Текст книги "Убийство по Шекспиру (Коварство без любви)"

Автор книги: Лариса Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

2

Под покровом темноты из двенадцатиэтажки вышли довольная Яна, недовольный Степа и сонный Костя, который, вдохнув свежего воздуха, томно застонал. Сели в машину к Толику. Заречный бросил сверток Косте и приказал:

– Переодевайся.

Развернув сверток, Костя ахнул:

– В это?!! Да эти шмотки воняют, как… как…

– На чердаке валялись, – сказал Толик. – Заплесневели малость.

– Надевай, – буркнул Степа.

Костя брезгливо напялил на себя старую рубашку, драный свитер, брюки в каких-то разводах. Сверху надел пальто с каракулевым воротником, в довершение взгромоздил шапку-ушанку из меха неизвестного животного. Наотрез отказался снять носки и надеть ботинки на босые ноги. Когда Костя оповестил, что готов, Яна, взглянув на него, залилась смехом.

– Нет, чего смеешься, Янка? – недоумевал Толик. – Это вещи моего отца, а пальто носил дедушка. Главное, оно теплое, с настоящим каракулем. Тебе хорошо в нем будет, Костик.

– Спасибо, – огрызнулся тот, рассматривая себя в зеркало. – Меня в таком виде свои же и загребут. А если узнают, в дурдом сдадут.

– Не переживай, в таком виде тебя никто не узнает, – успокоил его Степа. – Гони, Толян, к металлургическому заводу, забросим Костю.

Остановились у мусорных баков возле завода. Степа повернулся к Луценко:

– Задача такая. Найдешь бомжей, сделай так, чтоб они тебя приняли в стаю. Узнай, где они капитально обосновались. Выясни, когда собираются все вместе, доложишь мне, потом обговорим следующий этап. А сейчас выходи и прямиком топай к мусоркам. Ройся там, ищи самое хорошее…

– А что «самое хорошее»? – не из праздного любопытства поинтересовался Костя.

– Остатки еды…

– Фу! – поморщился Костя. – Может, ты и есть заставишь эти остатки?

– Будешь есть и пить, что жрут они, понял? Костя, дело не шуточное, отнесись к заданию серьезно. Если б они никого не трогали, то и жили бы себе спокойно. Им же тоже надо где-то ночевать. Но раз они обнаглели, значит, надо их проучить. Слушай дальше. Люди выбрасывают одежду, найдешь приличную, пожалуйста, смени костюмчик. Но свой прикид не выбрасывай, бомжи свое достояние таскают с собой. Кстати, ты можешь выменять шмотье на ночлег или на сто грамм первача. Все, что еще как-то прилично выглядит, бери из мусора, не стесняйся.

– А потом? Как и где бомжей искать?

– Когда ты будешь рыться в их законном руднике, они тебя сами найдут. Чуть не забыл, держи, – и Степа протянул бутылку. – Самогон-первач. Это пойло они уважают, поэтому предложи, если сильно ты им не понравишься. А ты, я чувствую, им не понравишься. Вот еще деньги, специально менял на мелочь. Не жмись, делись, так в доверие войдешь. Ну, про себя знаешь, что рассказать.

– Меня мама уронила с пятого этажа… – хмыкнул Костя.

– Не юродствуй. У нас задание, помни об этом. Главное, больше наверни в рассказе, будь хоть потомком Александра Македонского, которого жестоко покарала судьба. Они все врут безбожно, твоя ложь скорее заставит их поверить, что ты бомж. В обиду себя не давай, если что – вмажь по рожам, они уважают сильных. Все. Теперь катись.

Костя при выходе получил пинка под зад, вывалился из машины, которая тут же умчалась. Степа посчитал, что за ментовской машиной могли наблюдать, значит, «торжественный» выход Кости сослужит ему неплохую службу. Луценко поднялся и поплелся к мусорным бакам. Присмотрел бак под фонарем, переполненный настолько, что мусор валялся и на земле. Костю едва не стошнило, но делать нечего, приступил к поиску «самого лучшего». Плохо представляя, что же для бомжа имеет ценность, перебирал с отвращением мусор уже с полчаса. И вдруг:

– Сложи щупальца по швам.

Он оглянулся. Вот они, родненькие, три рожи нарисовались. Окружили.

