332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Лариса Соболева » Остатки былой роскоши » Текст книги (страница 13)
Остатки былой роскоши
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:44

Текст книги "Остатки былой роскоши"


Автор книги: Лариса Соболева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ну-ка представьте картину: человек, которого похоронили, приглашает на свидание семерых ребят, уложивших его в гроб. Поскольку он являлся им в натуральную величину, тем самым убедил, что это он и есть, они, находясь под воздействием шока, двинули на кладбище, ни с кем не посоветовавшись. Там он им отпустил семь дней жизни, а те в ответ открыли по нему пальбу. Надеясь, что укокошили его, рванули в часовню, а там никого нет. И началось: взрыв бензоколонок, следом эта статья. Прошедшей ночью... дай, Янка, еще бутерброд... ага, спасибо... семерка вырыла гроб, а Рощина там не оказалось тоже, как в той часовне. Это одна сторона. Пока пропускаем вопрос, зачем им понадобилось доставать гроб... Я лично не понял.

– Может, они хотели убить покойника, чтоб больше не выходил из гроба? – предположила Яна.

– Не мешай, – отмахнулся Степа. – Далее. За семеркой ночью на новом кладбище шпионила пятерка, которая отправилась затем домой к Аркадию Иволгину, проходящему по крупному делу, очень похожему на дело Рощина. Да, Иволгин вполне может быть организатором группы, преследующей семерку. А что же с Рощиным? В состав шпионившей пятерки входил человек, уж очень похожий на покойного Рощина.

– Двойник? – спросила Яна.

– У меня была такая мысль. Но я от нее отказался. Ведь Рощина нет в гробу. Не думаешь же ты, что покойник сбежал из могилы? Вот что странно – на похоронах присутствовали многие и видели: Ким лежал в гробу, а мертвый человек сильно отличается от живого. Как же обманулось столько людей на похоронах Рощина? Этого я и не могу понять. Полный обвал! Но есть еще загадка. Семерка палила по Рощину, стоявшему в окне часовни. Сегодня мне бомж показал вход в склеп под часовней. Он с секретом, там Рощин запросто мог спрятаться, если бы... В него ведь попали, когда стреляли. Понимаете, попали! Черт возьми! Получается, некоторые вещи в этой истории объяснимы, а некоторые – мистические, в голове не укладываются.

– Степа, – сказала Яна, и личико ее подернула таинственность, – я все-таки верю в странности и мистику. Рядом с нами живет одна женщина, так она рассказывала, что видела своего мужа несколько ночей подряд после похорон. Он приходил к ней до сорока дней...

– Янка, не морочь мне голову чепухой, – прервал ее Степа, задумчиво глядя в окно.

А погода испортилась: неожиданно похолодало, набежали тучи. Май – коварный месяц.

2

– Все газеты изъяли? – спросил Сабельников, величественно стоя над пачками, брошенными прямо на пол в его кабинете.

Вечерние сумерки обволакивали город, все порядком устали, проголодались и были похожи на загнанных лошадей.

– Неизвестно, – выдохнула Зина. – Столько пришлось точек объехать – в глазах рябит. В некоторые киоски газеты не поступали, но время-то на поездку потратили. Вероятно, кое-что просочилось в город. Нас слишком мало было, чтобы ликвидировать весь тираж.

Зина замолчала, мыслями умчавшись к Ежову, который один скупил весь тираж газеты со скандальным интервью женушки. Как он это сделал? И подумала зло: «Эх, Валя, последняя сволочь! Устранился в такой трудной ситуации!»

– А Ежова не удалось привлечь? – насупился Сабельников, как будто прочитав ее мысли.

– Нет, – сказал Фоменко, и в этом «нет» слышалось явное осуждение Ежова. – Я звонил ему, у него температура. Так он сказал, во всяком случае.

– За наш счет думает выскочить? – с угрозой протрубил Сабельников. Он за день успел выпить две бутылочки, их содержимое напитало его храбрость. – Не выйдет! Тоже мне страус, в песок башкой зарылся! Каков дальнейший наш план?

