А чего – ого? – пожала плечами Киря. – Жисть человечья скотская, иной раз так подкатит… Я не больно-то ее пытала, какой грех за ней. Ведь все равно сбрешет, мол, не виноватая, зазря парюсь. Даже я брехала. Насочиняешь себе, будто ты святая, и веришь. Оно ж так легче: думать об себе лучше. А Дамка… она ни-ни, про себя ни слова. Я и подумала: за мокруху ее бы к стенке поставили, стало быть, мокрухи на ней нет. Начальник наш облюбовал ее, к себе вызывал. Известно, для каких дел. Она приносила кой-чего из еды, тайком от него, делилась со мной. Начальник ее и вызволил. Засобиралась она, прямо вся горела. А куда ехать? Ни крыши над головой, ни денег. Я ей сказала, как найти Брагу, записку ему отписала, мол, помоги. И предупреждение Дамке сделала: наша компания не по ней, за подмогу и возьмут много. А она: мне теперь все компании одинаковы, больше не к кому прибиться.

– Так раньше она жила в нашем городе? – осведомился Чехонин.

– Ага, – кивнула Киря. – Потому и очень стремилась сюда. Я ей говорила: поезжай туда, где тебя никто не знает, заживешь заново, ты баба красивая, мужика найдешь, не посмотрит он на твой срок. А она мне: нет, сначала посчитаюсь кой с кем, потом заживу.

– С кем посчитается, не говорила?

– Известно с кем: с обидчиками.

– Ну, а кто ее обидел?

– Как я поняла, семью она имела, и чего-то там произошло темное…

– Как же ты поняла, если Дамка ни слова не говорила тебе? – недоумевал Чехонин.

– Так она сама с собой говорила. Ну, вроде как кому-то где-то доказывала. Не в бреду и не во сне, а лежит ночью и шепотом разговаривает. Я свешу голову и прислушиваюсь, спала-то над ней. А она говорит, говорит, будто с ней кто спорит. Я думала, свихнулась Дамка, а утром смотрю – нормальная. Бывало, в лесу работаем, она думает, что одна, и уже громко говорит сама с собой. Да так зло! И будто с разными людьми. Из тех ее разговоров я и поняла, что большую обиду держит она на кого-то, и точит ее та обида – спасу нет.

– Имена называла?

– Не-а. Ни разу. А грозиться – грозилась. Станет этак перед сосной и говорит: «Уничтожу». Сосне говорила.

– Как настоящее имя Дамки, фамилия, помнишь?

– Отчего ж не помнить? На перекличке она отзывалась на фамилию Максюта. А до лагеря ее звали Иркой. Но она ж как настоящая дама, белоручка, мы ее Дамкой и окрестили.

– Ирина Максюта, значит, – задумчиво повторил Чехонин и засобирался.

Брага вызвался нас проводить.

Чехонин развернул деятельность, ибо получил повод. Раз у Дамки была семья и она жила в нашем городе, то следовало отыскать родственников. Но прошла война, которая перепахала немало, перетасовала людей, изуродовала души. Живы ли родственники Ирины Максюты? Киря говорила, что у Дамки ни крыши над головой, ни денег не было, стало быть, родственников тоже, а надежда теплилась.

В справке мы получили несколько адресов, обошли их без толку, правда, одного Максюту не застали, хотя приходили к нему и днем, и вечером, и утром. Как-то завернули к нему очередной раз, звонили-звонили, и вдруг открылась соседская дверь:

– Вы к Федору Михайловичу? – спросила женщина.

– К нему, – сказал Чехонин.

– Так он в больнице. В туберкулезном диспансере.

– Спасибо, – поблагодарил Чехонин.

Немедля мы отправились в больницу. Доктор не хотел пускать к нему, сказал, что Федор Михайлович в тяжелом состоянии, однако Чехонин оказался настойчив. Мы вошли в палату, где лежали два человека, доктор показал нам на койку с лежащим на ней бледно-желтым скелетом и ушел сердитый. Чехонин взял табурет, поставил к кровати Максюты, который вроде спал, сел и тихо позвал его по имени. Федор Михайлович, оказалось, не спал, или сон его был чутким, потому что сразу открыл уже безжизненные глаза, безучастно уставился на Чехонина.

– Простите нас за беспокойство, – начал с извинений Чехонин. – Но у нас срочное дело к вам.

– Не извиняйтесь, – сказал Федор Михайлович. – Ко мне мало кто приходит, а общение необходимо даже умирающим.

– Ну-ну, вы поправитесь, сейчас вон какое время, доктора большие умельцы.