– Мужики… – улыбнулся Костя, словно встретил знакомых. – Крышу не дадите?

Чем выше поднимались по ступенькам Степан и Яна, тем сильнее стучало сердце у Степы, и тем отчетливее представлялись ему Янины мама – образцовая теща из анекдотов и папа – свирепый эскулап с клещами для выдергивания зубов в руке. То и дело в пот бросало Степу. А как начнут проверять интеллект, задавать каверзные вопросы? Он остановился:

– Яна, забыл спросить, о чем с ними говорить?

– Да обо всем. Футбол, хоккей, бокс – эту тему папа поддержит. Мама много читает, кстати, смотрит криминальные новости. Пойдем, мы опаздываем.

Еще прошли пролет, сердцебиение участилось. Дверь. Яна позвонила. С каким восторгом Степа рванул бы по лестнице вниз! Больше всего боялся обсуждения одной темы: неприлично жить вместе вне брака. Как это все объяснять, Степа не представлял.

– Проходите, проходите, – заворковала полная женщина, открыв дверь.

– Мы уж заждались, – раздался раскатистый баритон. – Ну-ка, ну-ка, где похититель нашей Яночки?

«Сейчас начнется», – подумал с ужасом Степа. Не успел переступить порог, как затренькал мобильник.

– Если ты ответишь, я тебя убью! – предупредила Яна.

– Яночка, – с легким укором сказала мама, вовсе не похожая на тещу из анекдотов. Вообще-то она пока еще не теща, у нее этот статус впереди. – Разве это преступление – говорить по телефону?

– Извините, – пробормотал Степа, доставая мобильник. – Слушаю.

– Степа, – послышался бодрый голос Волгиной. – У нас опять ЧП.

– У кого это у вас?

– В театре. Ой, беда… – и хихикнула.

– Не понял, тебе весело, когда случается беда?

– Степа, приезжай в больницу, весело станет и тебе.

Он отключил телефон, изобразил виноватую и одновременно просительную мину.

– Тебя опять вызывают?! – мгновенно вскипела Яна. Он закивал, тщательно скрывая внезапно охватившее его счастье. – Как будто у вас там никого другого нет!

– Яночка, это же служба, – вступился за Степу папа, вызвав у будущего зятя благодарную улыбку.

Мама и папа тактично ушли в комнату, оставив в коридоре Степу и надутую Яну. Он обнял ее и…

– Пусти сейчас же, – отстранилась она. – Я злюсь.

– Янка, я тебя жутко люблю, – прошептал он. – Пообщайся с родителями, а потом поезжай домой.

– Ты забыл, я уже у себя дома.

– Твой дом теперь в моем скворечнике, – строго сказал Степа, чмокнул ее в носик, а в комнату крикнул: – Я прошу руки вашей дочери. До свидания.

Не дожидаясь ответа – собственно, ответ и не нужен, так как у них с Яной давно все решено, – легко помчался вниз. Все, в гостях побывал, руки попросил, мама с папой его видели. Жалко, отпустил Толика. Степа торопливо направился к дороге ловить машину.

3

Клава сидела на стуле сгорбленная, несчастная, слегка покачиваясь вперед-назад. Ее, бедняжку, напичкали лекарствами, она почти не соображала, только вяло реагировала на тех, кто входил в кабинет дежурного врача. Бросила и на Степу равнодушный взгляд, затем погрузилась в себя. Здесь же стояла и Оксана Волгина.

– Что произошло? – спросил он Оксану.

Волгина почему-то прыснула в кулак, глядя на Клаву, которая от вопроса Степы поежилась. А врач, писавшая за столом, кивнула в сторону Овчаренко:

– Да вот, у нас служба спасения организовалась.

Клава втянула голову в плечи, тихонько заскулила, шмыгая носом.

– Выпили они с артистом Подсолнухом, – объясняла врач, склонившись над столом и продолжая писать. – У того гипертонический криз, а она давай его от яда спасать. Он, можно сказать, умирает, а она вырвала шланг из стиральной машины и в рот его пропихнула, все горло поранила шлангом.

– А шланг зачем? – вытаращил глаза Степа.