У всех плавились мозги, главное – никто не представлял, чем еще их огорошит Рощин. Но именно сегодня они поняли, что действует Ким последовательно и сила его страшна. Какие, к черту, планы! Тут шкуру бы спасти, но только как? Мэр, глядя на заскучавших товарищей по несчастью, предположил про себя, что команда соратников, кажется, готова уже сдаться на милость Рощина. А Николай Ефремович никогда, ни за что и никому не сдастся, стоять насмерть будет! Поэтому он спросил недовольно:

– Что, лапки сложили? Мы еще посмотрим, кто кого. Есть предложение: попробовать откупиться от Рощина. Мы люди небедные, сбросимся и заткнем пасть этой мертвечине!

Мэр торжествующе пробежал глазами по команде, надеясь, что его план одобрят. Но реакция оказалась не та, какой ожидал. Зина лишь неопределенно плечиками шевельнула. Фоменко вообще никак не проявил своего мнения. Хрусталев рассмеялся истерично, затем как-то сразу замолк и сник, что, по-видимому, означало опасение, что Рощин выкупа не примет. Медведкин уныло проговорил:

– А сколько стоит честь? Сколько заплатить, чтоб человек почувствовал удовлетворение после унижений, разорения и клеветы? Сколько стоит предательство?

– Брось, Арнольдыч, – устало выговорил Бражник, – всему есть цена.

– Да? – поднял на него глаза спаниеля Медведкин. – Тогда ты найди Кима и предложи выкуп. Мне даже интересно, что он тебе скажет.

– Вот-вот! – оживился мэр. – Его надо найти и поговорить по душам.

– Где ж его искать? – вздохнул Фоменко.

– У сожительницы! – взвизгнула Зина и обратила взор на мэра, который первый предположил, что Рощина следует искать у любовницы. Все пропустили эту важную мысль мимо ушей, а она нет. – У гражданской жены.

Слова «гражданская жена» Зина всегда произносит с долей презрения, считая, что неприлично не оформлять брак. Ведь потом из-за этого масса недоразумений бывает. К Зине часто обращаются незарегистрированные вдовы, требуя защиты от официальной семьи покойного сожителя. Нет, вдуматься: не в суд идут, а к ней! У них, видите ли, законные жены отбирают часть имущества. И правильно делают, считала Зина. Это ж до какой степени надо быть беспринципной, чтобы позволить мужчине пользоваться домом, постелью, собой – и ничего не требовать взамен! Она их так и называет: сожительница. И брезгливо откидывается на спинку кресла, разговаривая с такими женщинами, отвлекающими ее своими посещениями от важных дел.

– Едем к ней, – воодушевился мэр. Все устремились за ним.

Степа уже привык видеть семерку в сборе. Правда, сейчас он одного недосчитался. Пронаблюдав, как шесть знаменитых личностей расселись по автомобилям и двинули гуськом, друг за дружкой в одну сторону, Заречный толкнул локтем дремавшего Толика:

– Давай за ними.

Яна спала на заднем сиденье и, когда машина тронулась с места, даже не проснулась. Кортеж из четырех автомобилей – на сей раз и мэр отправился в сопровождении помощников на служебном авто – некоторое время ехал по освещенной центральной улице. Но в районах частного сектора темень стоит жуткая. Свернув в переулок, очутились во власти полной тьмы. После очередной колдобины Степа предупредил:

– Толик, не спеши. Угробишь машину – Кулик с тебя три шкуры сдерет. И с меня тоже. Езжай потише и включи фары – мало ли, кто за ними едет.

В узком переулке, где и развернуться толком нельзя, четыре автомашины стали, перегородив полностью дорогу. Степа издалека увидел эту картину и попросил Толика остановиться не доезжая квартал, за углом. Сам же вышел из машины, натянул кепку на нос, поднял воротник куртки и медленно пошел по переулку. Пройдя мимо автомобилей, не понял, в какой дом нагрянули отцы города. На противоположной стороне сел на скамью у забора так, чтобы видеть все четыре автомобиля.

Медведкин остался в машине Бражника и ни за какие коврижки не согласился встречаться с женой Кима – ему было стыдно. Правда, о стыде своем он не сказал ни слова, просто отказался идти, и все. Остальные, опасливо обходя захлебывающуюся лаем на цепи собаку дворовых кровей, пошли к дому.

– Вам кого? – настороженно спросила открывшая дверь женщина лет тридцати, увидев сразу пятерых незваных и нежданных гостей.