– Кто вы? – спросил Федор Михайлович.

– Я Чехонин Анатолий Романович. А это мой помощник Устин. Мы из уголовного розыска.

– Из уголовного розыска? – Вопрос Федора Михайловича прозвучал с удивленной интонацией, а лицо оставалось спокойным.

– Да. Посмотрите на фотографию. Вам знакома эта женщина?

Между бровями Федора Михайловича пролегла складка, он прикрыл веки и тихо вымолвил:

– Ирина. Что с ней?

– Ее убили.

– Вот как, – вяло выговорил Максюта, не поднимая век. – Я предполагал, что этим кончится. Она вернулась совсем другая, озлобленная, одержимая. Связалась с нехорошими людьми…

– Ирина приходила к вам? Зачем?

– Причинить боль. – Наконец он открыл глаза. – Представьте, Ирина намеревалась меня убить. Да, да. Но, увидев, в каком я плачевном состоянии, сказала: «Это даже лучше, сам подохнешь».

– За что же она вас так ненавидела?

– Это длинная история.

– Если вам нетрудно, расскажите.

– Отнюдь. Я расскажу…

Он говорил медленно, оттого долго, изредка просил подать ему воды. После того как выпивал несколько глотков, Федор Михайлович отдыхал пару минут и снова продолжал. Я воспринимал его рассказ как нечто уродливое и пошлое. Темные страстишки не тронули моего чистого сердца, которое стремилось к подвигам, но слушал я внимательно, наблюдая за Чехониным. Тот не проявлял своего отношения к рассказу, но мне казалось, думает он так же, как я. Федор Михайлович закончил, после паузы Чехонин спросил:

– До войны жестоко карали за меньшие преступления. Почему же Ирина отделалась так легко?

– Ее арестовали двадцать первого июня, а двадцать второго началась война. Ей просто повезло, суда как такового не было, началась суматоха, ее без разбирательства отправили на работы.

– Я не понял, почему она хотела вас убить?

– Видите ли, Ирина убеждала меня, что не она стреляла в моего брата. Убеждала яростно, с ненавистью. Она считала, что ее подставили все мы, нарочно подсунули ей револьвер, и повторяла: я знаю, кто убил, знаю. И еще говорила: я уничтожу вашу подлую семейку, всю гнилую породу, до одного.

– А вы как считаете – она убила или кто-то другой?

– До ее освобождения я был уверен, что моего брата убила она, ведь у нее нашли его револьвер, который она, как ей казалось, надежно спрятала. Из него Боря и был убит. Но так ненавидеть может только незаслуженно обиженный человек. Я стал считать и…

Он замолчал, не решаясь сказать, к каким запоздалым выводам пришел.

– Кто же, по-вашему, застрелил вашего брата? – допытывался Чехонин.

– А если я ошибаюсь? Мне недолго осталось, я боюсь утяжелить душу новым грехом, оговорив человека…

– Ваши предположения все равно без доказательств, предъявить обвинение на основе одних слов невозможно.

– Хорошо, скажу, – разволновался Федор Михайлович, отчего, видимо, и покрылся испариной. – Если Ирина говорила правду, то Борю убил… Саша. Он умел обращаться с оружием, а опасность от брата была велика и реальна, тем более что Саша совратил Лидочку, ей тогда было всего пятнадцать. Боря не простил бы этого, а также и того, что Саша спал с его женой. Я уверен, брат все равно выбил бы у Ирины признание. Впрочем, думаю, Боря догадался, как догадался я, кто был с его женой в лесу, потому что других кандидатур не было.

– Где сейчас дети вашего брата?

– Оленьку после войны забрал мой младший брат. Он военный, уехал с семьей и Оленькой на Дальний Восток. Ваня воевал, остался жив, сейчас учится в военной академии в Москве. Лидочка тоже уехала, но в Ленинград, поступила в институт. Вы знаете, как трудно получить разрешение на проживание в крупном городе? А в Ленинграде живет наша одинокая сестра, она пережила блокаду, потеряла близких, вот и вызвала к себе Лидочку. За детей теперь я не переживаю. Признаюсь, меня напугала Ирина, когда грозилась всех уничтожить, она на все была способна. Представьте, забрала у меня ценности, я хранил некоторые вещи Аннушки – кольца, серьги, ожерелья. Хранил для Оленьки с Лидочкой. Их было немного, но вещи очень ценные. Однако я уже не мог дать отпор и выставить Ирину…

– Простите, Федор Михайлович, что перебиваю, – сказал Чехонин, – только украшений мы не нашли в квартире Ирины. А что за женщина была у нее в ночь убийства, вы не в курсе?