– Чтобы влить из трехлитровой банки… адсорбент, да? – спросила врач Клаву, та кивнула. – Вот адсорбентом дополнительно едва не уморила Подсолнуха. Хорошо, что «Скорая» вовремя приехала, удалось откачать его.

– Меня посадят? – взвыла Клава.

Волгина сотрясалась от беззвучного смеха, отвернувшись от Овчаренко. Степа укоризненно покачал головой, не находя ничего смешного в поступках Клавы. При ней уже один отправился на тот свет, действовала она вполне оправданно. Поймав на себе укоризненный взгляд Степы, Оксана посерьезнела. Действительно, неприлично так себя вести следователю прокуратуры.

– Вас сейчас отвезут домой, – сказал он Клаве.

– Вот, – врач протянула рецепт Клаве, – это успокаивающее. Вам необходимо обратиться к психиатру. Срочно!

Клава с безразличием сунула рецепт в карман домашнего халатика, в котором ее сюда привезли, пробормотала, тяжело поднявшись:

– Одни рецепты… рецепты… Спасибо.

Волгина прикатила на собственном авто, поэтому, погрузив в машину пережившую стресс Овчаренко, прежде отвезли домой ее, а уж потом поехали к Степе.

– Чего ты ржала? – упрекнул он Волгину. – Тетка помешалась на отравлениях.

– Знаешь, Степан, не надо обвинять меня в черствости, – сказала она, покручивая руль. – Три трупа в одном небольшом гадюшнике – не многовато ли? Это свидетельствует о паршивой обстановке. Нет, мне не жаль Овчаренко.

– Потому что она пьющая?

– И поэтому тоже. Женщина и зеленый змий – отвратительный альянс. Но это не основная причина. Я тут поинтересовалась у наших театралов, они в один голос уверяют, что там концлагерь. Но ведь люди, работающие в театре, добровольно согласились на концлагерь.

– Полностью с тобой согласен. Я тоже переговорил с двумя бывшими актрисами. Обеих выгнали, но у них все удачно сложилось после ухода из театра…

– Осторожно, Степа, все же это обиженные, они не могут быть объективными, поэтому не стоит опираться на их показания.

– А меня прежде всего интересовало устройство театра.

– Ух ты! Замечательная мысль, – вставила Оксана. – Выводы?

– Знаешь, кажется, меня не обманула интуиция. Там обделенные люди, у которых отнимают право на жизнь, а такие товарищи на все способны.

– Что значит «отнимают право на жизнь»? Звучит, как призыв народовольцев.

– Позволь мне объяснить, как я всю эту систему понял, лады?

– Разумеется.

Степа покосился на Оксану, оценивая, насколько можно с ней откровенничать. Самолюбие есть и у него, как у всех людей, поэтому он не хотел, чтобы Оксана подняла его на смех, мол, мент, а туда же, лезет анализировать социальные прослойки. Собственно, ведь сам напросился в помощники. Степа потер заросший подбородок, неторопливо начал, обдумывая каждую фразу:

– Видишь ли, большинство людей могут заниматься любым родом деятельности. То есть, приложив максимум терпения и труда, достигают определенных успехов в работе, а работа, согласись, основная часть жизни человека. Но существуют люди, которых судьба одарила уникальными способностями. К примеру, певцы, художники, артисты… Из общения с бывшими артистками я понял, что в их профессии все зависит от директора или режиссера. Короче, сами артисты ничего не решают, только играют то, что им дают. А когда их лишают деятельности, без которой они не мыслят своего существования, вот тогда и начинаются проблемы. Работа для человека есть не что иное, как способ выжить, так? А для артиста это еще и смысл жизни. И вдруг их выгоняют, лишают этого смысла, заработка, то есть отнимают право на жизнь.

– А разве нельзя найти работу по специальности в другом месте?

– Я тоже задал приблизительно такой же вопрос, а потом кое-что и сам прикинул. Сколько в городе театров? Один. Получают они очень мало. Чтобы переехать в другой город, нужны большие средства, где-то жить, а проблема жилья остро стоит по всей стране. Другими видами деятельности заниматься они не могут, их обрекла судьба на лицедейство. Это тупик.

Волгина помолчала, затем проговорила:

– Ну допустим, ты меня убедил в исключительности артистов, однако кто-то из этих исключительных особ пошел на убийство. Так каково устройство театра?