Остановившись у порога толпой, прибывшие уставились на хозяйку. Майя – женщина красивая, темноволосая, черноглазая, статная – вовсе не скрывала, что не рада гостям. Да и они, войдя в дом, смотрели на нее затравленно, отчужденно. Поскольку гости, лица которых она теперь увидела и узнала, не проронили ни звука, Майя продолжила колдовать у плиты, не предложив им сесть, чем дополнительно выразила свое отношение. Инициативу взял на себя мэр:

– Мы хотим увидеться с Кимом.

Майя удивленно приподняла черную бровь и крикнула:

– Ким! Ким, к тебе пришли.

Вбежал мальчик и остановился в противоположных дверях, широко раскрыв глаза от удивления. Взрослые люди слегка подались телом вперед, в сторону ребенка, и наклонили головы, изучая Кима-младшего. Так, очевидно, рассматривают останки мамонта, откопав из вечной мерзлоты. Мать инстинктивно взяла мальчика за плечи и прижала к себе. Молчаливая пауза длилась с минуту. Снова мэр нарушил ее:

– Мы не к мальчику пришли. Нам нужен Ким-старший.

– Вы шутите? – вспыхнула Майя, лицо ее потемнело, глаза округлились, и в них сверкнул гнев. – Ким, иди к себе, произошла ошибка.

Мальчик с неохотой ушел, вопросительно поглядывая на знакомую тетю, обещавшую классу компьютер. Поскольку Майя ждала дальнейших разъяснений, мэр и поведал причину визита с простотой, достойной Иванушки-дурачка:

– Ваш муж, Ким Рощин, приходит к нам и чего-то хочет, но прямо не говорит. Мы согласны дать ему то, чего он хочет, но в разумных пределах. Вы уж скажите ему... или устройте нам встречу...

Майя задохнулась от волны возмущения, вызванной цинизмом ситуации:

– У вас хватило совести прийти сюда?! Хотя это вообще-то неудивительно, потому что у вас никогда ее не было. Но вы имеете наглость говорить о моем муже, которого сами же и загнали в гроб, как о живом. Убирайтесь вон! Чтобы духу здесь вашего не было!

– Вы, милая, забываете, с кем говорите, – Зину понесло, но у нее, всем известно в городе, обостренное чувство собственной значимости, потому иногда она лезет на рожон.

– Что? Это ты мне? – Майя рванула в соседнюю комнату и вернулась с охотничьим ружьем. Передернув затвор, направила его на гостей и процедила сквозь зубы: – А ну вон отсюда! Это моя собственность, вы не имеете права сюда входить без моего разрешения. Если сейчас же не уберетесь, я начну стрелять! – И Майя закричала во весь голос: – Караул! Грабят!

Пришедшие, увидев оружие, дружно попятились, ибо ни у кого не вызвало сомнений, что сожительница Рощина угрозу осуществит. А когда она стала звать на помощь, они, толкая друг дружку, выбежали во двор. За ними неслась разъяренная Майя, не выпуская ружье из рук:

– Ступайте на кладбище, там и увидитесь с Кимом-старшим, а ко мне больше не смейте близко подходить.

– Мы там уже были! – отчаянно выкрикнул Хрусталев, но его быстро втолкнули в авто.

Компания попрыгала в машины и умчалась, помяв цветы на соседних цветниках.

Степа, прячась за кустами, записал адрес дома и поспешил к Толику. Набрал на мобильном телефоне номер Куликовского:

– Что за женщина проживает по адресу: переулок Глинки, сто тридцать?

– Жена Рощина Майя. Вообще-то они не были зарегистрированы, но перед арестом он жил у нее, после тюрьмы вернулся к ней, у нее и умер.

Поблагодарив, Степан отключил телефон, задумался.

– Ехать за теми козлами? – спросил Толик.

– Нет. Устраивайся поудобней и поспи. Стоим здесь.

И не напрасно он решил остаться. Примерно через час перекресток осветился фарами. Автомобиль «Вольво» остановился на углу, метрах в пятнадцати от машины Степы и Толика. Из него вышли три человека, осторожно подошли к дому Майи, вошли. Рощина Степа сразу узнал, второй был Иволгин, его фотографию он видел у Куликовского, третий неизвестный. Оперативник пошел, крадучись, за ними, но во двор пробраться не смог – пес, гремя цепями, при его приближении к забору начинал рычать.