– Понятия не имею. Ирина прихвастнула, что узнала другой мир, мир свободных людей, который ей понравился больше суррогатной жизни так называемых нормальных граждан, как она сказала. Думаю, там же, в этом псевдосвободном мире, она и встретилась с той женщиной. А преступники есть преступники, они не упустят возможности забрать то, что близко лежит. В данном случае я имею в виду золотые украшения, которые забрала у меня Ирина.

– Скажите, где сейчас Саша?

– Мне о нем ничего не известно.

– Что ж, вы устали, пойдем мы…

– Да, я устал. Прощайте.

С огромным удовольствием я глотал свежий воздух после душной палаты, пропахшей медикаментами и смертью. Одновременно во мне бурлило негодование, и я не посчитал нужным сдерживать его:

– Нет, как вам нравится, Анатолий Романович? Ну и семейка! Вместо того чтобы приносить обществу пользу, они запутались в кроватях и своих мелких страстишках! Раньше я не понимал, что такое буржуазные пережитки, но теперь понял.

Чехонин остановился, странно на меня посмотрел и уж совсем ни к чему сказал:

– Тебе пора повзрослеть, Устин.

Я опешил. Я считал себя взрослым мужчиной, серьезным и неглупым, а мне прямо указали на мою недоразвитость. И кто? Человек, которого я боготворил! Стало обидно, я опустил глаза, надулся, а Чехонин медленно пошел дальше, продолжая говорить, а точнее – воспитывая меня:

– Это люди, Устин, а они делают ошибки.

– Вы ошибками называете подлость? – не выдержал я.

– Подлость тоже ошибка, она вызывает ответную подлость. Ирине хотелось иметь положение, деньги, любовь – пусть и ворованную. Это говорит о слабости человеческой натуры, поэтому она и сломалась в заключении. В сущности, ломаться было нечему, Ирина была слабой, а слабый человек, случается, разрушает все вокруг себя. Но и расплата при этом бывает очень жестокой, как и получилось с Ириной. А страстишки… Понимаешь, Устин, страстям подвержены все люди, ты позже поймешь, когда сам окажешься во власти… страстишек.

– Мне это не грозит, – самоуверенно заявил я.

– Жизнь покажет. Но раз ты пришел в уголовный розыск, то не имеешь права мыслить по-мещански узко. Если научишься разбираться в людях, понимать, что ими движет, ты будешь качественней работать, ведь работа наша связана с людьми. Пусть далеко не хорошими, но с людьми. Больше читай. Из книг, Устин, можно почерпнуть опыт, которого тебе недостает.

Обидные слова он сказал мне, но я решил подумать над ними и понять, каким Чехонин хотел бы меня видеть. Пока все сказанное им воспринималось мною через внутреннее сопротивление, с которым надо было справиться. Хотелось поспорить с ним, однако я чувствовал, что победителем в споре не выйду.

– Итак, мы выяснили, кто такая Дамка и какова была ее цель, – говорил Чехонин. – Теперь в нашу задачу входит найти тех мужчин, с кем она гуляла.

– Разве не женщину с серьгой мы ищем? – снова удивился я нелогичности поставленной Чехониным задачи.

– Разумеется, ее. Только не с серьгой, а с разорванным ухом. Но, к сожалению, она пока недосягаема, за медицинской помощью не обращалась, да и вряд ли уже обратится. Мужчина, с которым разговаривала Ирина в ресторане, вот кто нам нужен. Он, как я понял, следил за Федором Михайловичем и был ее доверенным лицом. Не может быть, чтобы этот человек не знал, с кем встречалась Ирина, с кем водила дружбу, а нам нужны все знакомые Максюты. Она ведь впустила женщину в квартиру, значит, была с ней знакома, правильно? Дамка угостила ее вином и не подозревала со стороны гостьи подвоха. Ты иди домой, Устин, а я загляну к музыканту, он теперь единственный, кто способен помочь, потому что видел того мужчину. И второе: все ограбления с убийствами в городе поставим на контроль, авось Мурка еще где-то выплывет.

Я заглянул домой, повидался с мамой и помчался к Агнии, захватив банку варенья и пирог с капустой.

Я много думал над словами Чехонина, сказанными после посещения Федора Михайловича. Думать-то думал, а не принимал его точку зрения, которую он полностью не высказал, лишь намекнул. Почему я узко мыслю? Почему по-мещански? И когда мне читать? Мы работали без выходных, с утра до вечера, а то и ночи напролет, некогда было выспаться. К тому же вечером у меня начиналась другая жизнь, приносившая мне радость. Я ее только-только познавал, она была для меня новой, насыщенной, отказаться от нее я не хотел.