– Заправляет всем директор, все ниточки к марионеткам у нее в руках. Клички: Эпоха, Мессалина, Кощей Бессмертный. (Оксана расхохоталась.) Я тоже смеялся сначала, а ты вдумайся: эпоха породила Мессалину, которая бессмертна.

– Степа, у тебя прекрасное ассоциативное мышление, книги пиши.

– Слушай дальше, – расцвел от похвалы Степан. – Директор обезглавила театр…

– Так она топором умеет орудовать? – пошутила Оксана.

– Не перебивай, разобраться в сумбурных рассказах было не так-то просто…

– Молчу, молчу, молчу.

– На чем я?.. А, да. Директриса убрала режиссеров, художников, всех тех, кто непосредственно участвует в работе. На постановки спектаклей приглашает специалистов со стороны, а поскольку платит именно она, то она же и музыку заказывает. Грубо говоря, режиссеры выполняют все ее пожелания. Приказы-то она подписывает.

– То есть она назначает на роли? – уточнила Оксана. – Тогда логичнее было бы отравить ее.

– За спектакли актеры получают дополнительную оплату, отсюда пошла возня между ними. Чем больше роль, тем больше получаешь…

– Но это же справедливо.

– Согласен. Но, чтобы много играть, нужно иметь…

– Талант, – фыркнула Оксана. – Да это же элементарно: без таланта нечего делать на сцене, и вообще в искусстве.

– Совсем не обязательно, – возразил Степа, вызвав этим неподдельное изумление Волгиной. Они подъехали к его дому, остановились. – Нужно иметь благосклонную поддержку директора, так как только она решает, кому быть, а кому не быть. Началась конкуренция. То есть, чтобы добиться расположения директора, следовало принять все ее правила игры. Кого она невзлюбила – того не любить, кого она хочет убрать – помочь ей в этом. Одновременно представилась возможность избавиться от соперников. А поскольку оклады соперников решено было поделить между фаворитами, то и думать нечего, что последовало.

– В таком случае отравитель должен быть сильно обижен, – подхватила Оксана.

– Не торопись, – остановил ее Степа. – Ты же сама знаешь, поспешность уводит в сторону. Дело в том, что Ушаковы – две отдельные песни. А Овчаренко, пережившая покушение, никаким боком к ним не присоединяется, она враждовала с ними.

– Но Ушаковы супруги…

– На момент убийства они жили врозь, он ушел к другой, так что вряд ли они сохранили дружеские отношения. Мало того, Ушаковы не являлись фаворитами директора, испытали на себе гонения. Логика подсказывает, что, скорее, кто-то из Ушаковых должен был устранить обидчиков. А устранили их!

– Подожди, дай переварить. Из твоих слов я поняла, что у всех троих если и есть враги, то это разные люди?

– Так считает Гурьева.

– У нас же не один труп – три! – резонно возразила Волгина. – А способ убийства одинаков. Следовательно, рука одна. Таким образом, все равно что-то объединяет троих.

– Помнишь, я говорил тебе про типа под кодовым названием «альфонс». Это Юлиан Швец.

– Швец, Швец… – припоминала Оксана. – Это такой маленький, плюгавенький?

– Этот плюгавенький в тесном тандеме с директором, еще его прозвали серым кардиналом. Для Швеца представлял опасность Ушаков, так как на него давно положила глаз директриса…

– Ой, батюшки, – прыснула Волгина. – В ее-то годы обхаживать молодых мужиков! Значит, Швец с ней амурничает, а она Ушакова охмуряла? Вот так старушка!

– Гурьева вполне оправданно считает, что Швец мог отравить Ушакова из боязни потерять влияние на директрису. Сцена как нельзя лучше подходит для осуществления плана, а жена Ушакова, так сказать, влипла заодно с мужем – они выпили яд из одного сосуда. Но! В театре на этот момент находился еще один человек, не занятый в спектакле, – Сюкина Люся, которая не ладила с Ушаковой.

– Считаешь, кто-то из этих двоих отравил?

– Я пока излагаю голые факты, не больше. Любопытно, что и Овчаренко, и Гурьева, и Марина Дмитриевна в один голос плохо отзывались о Юлиане и о директрисе. Я так понял, Швец вертит Эрой Лукьяновной. Говорят, находясь на службе в войсках МВД, он убил зэка при попытке к бегству, которого сам же отправил за водкой.