– Чертова шавка, – пробормотал Степа и на четвереньках отполз к соседнему дому.

А в окнах Майи погас свет. Степа перемахнул через невысокий забор по соседству, оттуда перелез на территорию Майи, но очутился не перед фасадом, а сбоку. Пес не видел его, потому молчал. Пригнувшись, Степа прошел вдоль стены и вдруг присел. Окно было открыто, послышался тихий женский голос:

– Мне страшно, понимаешь? Когда они смотрели на Кима, я подумала, что пришли убить его. Я не могу больше, не могу... – Она расплакалась. – Пять с половиной лет и до этого два года... Целая жизнь. Жизнь, которая прошла в кошмаре... и сейчас то же...

Мужской голос ответил, но Степа не разобрал слов. Очевидно, мужчина находился в глубине комнаты, а Майя у окна. Заречный осторожно подполз к окну, притаился под ним...

– Не хочу. Не могу, – сказала Майя плача. – Это чудовища. Они растерзают нас.

Степа различил звук наливаемой в стакан воды, шаги к окну. Он чуточку приподнялся, желая заглянуть внутрь, и в это время низкий мужской голос отчетливо произнес:

– Выпей, тебе нельзя волноваться.

– Не хочу, – раздраженно отказалась Майя и выплеснула воду в окно.

Степа замер, затем, стирая воду с лица, осел и беззвучно проговорил:

– Спасибо, умыли.

– Зачем? – произнесла Майя. – Что это даст? На их стороне сила.

Мужчина, видимо, отошел от окна, потому что его голос снова звучал невнятно.

– И это ты взял на себя? – скептически спросила Майя. – Почему нельзя все оставить как есть? Почему? Пусть себе живут!

Ее собеседник говорил что-то тихо, но убежденно. Это чувствовалось по тону и отдельным словам, которые изредка доходили до ушей Степы.

– Я просто больше не выдержу, меня не хватит, – всхлипнула Майя. – Я не хочу оставить сына круглым сиротой. А ты не боишься опять оказаться там?

Мужчина что-то пробубнил. Майя взорвалась:

– Покойник! Прекрасно. Но я-то живая! И я хочу жить. И чтобы мой сын жил спокойно. И о каком конце ты говоришь? О кладбище? Или о тюрьме? Не втравливай нас. Они сильнее. Они просто уничтожат нас.

Как ни прислушивался Степа, но понять слова мужчины не мог. А тот говорил, говорил... И вдруг Майя прервала его:

– Нет, уходи. Навсегда уходи.

В комнате стало тихо, Заречный услышал, как на улице завелся двигатель «Вольво», как машина тронулась с места. «А ведь по описаниям бензозаправщиков, – подумал Степа, – автомобиль похож на тот, который заправляли в пять утра. Только номера другие. Рисковые ребята... Хотя кто осмелится пришить им дело с бензоколонками? На все нужны доказательства. Так-то, товарищ Кулик». Степа быстро проделал обратный путь до своей машины, растолкал Толика:

– За «Вольво» поезжай, только невидимкой.

Невидимкой – значит без света фар. Они довольно долго следовали за «Вольво» по таким темным и узким улочкам, что две встречные машины не разминулись бы на дороге. Город N получил путевку в жизнь три века назад, в нем странным образом уживается глухое захолустье с вполне современными районами. Правда, городские пейзажи во всех районах без исключения портит мусор и грязь. На все претензии по этому поводу господин мэр разводит руками: люди – свиньи.

Но вот бездорожье кончилось – выехали на асфальтированную дорогу. В конце концов свернули на уже знакомую Заречному улицу, где располагались особняки на несколько квартир для людей с достатком, и остановились у известного дома. Пять человек вошли в подъезд Иволгина, а Степа даже не попытался их остановить. Ему вдруг стало интересно: а что же будет дальше? Да, такое вот примитивное любопытство, можно сказать, не относящееся к профессиональным требованиям, обуяло опера. А старшие товарищи предупреждали:

– Не вздумай, Степа, с душой вникать в дело. Это противопоказано. Мент вообще не должен иметь душу, он должен выполнять приказ и следовать закону. И думают за него пусть начальники, они за все и отвечают.

А куда же деть ум и душу?