А через пару дней нас подкараулило нежданное событие. Было очень поздно, стоял густой туман, его капли оседали на волосах и одежде. Мы проводили Туруса от ресторана до дома, Чехонин вытягивал из него мелочи, касающиеся жизни Француза. Я не понимал, зачем ему это, но внимал каждому слову и Туруса, и капитана. Но вот мы попрощались с музыкантом, отошли от его дома, и тут раздался выстрел. Мы оба остановились как вкопанные, а через секунду Чехонин бросил мне:

– За мной! – И помчался назад.

Турус лежал на ступеньках, держась за грудь, его полное лицо перекосила боль, но он был жив. Бедняга таращил глаза сквозь нас, таращил неестественно, явно ничего не видя. Чехонин склонился над ним:

– Кто стрелял? Вы видели?

– Да… – промямлил Турус, закатывая глаза.

– Кто? Кто это был? – закричал Чехонин.

– Ммм… – только и выговорил Турус со стоном.

– Он потерял сознание? – спросил я.

Чехонин выпрямился, рванул на улицу, оставив меня рядом с музыкантом. Я присел перед ним, пощупал пульс на руке – его не было. Открывались двери, высовывались головы, кто-то ступил на лестницу, но сразу же и убежал. Свистящий шепот гулял по подъезду, а я все сидел на корточках и смотрел на человека, который несколько минут назад был жив.

Вернулся взмокший Чехонин, по его вискам струился пот, по носу скатилась капля, повисла над губой. Он устало присел на ступеньку рядом с трупом, утер лицо рукавом и проговорил понуро:

– Чего сидишь? Ищи телефон.

До полночи мы провозились в доме убитого, но ничего, что указало бы нам на убийцу, не обнаружили. Чехонин был мрачнее тучи. Оборвалась последняя наша надежда! Тем не менее капитан сделал вывод:

– А за нами следят, Устин. Понимаешь, следят. И Туруса убрали потому, что мы к нему приклеились. Значит, мы верно высчитали… и просчитались. Досадно.

Он никогда не говорил «я», всегда «мы», хотя толку от меня по большей части не было никакого. Но заметил я это только в подъезде Туруса, заметил – и мне стало стыдно за свое скудоумие, за беспомощность, неопытность, незнание.

– Что теперь делать? – спросил я, готовый хоть в пекло лезть, лишь бы от меня была какая-то польза. Чехонин усмехнулся:

– Начнем сначала. Ничего, Устин, мы найдем убийцу. Теперь я уверен, что найдем. Столько трупов… Обязаны найти! Надо подумать. Есть у меня еще одна зацепка.

– Какая?

– Финка, Устин. Ее делали кустарно. Прощупаем здешних мастеров, они неплохо знают почерк друг друга. Жаль, мне только сейчас пришла в голову эта мысль. Но лучше поздно, чем никогда, верно? Ну, по домам…

Я не знал, что самые страшные часы близки и неизбежны, что мне предстоят потери, что смерть увижу собственными глазами, почувствую на себе ее беспощадную руку. А тогда я пришел около четырех часов утра к Агнии, разбудил ее. Она хоть и сонная была, а чуткая:

– Что случилось? Ты совсем потерянный…

– Убили музыканта, – рухнув на табурет, сказал я. – Застрелили в подъезде. Мы немного опоздали, убийца ушел…

Она прижала мою голову к своей груди, уткнулась носом в мои волосы. Я ощущал ее теплое дыхание, которое проникало в меня через макушку, распространялось по всему телу, давая силы. «Хорошо, что у меня есть Агния», – думал я.

Обычно она вставала раньше меня, готовила нехитрый завтрак, но в то утро после убийства музыканта я проснулся первым, когда едва-едва забрезжил рассвет. Проснулся и лежал, глядя на нее, боясь нечаянно потревожить. Агния лежала боком ко мне, положив сложенные ладони под щеку. Что-то в ее позе было трогательное и детское. А утро заполняло комнату светом, лицо Агнии все отчетливей выделялось на подушке, становясь необыкновенно прекрасным. Мы никогда не любили друг друга при свете дня, только при полной темноте, а тут меня потянуло к ней. Я коснулся губами ее губ, Агния потерлась своими губами о ладошки и перевернулась на спину. Ее светлые волосы соскользнули с виска, и открылось ухо…

Меня будто ножом в грудь ударило – мочка уха Агнии была разорвана. Ранка уже затянулась, но красноватый шрам и мелкие частицы запекшейся крови… Нет, это совпадение, дурацкое совпадение. Но оно меня выбило из колеи, я не знал, что думать. Откуда этот свежий шрам у Агнии? Надо разбудить ее и спросить, пусть она успокоит меня, развеет мои сомнения… нет, подозрения… А в чем я подозревал ее? Даже мысленно не мог произнести, не мог соотнести ее с Муркой, бандитской тварью. Она чудная, прекрасная, любящая… Нет, это моя работа подействовала на меня, потому так и лихорадило.

Агния проснулась, я притворился спящим. Она осторожно перелезла через меня, бесшумно задвигалась по комнате, ушла в ванную, потом на кухню. А я лежал с закрытыми глазами и думал, что мне все привиделось. Одновременно в голове у меня одна мысль сменяла другую. Кто такая Агния – я не знал, документов не видел, да и не спрашивал их. Как жила она, из какой семьи – понятия не имел. Чем занимается днем и вечерами, когда меня нет, – не в курсе. Я ничего не знал о ней! Мне было достаточно ее заботы, любви и того, что она есть. И я вновь отгонял от себя подозрения, внушая себе, что ранка на ухе Агнии – совпадение, не более.

Я решил уйти и подумать в одиночестве, спокойно подумать и прийти в себя. Она прильнула ко мне, когда я вошел на маленькую кухоньку, улыбнулась:

– Я разбудила тебя? Ведь еще рано.

Ее губы, глаза… Нет, я дурак.

– Не разбудила, – сказал я, поцеловав ее. – Мне сегодня с утра пораньше надо на работу. Я пойду…

– А завтрак? Без завтрака не пущу.

Она обхватила мою шею, уткнувшись лицом в грудь. Мне захотелось схватить ее на руки и… но мешал шрам на ухе Агнии. Я повторял про себя: дурак, дурак, дурак… А ухо все равно мешало.

На улице с крыш часто-часто капала вода, я подставил ладони под капли, потом размазал холодную воду по лицу. И пошел. Пошел на работу.

С Чехониным мы выясняли у воров, которые попались и сидели в ожидании суда, кто изготавливает оружие. В основном воры молчали, не желая попасть в категорию предателей. Наконец один из арестованных дал адрес продавца, сказав, что самих оружейников не знает, но сбытчик нам на них укажет.

Между тем я сходил к эксперту, поинтересовался, как долго заживает ухо, если у женщины вырвали серьгу.

– В зависимости от организма, – получил ответ. – За месяц может срастись. А у некоторых и за полгода не заживет. Но в любом случае рубец останется на всю жизнь.

– А если ранка затянулась, но на рубце есть частицы запекшейся крови?

– Тогда серьгу вырвали недавно.

Я не знал, зачем спрашиваю то, что мне и так уже стало ясно. Впрочем, нужны были другие доказательства, поэтому я задал следующий вопрос:

– Скажите, а что еще может порвать ухо, если не вырывали серьгу?

– Ну, голубчик, – протянул он. – Чтобы определить характер травмы, надо посмотреть на само ухо. К примеру, острым ножом могли поранить. Или женщина упала и ухом зацепилась за гвоздь. Последнее маловероятно, однако всякое случается…

– Спасибо, – обрадовался я, успокоившись.

Вот что мне нужно было: Агния поранила ухо случайно. Да, это совпадение, такое ведь тоже случается. Тем не менее я надумал спросить ее, чтобы окончательно успокоиться. Вот дождусь вечера и…

Мы с Чехониным поехали по адресу, но не застали сбытчика дома, прождали его допоздна и промерзли, наконец решили отложить встречу на завтра.

– Ничего, никуда он от нас не денется, возьмем, – сказал Чехонин.

В тот год погода просто издевалась над людьми: после короткой оттепели опять подморозило, особенно к ночи, мы скользили на ровном месте – выбирали бугристый путь. Мои мысли заняты были Агнией, а не тем, о чем рассуждал Чехонин:

– Ты парень башковитый, Устин, но знаний у тебя нет. Учиться нужно, учиться ежечасно. Вот смотри, какой нам попался исключительный случай. Женщина-преступница. Изворотливая, умная, с прекрасным чутьем, по степени жестокости превосходит преступников-мужчин. Это редкость, если хочешь – врожденное призвание, как мне представляется. Я ведь до войны тоже работал с преступниками, изучал их. Мне всегда было интересно, почему человек идет на преступление. И знаешь, к какому выводу пришел? У некоторых людей есть тяга к преступлению. Да, да, именно так. При одинаковых обстоятельствах один человек борется с собой и трудностями, а другой предпочитает легкий путь, как ему кажется…