– А это уже очень интересно, – задумалась Волгина.

– Угу. Он за это медаль получил и двухнедельный отпуск…

– Да какая разница, Степан, что он там получил. Он – убил. Убивший один раз, тем более получив за это награду, а не наказание, уже имеет склонность к преступлениям.

– Гурьева тоже так думает. А теперь, если отодвинуть на второй план обслуживающий персонал, то остается двенадцать актеров, присутствовавших в театре во время спектакля.

– Минус три актера, которые погибли, – поправила Волгина. – Я уже подсчитала.

– Итого девять, – согласился Степа. – Прибавить сюда директрису, исключать бессмертную Мессалину нельзя, хоть ее и не было в театре во время спектакля.

Волгина спросила Степана:

– Овчаренко Клавдию ты исключил из отравителей?

– Ее, пожалуй, можно вычеркнуть. Тогда остается девять человек.

– Знаешь, я бы поостереглась кого бы то ни было вычеркивать, Овчаренко тоже. А что, если она, не ладившая с Ушаковыми – я это точно знаю, – отравила их во время спектакля, а потом отравила Галеева, наврав, что ей подсунули водку с ядом? Это лихой способ отвести от себя подозрения, и умный.

– Насчет Овчаренко, мне кажется, ты загнула, – не согласился Степа. – Но то, что проверить следует всех, с этим я согласен.

– В принципе, не так уж много народу. Надеюсь, не запутаемся в десяти соснах, – самоуверенно заявила Волгина. – С понедельника начну выбивать свидетельские показания, а ты продолжай ненавязчиво выяснять отношения между господами артистами. Бери на заметку любой мало-мальский мотив. Собирай все сплетни, в каждой сплетне есть доля правды. Слушай, а ведь отравитель действовал с размахом, сразу троих прикончил…

– Думаешь, еще будут трупы?

– Откуда ж мне знать! Но если у них цинизм стал нормой, то… не берусь прогнозировать.

Вдруг Степа вытянул шею, к дому спешила Яна с двумя сумками в руках. Наскоро попрощавшись с Волгиной, пошел ей навстречу. Оксана, обогнув Яну, укатила на своей тачке, а девушка приостановилась, глядя ей вслед. Когда Степа приблизился…

– Это что такое? Ты на службу поехал или куда? Почему я приезжаю, а ты сидишь в машине с женщиной за рулем? Кто это?

– Сделай паузу, чтоб я мог ответить хотя бы на один вопрос, – без эмоций перебил ее Степа. Яна примолкла, но пыхтела, отвернув от него лицо. – Женщина за рулем – следователь из прокуратуры, мы занимаемся с ней одним делом…

– Что это за дела по ночам в машине? – спросила Яна.

– Мы возвращались с вызова, она подвезла меня, – ровным голосом сказал Степа, будто не услышав реплики. – И не смей меня ревновать! К тому же она некрасивая, – выложил он, полагая, что последний аргумент должен перевесить все доводы. И точно, пыхтение Янки уменьшилось. Стоило добавить лести. – А ты красивая. Очень. Что это за сумки?

– На! – Яна сердито сунула сумки ему в руки. – Это твой ужин, мама передала. По мне, так ты не заслужил ужина.

– Яночка, я не виноват. Это прокуратура берет на работу слабый пол. Будь я прокурор, ни одной не взял бы.

– Дискриминатор, – фыркнула Яна и направилась в подъезд.

Окончательное примирение состоялось уже дома. А когда Яна уснула, он долго лежал, припоминая детали опроса бывших актрис.

4

Эра Лукьяновна, сидя на пуфике у туалетного столика, разговаривала по телефону. Юлик полулежал на кровати, листая журнал для видимости, в то время как уши его ловили каждое слово Эры, а по отдельным фразам и испортившемуся настроению мадам понял: что-то случилось. Никак не проявил своего интереса, когда она бросила трубку, лишь краем глаза видел ее бешенство. Сама расскажет, она все ему рассказывает.

Эра встала, запахнула кимоно, завязала поясок и прошла к бару. Налив минеральной воды, выпила, только тогда неопределенно высказалась:

– Вот скотина.

– Я? – прикинулся Юлик, взглянув на нее поверх очков.

Она часто награждает его подобными словечками, потому он якобы принял фразу на свой счет. Юлиан Швец никогда не задавал ей вопросы напрямую, а подводил Эру к откровениям издалека, намеками.

– При чем тут ты! – раздраженно бросила Эра Лукьяновна. – Подсолнух выбыл из строя! Только что знакомая звонила из больницы.

– Как? – слегка приподнялся Юлик. – И его отравили?

– Пока нет. Пил с Клавкой у нее дома, его накрыл гипертонический криз. Одни пьяницы в театре! Эта дура подумала спьяну, что коньяк отравлен, давай отхаживать его от яда, шлангом подрала горло. Он теперь на сцену не выйдет минимум неделю! Идиотка! Как спектакли играть будем? Подсолнух везде занят. А все твои штучки. Этот тебе не нравится, тот и подавно! В труппе осталось пятнадцать… без Подсолнуха четырнадцать человек, в основном недоумки и посредственности! Ни одного целого спектакля, везде вводы делать придется. А кого вводить на роли? Ты же всех разогнал.

– Да брось, Эра, кому нужны наши спектакли? – цинично усмехнулся Юлик, лег и продолжил листать журнальчик. – Отмени их до середины ноября, нас поймут.

– Ого! – повернулась к нему Эра Лукьяновна, выразив междометием негативное отношение к совету. – Я ослышалась? Спектакли никому не нужны? Это говоришь мне ты? Разве не ты хапал все роли подряд, невзирая на то что тебя не хотели брать режиссеры?

Юлика от слов Эры Лукьяновны опять покоробило. Сколько раз ненавязчиво намекал, мол, артисты на смех ее поднимают из-за жуткого говора, она отмахивалась: «У нас в стране прызиденты и правители говорят неправильно, а мне и подавно можно».

– Ты язык проглотил? – напомнила о себе Эра. – Ты же меня убеждал, что труппа большая, ее надо сократить. Ты меня и рассорил с артистами.

А она права, это он вбил клин между ней и артистами. Юлик поднял на нее глаза поверх очков на носу, не переменив позы. Он никогда не делает ни одного лишнего движения. Движение сразу сосредоточивает внимание собеседника, а когда ты не двигаешься, только глазами водишь, то ловишь внезапные перемены на его лице. Иногда слова не нужны, без них понятны мысли.

– Что ты хочешь от меня услышать? – промямлил флегматично он.

– Понять хочу, откуда взялась такая перемена? – завелась Эра. – Значит, звание получил, и ты думаешь, теперь тебе открыты дороги в любой театр? Ошибочка, милый, тебя не возьмут. Ну давай откровенно говорить, актер ты слабенький…

– А ты великая ценительница, – уязвил ее он, не сдержавшись.

– Я и не прытендую на ценительницу, – диалог с ее стороны перерастал в базар. – Но вы все будете делать то, что я скажу и как я считаю. Помни об этом, Юлик.

Она держит его в кулаке, как маленькую резиновую игрушку, которая пискнуть не смеет без позволения. Он врет ей. Эра не дурочка, знает и принимает вранье. Но она дает ему так много, что вправе требовать полного подчинения. Это ее позиция в их отношениях. Есть и позиция Юлика: она думает, что заимела игрушку, пусть заблуждается. Все равно он ею вертит, не она, а он истинный правитель театра. Как ни хорохорится Эра, а исполняет его прихоти, потому что не хочет стать брошенной женщиной. Имея любовника почти на тридцать лет моложе себя, она утерла нос всему городу.

– Чего ты завелась? – кисло поморщился он. – Понастроила теорий, будто я собираюсь смыться. Сейчас с насиженного места сниматься глупо.

– В любом случае работать ты не любишь.

– Не люблю, – едва заметный вызов прозвучал в короткой фразе.