У семерки, которую призван защищать от посягательств извне Степа, осталось всего пяток дней. Конечно, если Рощин начнет действовать без правил, то Степа схватит Кима с сообщниками. Но пока безобразно ведет себя «великолепная семерка», а ей давно пора пощекотать нервишки, авось спеси поубавится.

Заречный дал команду Толику поставить авто в укромном месте и готовиться к отбою. Яна спала как убитая, устал и Толик, а у Степы открылось второе дыхание. Возможно – даже третье.

В тот час, когда Степа так удачно следил за «Вольво», Ежов умолял Алю не ходить к подруге на вечеринку, но та была непреклонна:

– Не помнишь, как я плакала, когда от тебя воняло чужими духами, а на груди и плечах красовались укусы и следы ногтей? Ты мне говорил: это для дела, Аля. Так вот сейчас я тебе скажу: моя подруга нужна мне для... приятного проведения досуга. Значит – тоже для дела. Понял, милый?

– Ты что, Алька, стала лесбиянкой? – ужаснулся он.

Аля окатила мужа уничтожающим взглядом, в котором смешались ненависть и отвращение, потом произнесла медленно, будто вдалбливая ему в голову каждую фразу:

– Понимаешь, Валя, человек думает о других так, каков он сам. Ты и твоя шайка-лейка законченные негодяи, естественно, о людях вы не можете судить хорошо. Для вас все скоты и сволочи, вы и стремитесь всех обскакать в подлостях, чтобы прежде доказать себе: вокруг одни мерзавцы, дави насмерть, иначе задавят тебя. Ну откуда вы такие беретесь? Как будто вас забросили инопланетяне, мечтающие погубить Землю и род человеческий. Вы же всех отравляете собой. Разве я такая была? Нет, это ты меня сделал циничной и жестокой. Так вот знай, дорогой муж, я поеду к подруге, потому что там будет мой молоденький любовник. Ах, какую рожу скорчил! Не нравится? А с чего решил, что тебе можно трахаться, а мне нет, а? Я люблю секс. От тебя радости в этой области немного, я и хожу на сторону. И знаешь, мне уже понравилось так жить. Пока.

Она поправляла прическу, подкрашивала губы у зеркала в прихожей.

– Алька, гадина, не бросай меня одного, – ныл Ежов.

– Рощина боишься? Правильно, Валя, бойся. То, что вы с ним сотворили, даже подлостью не назовешь. Понимаешь, милый, так с людьми нельзя – они ведь разные, не всякий будет сносить ваше битье, есть такие, кто в ответ ядовито укусит.

– Не учи меня морали! – рявкнул Ежов.

– Что ты, Валя, я благодаря тебе слишком аморальная, чтобы учить кого-то морали. Ну все. Не забудь в понедельник отвезти младшего к врачу, у него ухо болело. Меры я приняла, но ребенка должен осмотреть врач. Понял или нет?

– Ты не вернешься и завтра?..

– Нет, – сказала Аля, кротко улыбаясь, – не вернусь! Мы едем за город. Кстати, о птичках. Свою потаскуху Зинку не вздумай привести домой. Я хочу, чтобы мальчики выросли нормальными людьми, не такими, как мы. Грязь они не должны видеть. Не скрипи зубами, это ты у меня в кулаке, не я. До свидания, родной.

Он после ухода жены Валентин Захарович почувствовал себя таким одиноким и несчастным, что от жалости к себе и от злобы едва не зарыдал. Теперь он всех боялся, всех. Куликовский хранит в ментовке отпечатки. Зачем? Явно готовит гадость, прихватить мечтает и засадить. Они, менты, коварны, только и мечтают бросить на нары первых людей, дабы выслужиться перед областным начальством. А тут еще покойник преследует и жена, сука жирная и похотливая, досаждает. Вся жизнь пошла кувырком! Кстати, о жене. Ежов набрал номер знакомого из «Билайна» и, когда тот ответил, спросил:

– Я просил узнать, кто звонил на мобильный Алевтине восьмого мая вечером.

– Звонили с номера, который у нас не зарегистрирован. Я выяснил только, что звонок сделан с мобильника. Собственно, это все, на большее ты не рассчитывай. Кстати, сведения о клиентах не распространяются, только органы имеют право проверять и выяснять.

– Черт знает что! – бросил трубку Ежов. – Не хочет говорить. Мне не хочет! Мне! Сволочь! Ладно, я запомнил.

Выключив свет в комнатах, Валентин Захарович остался сидеть в темноте на кровати, держа пистолет в руке. Когда сон валил его на подушки, он подскакивал и озирался, затем опять жался к стене, вглядываясь в темноту, и ему мерещился Рощин. В конце концов он ушел в спальню к сыновьям: просто невозможно находиться без живых душ рядом.

3

Очередная ночь опустилась на город, а с нею пришли тишина и покой. В небольших городах ночью точно вымирает все живое, но бродить по ним в одиночестве в это время суток опасно. Нечаянно можно набрести на грабителя, а то и на подвыпивших ребят, от которых неизвестно чего ждать. В таких городах часто происходит нечто неординарное, загадочное. Возможно, от царящей в них скуки люди ищут выплеск эмоциям и энергии, только не умеют применять их в мирных целях. А может быть, знание того, что здесь ты застрял навсегда, толкает на непредсказуемые поступки, над которыми потом ломают головы ученые мужи, разгадывая загадку: что есть человек и какого черта ему не хватало?

И вот ночью жители, отложив проблемы, безмятежно спали. Уснула и Зиночка, едва коснувшись головой подушки. Бражник ворочался долго, все же и его одолел сон.

Сабельников, как чувствовал, прихватил в спальню телефон. Лежал на кровати и прижимал его к груди, как драгоценный дар. И вдруг провалился в объятия Морфея, не столь крепкие, как объятия смерти. Николай Ефремович и во сне не находил отдохновения, и во сне смерть пугала, он просыпался, таращился в потолок и заклинал Рощина позвонить. Посреди ночи телефон зазвонил. Но сон был уже крепкий, Николай Ефремович с минуту не мог очнуться, сообразить, что делать, а телефон звонил и звонил. Наконец Сабельников догадался, что надо всего-то поднести трубку к уху.

Голос Рощина он узнал сразу.

– Ты не понял, видимо, но свидания назначаю я, – заговорил тот резко.

– Подожди, Рощин, подожди. У нас есть предложение...

– Поздно. С предложениями вы опоздали ровно на восемь лет. Теперь я не принимаю предложения.

– Да ты знаешь, сколько мы тебе отвалим, дурак?

– Не волнуйся, свое я заберу без ваших подачек.

– Не понял, тебе не нужны деньги? Мы дадим пятьдесят тысяч! Это нормальная сумма. – Рощин тихо, с сарказмом рассмеялся. – Тебя не устраивает сумма, да? Ну ладно, дадим больше. Шестьдесят тысяч, годится? – Тот же смех. – Семьдесят! Ты слышишь, семьдесят! – Смех громче. – Ну ты грабитель! Семьдесят пять?

– Сто, – сказал Рощин.

– Что? Рощин, ты в уме? У нас... вернее, в банке Фоменко компьютерная система...

– Сто тысяч долларов, и ни центом меньше, – отчеканил Ким. – Завтра в шесть вечера сумма должна быть доставлена в парк на третью аллею от входа, отходящую от центральной аллеи влево. – Николай Ефремович шевелил губами за Рощиным, запоминая каждое слово, а с бодуна голова работала со скрипом. – Сумку с деньгами оставить на скамье и уйти. Это сделать должен один человек, а не все вы скопом. И еще. Меня не интересует, есть у кого-то из вас деньги или нет. Если ты разделишь сумму на семь человек, а у кого-то не будет денег и долю свою он не внесет, примирение не состоится. Либо вся сумма, либо... платите и «за того парня». Понял? И без ментов! Все.

– Рощин, погоди! Рощин, выслушай...

Гудки. Николай Ефремович потянулся к бутылке. А ее оседлал волосатый чертик и гомерически хохотал, показывая кривые и крохотные зубки. Взяв адскую тварь двумя пальцами за хвостик, Сабельников отбросил нахаленка в сторону, как мышку, налил в хрустальный стакан виски и улыбнулся. Деньги, однако, любят и покойники! Дело слажено, банзай!

Арнольда Арнольдовича мучила бессонница. Внутри его образовался коктейль из ужаса и вины, раскаяния и негодования, а еще стыда. Все это в комплексе люди называют совестью, она-то и не давала редактору спать. А еще не давала уснуть уверенность, что все кончено в его жизни. В ночь свидания с Кимом у часовни в его сердце врезался бур и никак оттуда не выходил. Иногда ввинчивался глубже, бывало, немного отпускал, но постоянно находился там.