Эра Лукьяновна чутко улавливала все намеки Юлика, которые бывали очень красноречивы. В них без труда угадывалось его циничное отношение к ней, к работе, к окружающим их людям. Бывали моменты, когда ей хотелось гнать Юлика поганой метлой от себя подальше, ей многие советовали это не раз, но… Он ее лебединая песня. А сил и энергии, поистине молодой энергии, в ней имеется неисчерпаемое количество. Возраст на бумаге не соответствует возрасту внутри, она женщина без возраста. И раз он не хочет дать ей душевное тепло и надежное плечо, то пусть расплачивается сексом. В конце концов, она ему платит по-царски щедро и должна получать что-то взамен. Однако его коротенькие фразочки по-настоящему ее бесили, ими он будто ставил ее на место. Ее!

– Не любишь? – ядовито проскрипела Эра Лукьяновна, уперев руки в бока. – А в ведомости расписываться любишь?

– Тебе приспичило поссориться? – отозвался с видимым равнодушием он. – А у меня нет желания цапаться. Никакого. Иди сюда.

Юлик властно хлопнул ладонью по постели. Только на ложе мадам изволит быть… и Юлик задумался: кем же она бывает на ложе? Женщиной ее назвать язык не поворачивался. Это старая, развратная блядь, возомнившая себя секс-символом. В данную минуту, когда она томно приближалась к кровати, выставляя в разрез халатика усохшие коленки, он думал о том, как страстно, неистово… ненавидит ее! Никто, никто не догадывается, она подавно, как сильно ненавидит ее он! А не догадываются потому, что Юлик ненависть свою прячет глубоко внутри себя.

Эра Лукьяновна легла на бок, подложив под голову руку, похотливо улыбнулась. Наверняка она уверена, что ее улыбка обворожительная. Юлик ненавидит и эту улыбку, ненавидит и губы в мелких морщинках. Он откинул полу ее халата, гладил ее по ногам. Ножки Эрочки. Это отдельная глава. Дряблые мышцы, лиловые узлы, синие и вздувшиеся вены. А выше трусишки. Самые-самые дорогие, кружевные, стильные. Подобные трусики здорово подчеркивают упругую кожу, гладкий животик, но не обвислый. И этот утиль предстоит любить! В такие моменты Юлику нестерпимо хочется накатить стакан водки. Или два. А еще лучше три, чтоб вообще ничего не видеть.

Он перевернулся на спину. Нет, сегодня он не в состоянии заставить работать мысль, дабы та дала толчок главному органу. Эру не остановил внезапный откат Юлика, она взяла инициативу на себя, ласкала, обнаруживая типичные навыки шлюхи. Он ненавидел ее поцелуи, ненавидел ласки, ненавидел резкий и сладковатый запах ее духов. Особенно сегодня, потому что и у ненависти есть предел. Ненавидел так, что нечаянно схватил ее за волосы, сжал пальцами, заскрипев зубами, и опустил ее голову к своему паху. А затем ждал возбуждения, приподнявшись на локтях и наблюдая за усилиями бабушки с безразличием постороннего. Затем переключился, фантазируя, где эффектнее смотрелся бы воткнутый в Эру нож и сколько при том причинил бы ей боли. Подобные фантазии обуревали его постоянно, когда они оставались вдвоем. Эти фантазии были сродни лекарству, наполняли его дикой радостью, потому что, видя в воображении свою каргу в крови и в муках, они приносили освобождение.

Вернувшись в реальность, вспомнил, что секса не избежать, надо приложить усилия и ему. «Вот мартышка, вцепилась в свой банан и никакими силами ее не оторвать», – с раздражением подумал он, прикрывая глаза. Когда все же сконцентрировался и вообразил на месте Эры… Аннушку, молниеносно, чтобы не прошла эрекция, накинулся на Эру. В сущности, и Аннушка ему безразлична, просто с ней этим делом заниматься было бы куда проще. Он двигался грубо, вкладывая в ритмичные движения всю ненависть, так как больше негде было ее проявить. А под ним стонала сморщенная ведьма, которой Юлику страшно хотелось перервать горло зубами. Вот тогда бы он насладился ее предсмертными судорогами и стонами от физической боли!..

Эра Лукьяновна не разрешает курить у себя в спальне, но он закурил. Она проворчала что-то по сему поводу – он не отреагировал. Он устал. Секс, не приносящий радости, омерзителен. Каждый раз Юлика беспокоило, что однажды он не сможет удовлетворить запросы старой женщины, и что тогда будет?

– А тебя не слишком волнуют убийства в театре, – ни с того ни с сего сказала Эра Лукьяновна. Нашла «подходящий момент»!

– Пусть волнуются органы, это их забота, – пробормотал Юлик, гася сигарету в пепельнице. Он лег на спину, уставился в потолок.

Упоминание о смерти сильно взбудоражило его, в затылке задержался безотчетный страх. Собственно, почему безотчетный? Страх был вызван неприятным эпизодом. И Юлик, которому иногда было просто необходимо, как и любому человеку, с кем-то поделиться, дабы услышать не только слова утешения, но и гарантии, что его не оставят, не бросят на съедение, тихо начал исповедь:

– Меня другое беспокоит. В тот проклятый вечер я в антракте шел через сцену и остановился у реквизиторского стола… Черт меня дернул остановиться.

– И что? – напряглась Эра. Ей стало не по себе, ведь остановка у реквизиторского стола означает одно…

– Ничего, – он посмотрел на нее с обидой в глазах, повторил: – Ничего. Или ты думаешь, что это я подсыпал яд Ушаковым?

– А ты не подсыпал?

– Нет! – гаркнул Юлик и сел. Захотелось ударить Мессалину, вздумавшую подозревать его. Или уйти. Но теперь необходимо заручиться ее поддержкой, раз уж проболтался. – Я шел мимо, а остановился у стола, потому что развязался шнурок ботинка. Именно у стола развязался! Я завязал, выпрямился, но пошатнулся. Резко поднялся – кровь прилила к голове, вот и пошатнулся…

– Дальше, – нетерпеливо сказала Эра.

– Я схватился за край стола, случайно задел бокал. Мне удалось поймать его, я поставил на место и вдруг… заметил, что за мной наблюдают.

– Кто наблюдал?

– Анна. Из-за задника. Я не придал значения этому, просто она меня разозлила внезапным появлением. Представляешь, что за этим может последовать?

– Хм! Еще бы! – Эра задумалась, видимо, в мыслях рисовала полную картину у стола, она ее не убедила. – Скажи откровенно, Юлик… ты рассказал мне правду?

– Не понял, – повернулся он к ней, испугавшись не на шутку. Если Эра не верит, то никто не поверит. – Ты полагаешь, я вру? Нет, ответь, ты все же думаешь, что это я?!

– Я бы сказала… что… не исключаю такую возможность.

Эра его как топором по голове огрела. На какой-то момент Юлику показалось, что вот-вот он потеряет сознание, до того разыгралась кровь в жилах. Он глубоко вдохнул, подавляя волнение, и бросил упрек:

– Чудовищно так думать обо мне.

– Так подумает следователь, когда Анна расскажет ему, – нахмурившись, возразила Эра Лукьяновна. Не радовало признание Юлика, она усматривала в нем не просто позыв откровения, а нечто большее. Почему-то молчал два дня и вдруг… – Подозревать будут всех, кто подходил к столу. Это серьезная проблема.

– Как будто я не знаю! – вспылил Юлик. – Лучше скажи, что теперь делать?

– Откуда мне знать! – разозлилась она. – Если выяснится, что только ты подходил к столу, то… я тебе не завидую. Какого черта ты делал в театре? Что ты там забыл?

– У руководителя творческого состава всегда найдется работа, – огрызнулся он.

– Какой ты руководитель? Не смеши. В компьютерные игры играл у себя в кабинете?

– А ты? Ты думаешь, тебя не начнут подозревать? Ты что несла ментам? Я же все слышал. «У меня в театре пять дармоедов. Ушакова всю отрицательную энергию направила против меня. Ушаков склонял меня к сексу…»

– Я так не говорила! – взвилась Эра Лукьяновна.

– Но смыл был таков, – взлетел с постели Юлик.

Эра тоже привстала. С нее съехало одеяло, обнажив старческие груди. Эра Лукьяновна давно избавилась от комплексов, считая, что ее тело достойно соперничать с Венерой Милосской, и оголялась при каждом удобном случае.

– Куда ты? – спросила она удивленно, не понимая причин обиды Юлика.

– Домой, – буркнул он, надевая брюки, затем рубашку. – Ты сегодня весь вечер ищешь повод поссориться, мне это надоело.