В эту бессонную ночь Медведкин проживал свою жизнь еще и еще раз. Зачем было столько суеты, гонки за призрачными мечтами? А результат плачевный. Карабкался он по служебной лестнице с упорством маньяка, сметая конкурентов, и докарабкался до затрапезной должности редактора газетенки, о существовании которой за пределами города никто не подозревает. Так стоил ли тот путь таких усилий? Ни одного смелого репортажа. А ведь его считали в университете и в первой газете, где он работал, талантливым. Статьи его печатали в области и в столичных газетах. Потом он женился, переехал сюда из-за квартиры и перестал слать статьи в большие газеты. Выходит, во всем виновата жена, заставившая приехать в этот городок, откуда она родом? Медведкин усмехнулся. Удобно спихнуть ничтожество собственной натуры на жену, но Арнольд Арнольдович в этом вопросе остался честен. Нет, она здесь ни при чем. Человек сам творит свою судьбу – это его право и наказание. И то, к чему он пришел, дело его собственных рук.

Арнольд Арнольдович вздыхал со стоном, ворочался и возвращался мысленно в безрадостное прошлое.

Он многое знал о городе, многое расследовал из профессионального любопытства. Что мешало ему опубликовать журналистские расследования? Трусость. Его, журналиста с редким талантом, устроили житейские радости. И вот он никто. Уважения нет, удовлетворения от работы нет, покоя нет, счастья и подавно нет. Семья? Да, пожалуй, удалась только семья. Славная жена, прекрасные дети, очаровательные внуки, но... им он не может поведать свои тревоги. Стыдно потому что. А ведь так хочется прильнуть к близкому человеку и пооткровенничать! Близкие всегда верили, что папа и муж поступал только правильно. Невдомек им только, что папа и муж обманывал домочадцев, выставляясь дома борцом за свободу слова, а перед Сабельниковым и компанией – лакеем с присказкой «чего изволите». За свободу слова в городе не оставляют на руководящем месте, а он руководил, ибо пел с чужого голоса. Однако дома он вырастал в того человека, которым должен был стать и не стал. Вот так прожита жизнь, целая жизнь. Это называется – мимо лузы.

Медведкин сел, потер ладонью грудь. Сердце. Болит.

Хрусталев, помолившись как умел, с опаской лег на широкую кровать из итальянского гарнитура. «Надо поспать», – уговаривал он себя. Его тоже мучила бессонница, но несколько другого порядка, чем Медведкина. Боялся, что уснет, а Рощин придет. Стоило Матвею Фомичу представить себе Кима у своей кровати, как его охватывала паника, и он подскакивал и жался в угол, натягивая одеяло на голову. Жена с детьми уехала на дачу – ведь суббота, а завтра воскресенье. На даче он впервые увидел призрак Рощина, поэтому туда больше ни ногой. Да, завтра будет ровно неделя, как его мучают кошмары, кошмарнее не бывает. Повсюду он ощущает присутствие Рощина, и все ему кажется, что вот сейчас возникнет Ким из воздуха и прикончит Матвея Фомича.

Ему было начихать на газету «Грани» с этой дурацкой статьей. Подумаешь, накатали материальчик о стрельбе по часовне, оболгали лично его – Хрусталев-то не выстрелил ни разу, а там написано... Ну и что? Это все пустяки. Не пустяк Рощин. Матвей Фомич не сомневался в пришествии Кима с того света, поражаясь неверию остальных и их убежденности, что того света нет. Есть!

После двенадцати ночи Хрусталев начал придремывать. И вдруг раздался осторожный стук по стеклу. Матвей Фомич открыл глаза и скосил их на окно. За ним стоял Рощин. Нет, это невозможно! Матвей Фомич зажмурился, юркнул под одеяло с головой и так пролежал до утра, задыхаясь от духоты и... Эх, слаба человеческая натура.

Утром Хрусталеву было стыдно даже перед собой. Замывая кровать и стирая постельное белье, он вдруг вспомнил:

– Третий этаж! Я живу на третьем этаже! Боже мой!

А Рощин стоял в окне! Матвей Фомич снова похолодел и... решился на акт покаяния по совету Анастасии.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю