Текст книги "Священный Грааль отступников"

Автор книги: Лариса Капелле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Доверенное лицо византийского патриарха.

– Понятно, – произнес кардинал таким тоном, то Клаасу стало ясно, что сегодня вечером и Доменико, и Фоме вряд ли удастся выбраться из города живыми.

– Но вы не ответили на мой вопрос, ваше преосвященство, – продолжал настаивать Эльке.

– Хорошо, я отвечу. У нас есть причины полагать, что в руках Белибаста находится одна святыня, которая должна принадлежать церкви. Поэтому нам необходимо его заполучить живым. Тебя не устраивает вознаграждение? – с оттенком угрозы в голосе поинтересовался Трэве.

– Нет, ваше преосвященство, меня все устраивает, – решил больше не провоцировать заказчика Клаас.

– Тогда обсудим детали, и расскажешь мне, что тебе удалось узнать от Фурнье.

Эльке подробно изложил все, что ему удалось узнать. Кардинал выслушал внимательно.

– Отлично, Фурнье все подготовил как надо. Тогда теперь наш черед вступать в игру. Для начала ты должен войти в доверие Белибаста. И не забывай пошире раскрывать глаза и внимательно слушать. Ничто, происходящее в еретическом подполье, не должно от тебя ускользнуть.

Примерно то же самое говорил ему и епископ. «Надеетесь, что я вам все преподнесу на серебряном блюдечке?» – подумал про себя Клаас, но выражения лица не изменил. И Трэве, и Фурнье были исключительно опасны. Эльке был уже наслышан о многом: как быстро попадали в немилость, а то и попросту исчезали с лица земли их политические, и не только, противники, да что отдельные люди – целые монастыри и города вынуждены были платить за неповиновение или за минутный каприз. Но теперь ситуация изменилась. «Нашла коса на камень! – злорадно подумал Клаас. – Вот голубчики друг друга и прикончат!» Хотя тут же одернул себя – радоваться было рано. Все-таки между молотом и наковальней был именно он!

– Но как я смогу завоевать их доверие? – спросил он Трэве.

– Не беспокойся, об этом я уже подумал. Ты пришел искать Белибаста по поручению Паоло Столы. Это один из ломбардских совершенных. Стола на данный момент находится в нашей темнице, но здесь никто об аресте Паоло не знает. Мы это держим в секрете. Да и для катаров стало почти невозможно поддерживать связь друг с другом. Так что вкрасться к еретикам в доверие тебе не доставит никакого труда…

* * *

Поездка к дому Переверзева заняла полчаса. Правда, не доезжая до дома, пришлось выбраться из машины и остаток пути проделать пешком. Федотов с Рябечковым начали было даже возмущаться. Но Шумилин быстро успокоил своих подчиненных. В конце концов, если им не нравится работать под его началом, могут перейти на другое место. Только никакой гарантии, что работа в другом отделе окажется поездкой на курорт. Впрочем, и Федотов, и Рябечков это знали, поэтому ворчали скорее для проформы.

Обыск на этот раз проводили основательно. Вывернули платяной шкаф, буфет, обшарили подпол, сарай, даже в печку забрались. Ничего особенного не нашли, если не считать странных белых и черных балахонов. Жил Переверзев бобылем, никаких дорогих вещей, только огромный телевизор «Сони» и новенький компьютер несколько удивляли. Были ведь подобного качества и гораздо дешевле. Ничего не зарабатывавший Переверзев никак не походил на человека, не считавшего деньги.

«Ничего не зарабатывавший!» – промелькнуло в голове следователя. А на что он жил? Идиот, не мог задать раньше этот самый простой вопрос! То, что Переверзев называл себя краеведом, он знал. Участвовал в каких-то конференциях. Выпустил пару книжек по истории края. Но шиш на это проживешь. Натурального хозяйства тоже никакого не наблюдалось. Итак, ответа на этот вопрос не было.

«Платили ли ему археологи и прочая научная братия?» – впервые задал себе вопрос Шумилин. Надо было бы побольше узнать и расспросить поподробнее всех участников экспедиции, особенно канадца. Нужен был переводчик. А почему бы не прибегнуть снова к помощи этой девицы? Тем более, по всей видимости, она решила остаться и дальше надоедать ему своими рассуждениями.

– Владимир Юрьевич! – позвал его унылым голосом Андрей, – ничего интересного. Мы уже все осмотрели.

– И сарай?

– Конечно, хлама много, да только все самое обычное. Зацепиться не за что.

Шумилин оглядел комнату. Подошел к вытряхнутым из книжных полок книгам. Взял наугад одну, раскрыл. Похоже, Переверзев серьезно увлекался язычеством. Взгляд его упал на пол, рядом с книжным шкафом. Он присмотрелся и позвал Федотова:

– Андрей, посмотри на эти доски, тебе не кажется, что они поновее и не того размера?

– Точно! – подтвердил его помощник.

Раскрытием нескольких безнадежных преступлений Виктор Шумилин завоевал уже себе репутацию местного Шерлока Холмса, и Андрей искренне считал себя доктором Ватсоном и гордился работой с лучшим следователем района.

Он стал терпеливо простукивать:

– Наверняка тайник, да только как открывается? – пробормотал он.

– Николаич, – позвал шофера Шумилин, – у нас в машине лом или гвоздодер есть?

– Найдется, – подтвердил тот.

– Неси сюда.

Николаич ждать себя не заставил.

Андрей был несколько разочарован. Он надеялся найти какой-нибудь искусно устроенный механизм, а потом рассказывать Люське о своих успехах в качестве помощника следователя. А способ Шумилина хотя и не блистал изяществом, но был достаточно эффективен. Уже через пару минут Николаич разворотил пол, приговаривая:

– А шо, так всегда, что одна сволочь сделала, другая завсегда разворотить сумеет!

Под развороченным полом открылась большая ниша. Шумилин заглянул внутрь и присвистнул от изумления…

Глава 6
Тревожно зовущая музыка ожидания

– Может, тебе не хочется сегодня туда возвращаться? – спросила Кася на всякий случай у Олеси. Она приняла решение провести эту ночь с Олесей в доме Стрельцовых. Почему? У нее возникла твердая уверенность, что вся эта история началась именно здесь. И искать первые ответы на вопросы она должна именно там.

– Да нет, мне так даже легче. Да и беспокоюсь я за Стельку, Обормота и Маргариту! Тане некогда за ними присматривать, а мы вдвоем все и сделаем.

– Хорошо, – с облегчением проговорила Кася, – я рада.

– Да и тебе надо получше мамины картины рассмотреть! – выдала Олеся неожиданное.

– Да, но как ты об этом догадалась? – удивилась Кася.

Олеся молчала. Кася села напротив девочки и, прямо заглянув ей в глаза, спросила:

– Олеся, это очень важно. Почему ты заговорила о картинах твоей мамы?

– Они все их хотели.

– Кто они?

– Степан, археологи, Яков Александрович, мамин учитель, много разных людей, – пожав плечами, перечислила девочка.

– Кто такой Яков Александрович?

– Мамин отец.

– Твой дедушка.

– Он мне не дедушка, – сказала, как отрезала, Олеся, – у меня есть только дедушка Боря.

Кася не стала настаивать:

– Ну, а мамин учитель, ты его знаешь?

– Видела один раз.

– Он из Белозерска?

– Нет, он из Питера приезжал, а потом письма писал.

– Ты говоришь: «много разных людей», кто они – тебе известно?

– Нет, мама с папой говорили.

– А письма этого учителя сохранились?

– Да, – кивнула головой Олеся и застенчиво добавила, – я их часто читаю, он говорил, что моя мама – гений.

Девочка произнесла это, и слезы крупными горошинами потекли по щекам.

– Слушай, Олеся, давай, собирайся, – обняла девочку за плечи Кася, – пока не стемнело надо добраться до твоего дома.

* * *

Человек внимательно наблюдал за двумя девушками, вышедшими из дома. Ни взрослая, ни маленькая осмотрительностью не отличались. Это его устраивало. Он мог следить за обеими. Его особенно интересовала младшая. Что ей было известно? Иногда ему хотелось выследить девчонку и устроить ей небольшой допрос. А если заупрямится, то у него были способы воздействия. Вот ведь маленькая дрянь! Наверняка, ее чертовка мать что-то ей рассказала! Иначе и быть не могло. Он все чаще и чаще впадал в отчаяние. Цель, заветная, желанная, с каждым днем удалялась от него все дальше и дальше. Каким же он был идиотом! Думал, что этот археолог нашел разгадку! Не тут-то было. Этот червяк, оказалось, даже и близко не подошел к разгадке. А ведь он дал в его руки весь материал. Переверзев тоже – дрянь. Вокруг были только ничтожные, ничего не стоящие людишки. И он, Наследник Огня, должен был жить в их окружении, слушать ерунду, которую они несут, улыбаться, говорить глупости, делать вид, что они ему интересны и приятны. Нет, все это должно было закончиться!

Человек сжал кулаки, да так, что ногти впились в ладони. Но боли он не почувствовал. Его тело было всего лишь временной темницей, с которой он скоро расстанется. Перед ним, наконец, откроются высшие врата. Но сначала он должен подготовиться ко всему предстоящему. Ничто не должно застать его врасплох. Он должен быть готов. И, видит Создатель, он был готов, но ничтожная, мелкая деталь вклинилась в последний момент и нарушила безупречный ход запущенного им механизма. Но кого он мог винить в этом? Безжалостную судьбу? Сколько раз в жизни цель ускользала от него в последний момент, когда все, казалось, достигнуто, когда вершина в трех шагах. И снова, и снова его уносило вниз. Нет, на этот раз он не даст себя обмануть. На этот раз он готов отдать все и не останавливаться ни перед чем. Не важно, чего это будет ему стоить. Он был один на один со своим Создателем. И на этот раз все должно было получиться. «Этот мир – только иллюзия, – повторял он про себя словно молитву, – и именно мне предназначено вырваться из него. И не важно, какую цену платить, ничто не важно! Все только обман, неверный удаляющийся призрак!»

Вся его жизнь была миражом. Только понял он это слишком поздно. Иначе бы не прожил все эти годы зря. Ничего, главное, что он пришел к этому. Рано или поздно, все равно, главное – познать простую истину.

«Солнце померкнет, и свет перестанет быть светом. Упадут звезды и содрогнется земля, разольется море и задрожит небо. Тогда появится знак Сына Человеческого и откроется четвертая дверь… И тогда Сын Человеческий пошлет своих ангелов и четыре ветра, что дуют с вершины небесной до самых земных пределов, отыскать и собрать избранных… носящих в себе частицу неба…» И он был Избранным.

* * *

Шумилин вернулся в отделение слегка ошалевшим. То, что он увидел у Переверзева, было совершенно неожиданным. Дело было гораздо сложнее. У его помощников, наоборот, глаза разгорелись от возбуждения. Особенно ликовал Федотов.

– Слушай, только недавно видел это все в фильме про сатанистов, а тут наяву и где? В подполе деревенского дома у нас под боком! Люське расскажу – она упадет.

– Никуда твоя Люська не упадет! – сурово одернул своего подчиненного Шумилин, – и чтобы обо всем, что мы увидели, молчок. Сначала разберемся что к чему, а иначе журналисты все следы затопчут, и так после смерти Волынского нам проходу не дают.

– Еще бы – сожжение на кресте! – подхватил Рябечков.

– Слава, еще слово, и будешь в приемной тампоны ставить, понял! – успокоил и второго помощника Шумилин.

– Понял, – спохватился тот.

– Вы вместо того, чтобы ерунду нести, соберите мне все сведения о Переверзеве: где родился, учился, с кем дружил, встречался, выпивал, есть ли женщина какая-то в его жизни.

– Или мужчина! – добавил ехидно Федотов.

– Или мужчина, – вполне серьезно подтвердил Шумилин, – потом компьютер на анализ отдайте. Все файлы просмотрите и в мой загоните. Мне нужна вся информация, абсолютно вся!

– Все будет сделано, Владимир Юрьевич, – постарались показаться исполнительными помощники.

Шумилин же, побродив по кабинету, решил, что ему не мешало бы обратиться к специалисту. Но кто мог его просветить относительно всего, что он нашел у Переверзева? Никакой идеи в его голову не приходило. Кажется, эта Кузнецова говорила ему об увлечении Переверзева магией. Насколько случайно она и ее друг оказались здесь? Следовало расспросить этого Игоря, местного художника. Во всяком случае, сладкую парочку привез в город именно он. И почему мадемуазель Кузнецова настаивала на том, что вся эта история имеет отношение к смерти Юлии Стрельцовой? Вспомнил будоражащие воображение картины молодой художницы. Нет, следовало бы разобраться со всем этим повнимательнее. На столе лежало принесенное из архивов дело Стрельцовой. Он уже поговорил с коллегой Григорием Петровичем, который вел расследование. У того до сих пор остался осадок. Молодой Стрельцов в убийстве жены так и не признался. Но все факты были против него. Как ни странно, но эта Касина уверенность в том, что три дела связаны между собой, зародила в его душе сомнения. Вернее, не столько в душе, сколько в разуме. Даже его коллега говорил, что в этом деле было больше теней, нежели света. Все до конца было не выяснено. Константину дали всего пятнадцать лет, потому что ни судья, ни присяжные до конца уверены не были.

Следователь поморщился. К фактам он относился с уважением. Однако не всегда смело делал выводы. Вот и на этот раз, внимательно прочитав материалы следствия по делу Юли Стрельцовой, заметил, что во многом все эти факты опирались на показания одного человека: Степана Переверзева. Но после всего увиденного в доме Степана относиться к нему, как к вполне обычному и заурядному свидетелю, он уже не мог. Хотя, с другой стороны, тогда у Бориса Стрельцова были все основания желать исчезновения последнего.

Бориса он уже вызывал на допрос несколько раз. Но ничего нового узнать не удалось. Пожилой мужчина упорствовал, настаивая на одном: к смерти Переверзева он не имеет никакого отношения. Шумилин вспомнил их последний разговор. Невыский, кряжистый, с мрачным лицом Стрельцов сидел напротив и не отводил от него прямого взгляда серых глаз.

– Вы продолжаете упорствовать, Стрельцов.

– Я не упорствую, – глухо возразил обвиняемый.

– Вы понимаете, что чистосердечное раскаяние может значительно уменьшить срок?

– Не собираюсь чистосердечно раскаиваться в том, чего не совершал, – с вызовом возражал Стрельцов.

– Вы осложняете свое положение, Борис.

– Мое – нет, ваше – может быть, – упорствовал мужчина.

Самое сложное было в том, что Стрельцов не просто упорствовал, но и отказывался оправдываться, просить снисхождения, давать в руки следствия какие-то дополнительные факты. Никакого диалога между ними не получалось. Шумилин поморщился. Встал, походил по кабинету. Внезапно в его голову пришла одна мысль. Он прокрутил ее еще и еще раз. Она ему понравилась. Почему бы и нет! Следовало поподробнее расспросить отца Юлии, бывшего директора школы Якова Александровича Вензалинова. Он слыл в Белозерске эрудитом и в свое время активно читал лекции в местном отделении общества «Знание». И, если память Владимира Юрьевича не подводила, еще школьником он видел название его лекции: «Чудеса: возможны ли они сейчас, или как стать настоящим волшебником». Следовательно, о магии Вензалинов знал не понаслышке и мог просветить его, Шумилина. А заодно и рассказать о взаимоотношениях собственной дочери с семьей Стрельцовых. Шумилин вздохнул с облегчением и набрал номер нужного телефона.

* * *

«Юля, здравствуй!

Не представляешь себе, как я безумно обрадовался твоему письму! Для нас, и особенно, честно признаться, для меня твой неожиданный отъезд стал настоящим огорчением. Не побоюсь сказать, что ты была моей самой талантливой ученицей, и я совершенно не понял и до последнего момента не мог принять твоего решения. Но когда я увидел фотографии картин, у меня словно наступило прозрение. Они не просто удивительны, они – потрясающи!!! Твой талант окреп и засверкал, словно ограненный бриллиант! И я, твой учитель, склоняю голову перед собственной ученицей. Да и какая ты ученица, ты – настоящий мастер, Юля, подлинный мастер, Художник с большой буквы. Тот, который чувствует и натуру, и жизнь остро и глубоко и, самое главное, может передать. Когда я получил по электронной почте твой файл и открыл, у меня просто перехватило дыхание! Или, точнее, мне просто не нужно было дышать. У меня не хватает слов, чтобы выразить восхищение завораживающей пластикой фигур, глубиной смысла и одухотворенной красотой персонажей!!! До сих пор мурашки по коже бегут, когда я смотрю на твой триптих!

Я показал твои картины друзьям и коллегам, и их мнение единодушно: это совершенно потрясающе и очень, очень оригинально! Не буду скрывать, что сразу же поступило несколько заманчивых коммерческих предложений. Но я прекрасно понял, что триптих не продается и не выставляется, однако ты готова предложить галереям вариации на него: «Индрика-зверя», «Мадонну» и «Святой огонь»».

Кася перечитала письмо еще раз. Оно было подписано неким Леонидом Александровичем Муромским и отправлено два года назад. Конверта не было, но этот человек называл себя Юлиным учителем. Напрашивался единственный вывод: Муромский преподавал в Строгановском. Письмо Кася взяла на заметку и решила, что обязательно заедет в Петербург. У нее было странное впечатление, что с этого письма все и началось.

– Значит, твоя мама продавала картины? – спросила она у Олеси.

– Да, я слышала, что сначала она отправила одну в Петербург, потом папа туда отвез еще одну. Потом они пристроили эту веранду. Мама с папой говорили, что на следующий год мы поедем во Францию.

– Почему во Францию?

– Мама говорила, что для нее это очень важно. А вот тут – все бумаги. – Олеся вытащила металлическую коробку.

В ней были паспорта, два корешка на получение заграничного паспорта, датированные маем, квитанции двух почтовых переводов на значительные суммы. Юлино творчество, похоже, на самом деле, начало находить своих поклонников. У Каси защемило сердце. Олеся внимательно наблюдала за ней. Глаза девочки были глубокими и удивительно понимающими, словно душа ее взрослой подруги была для нее открытой книгой.

– Теперь ты мне веришь, что папа не мог убить маму?

– Я никогда в этом не сомневалась, – с уверенностью ответила Кася.

Необходимо было показать все это Шумилину. В ее борьбе необходимы были союзники. Пока она могла рассчитывать только на Игоря и, возможно, на Криса. Ей уже удалось заронить сомнение в душу следователя. В этом она была уверена, но теперь нужно было несколько большее – от сомнений Шумилин должен был перейти к действиям. Он один мог это сделать. У Каси таких возможностей не было. Нет, все происшедшее было совершенно не логично. У семьи Стрельцовых были радужные и интересные планы. И Юля вовсе не закопала свой талант в землю, как принято было думать. Наоборот, именно здесь ее талант смог развиться и проявиться с особым блеском. Она нашла свое место, где ей было хорошо, где ее окружали любящие люди. И именно здесь у нее лучше всего получалось творить. Нет, все было абсолютно нелогично!!! Юля совершенно не была потерянной женщиной, начавшей скучать в глуши, которой не хватало общения с себе подобными. У нее было все, что нужно. А что, если вовсе не она тянулась к археологам, а археологи тянулись к ней, потрясенные ее талантом? Или, может быть, их интересовало нечто другое? Почему Юля была особенно привязана к этому триптиху? Чем он был для нее? Явно это были не просто любимые картины. Что-то в них было особенное. Словно какое-то послание, которое Кася никак не могла понять. «И почему Волынский настаивал на обратном?» – впервые спросила она себя. Увидев жизнь этой семьи словно изнутри, она была уверена, что ей еще предстоит отделить все зерна от плевел. И видит Бог, что плевел лжи во всех россказнях, окружавших историю Стрельцовых, было гораздо больше, нежели зерен истины.

Кася взяла следующее письмо Муромского.

«Дорогая Юля, твоим триптихом заинтересовался мой хороший знакомый, владелец модной галереи в Лондоне Питер Стоунбрук. Он просит о возможности просто выставить картину в его галерее, даже если ты не хочешь ее продавать. Но думаю, для твоего имени это будет очень удачной рекламой. Тем более легенды о катарах до сих пор волнуют воображение. И да, кстати, извини, но я не смог отказать себе в удовольствии и рассказал твоему и моему «большому другу», нашему декану Маргарите Степановне, что ты назвала в честь нее свою… козу!!!»

Кася расхохоталась, мысленно представив гнев почтенной дамы. Олеся встревоженно взглянула на старшую подругу.

– Не беспокойся, я просто узнала, почему вашу козу зовут Маргаритой Степановной, – успокоила девочку Кася.

Но в этом письме было кое-что важное. Теперь она знала: темой картин были легенды о катарах. Более чем странный выбор для молодой художницы из небольшого и хорошо запрятанного на просторах России Белозерска. Вот откуда взялись все эти странные мотивы… Такого она не ожидала.

Вечером, ближе к полуночи, как всегда вышел на связь Кирилл. Он выслушал внимательно ее рассказ. Правда, Кася не упомянула то, что сегодня они с Олесей остались ночевать в доме Стрельцовых. Возвращаться к Петуховым было уже поздно, поэтому, задвинув все засовы, закрыв все ставни и загнав Стельку для верности внутрь, Кася с Олесей решили остаться.

– Я, честно говоря, и сам подумал о катарах.

– Мне нужна информация. Найди все, что можешь, и сбрось на мой мобильник.

– Хорошо, сейчас же займусь этим.

– Ты свободен?

– Освобожусь, не переживай. В любом случае я сказал, что в офисе не появлюсь раньше двенадцати. Так что времени у меня еще достаточно. А теперь, моя дорогая, утро вечера мудренее. Оставь эту работу мне, а сама отправляйся спать.

– Да я вроде не хочу, – сказала Кася и зевнула.

– Как ты не хочешь, я даже по телефону слышу…

Кася, побродив еще по дому минут десять, решила, что и на самом деле – утро вечера мудренее. В любом случае ничего умного в ее голову не приходило. В этот момент она услышала неясный шум за стеной, словно кто-то осторожно обходил дом. Стелька навострила уши и тихонько гавкнула, посмотрев на Касю. Та ринулась в мастерскую и только успела увидеть, как за стеклом метнулась в ночь чья-то неясная тень…

* * *

Фуа, Наварра, 22 августа 1321 года.

Монах-францисканец поднял закрывающий глаза капюшон и внимательно посмотрел на Клааса. Взгляд небольших черных глаз был доброжелательным, хотя и чувствовалось, что их обладатель не доверяет до конца своему собеседнику.

– Меня предупредили о твоем визите, сын мой. Итак, тебя послал…

– Паоло, – склонившись в поклоне, произнес Клаас.

– Он жив, мой дорогой Паоло, как я рад получить от него весточку! Я почти не надеялся услышать про него! – Глаза монаха увлажнились.

Клаасу не было стыдно за свой обман. Он лишь обрадовался, что предположения Трэве оказались верными и Белибаст удивительно легко клюнул на такую простую наживку.

– Да, он мне сказал, что только рядом с вами я найду то, что ищу.

Клаас старался говорить проникновенно и без лишней пафосности.

– Ты уверен, что я могу показать истинный путь?! – в раздумье произнес Белибаст. – Идем, ты расскажешь мне о Паоло.

Клаас, порадовавшись подробной информации, которой снабдил его Трэве, начал свой рассказ. Так они дошли до убежища Белибаста. Как и предполагал Трэве, Гийома приютил у себя один из местных ремесленников-ткачей. Белибаст провел Клааса в небольшую комнатку под крышей сарая. Всю обстановку составлял лежак, набитый соломой, и стол с двумя табуретами в центре. Клаас осмотрелся, насколько это было возможно при колеблющемся пламени единственной свечи. Однако, несмотря на скромность, из комнатушки было три выхода. Первый вел вниз, в сарай, второй – в соседний с сараем хлев, а третий – на крыши соседних домов, по которым вполне можно было пробраться на другой конец города и легко ускользнуть от погони. Преследуемые инквизицией катары так легко в руки не давались. Клаас улыбнулся про себя. Ему даже в определенный момент стало жалко симпатичного еретика. Но он не дал себе расслабиться.

– Ты голоден?

– Немного, – с наигранным смущением признался Клаас. Не мог же он сказать, что два часа назад купил у разносчика сочный мясной пирог и добавил к нему солидную кружку пива.

– Садись, разделишь мой ужин.

Клаас не заставил себя упрашивать. В конце концов, было бы странно, если бы человек, за которого он себя выдавал, мог себе позволить каждый день даже самую скромную пищу.

– Ты хочешь быть посвященным в тайну, но готов ли ты к ней? – тем временем спросил Гийом.

– Не знаю, но Паоло мне сказал, что вам решать.

– Хорошо, а теперь давай поедим, да у меня есть только хлеб и немного сыра.

– Спасибо, буду рад.

– Почему ты встал на этот путь? Что тебя привело к нам? – задал тем временем следующий вопрос Белибаст.

– В один момент я почувствовал себя путником на неизвестной ему дороге. Мне стало страшно, и я впервые стал задавать себе вопросы: почему я здесь, что я ищу, куда иду, но никто не мог ответить. Я потерял покой и сон, когда обратился к нашему падре, он мне сказал, что я должен всего лишь следовать уже начертанным рукой Господа путем. Но покой в мою душу не возвращался, и однажды я встретил Паоло…

– Ты хорошо говоришь, – покачал головой Гийом, – ты хочешь утолить свою жажду, но к тому ли источнику ты пришел?

– Я уверен, что к тому! – с неожиданной уверенностью произнес Клаас, которому внезапно стало казаться сущей правдой все только что выдуманное и рассказанное.

И самое странное, он действительно поверил в этот момент, что нашел единственный на свете источник, способный утолить его жажду. Все, что говорил Гийом, было простым и понятным. Он вспомнил часы, проведенные во время скучных и серых проповедей, когда единственным ярким впечатлением были расписываемые картины ада. С Гийомом все представлялось проще и интереснее.

– Мир вокруг нас – не истинный мир, – говорил Гийом. – Когда вы страдаете, когда ваше тело разрывает боль, когда ваши дети приходят в мир, корчась от боли, когда в один миг судьба может отнять все, созданное за целую жизнь, вы не будете утверждать, что этот мир совершенен и добр!

На глазах Эльке показались слезы. Словно Гийом видел его собственную жизнь и чувствовал, что он чувствовал. Слова проникали в самое нутро и оставались где-то глубоко в сердце. Иногда ему казалось, что он уже не испытанный жизнью старый волк, а молодой мальчишка, открывающий каждое утро глаза с надеждой, что новый день будет лучше предыдущего. Но теперь он твердо знал, что новый день приносит всего лишь новые испытания. Если бы он встретил Гийома раньше, то, может быть, и не цеплялся бы с отчаянием за столь тяжелую и безрадостную жизнь.

– Бог не мстителен и не ревнив. Он любит вас, и не его вина в том, что сатана соблазнил некоторых из ангелов и обманом заманил светлые души в тела из грязи. Но Бог не забыл о падших. Он послал им слово и любви и надежды. Ты задавал себе вопрос, почему люди верят?

– Боятся возмездия и ада?

– И они не знают, что они уже в аду. Ад – здесь, на земле!

И Клаас верил ему, вспоминая измученную нищетой мать, умершую при очередных, никто уже не помнил, каких по счету, родах, состарившегося раньше времени, сгорбленного отца, хватающегося за любую работу, умиравших один за другим братьев и сестер. В голове всплывали сцены, одна ужаснее другой, и самое главное, пережитое возвращалось тяжелым зловонием заполненных нечистотами улиц, на которых он рос, пробирающими до костей холодом и сыростью, давно урчащим от голода пустым желудком, мучающими маленькое тело ссадинами и рубцами… Клаас поморщился, усилием воли отгоняя непрошеные видения.

– Ты боишься смерти, почему? – неожиданно спросил Гийом.

– Странный вопрос, – изумился Эльке и впервые подумал: «Почему?»

Гийом терпеливо ждал. Клаас молчал и пытался понять, осмыслить свой страх смерти. Он привык считать, что это нормально. Но что на самом деле удерживало его в жизни? Иногда он думал, что просто-напросто устал бороться. Раньше жить ему было интереснее. Интриги, вино, женщины волновали больше. Но с возрастом он пресытился. Ему стало горько, как в тот момент, когда он впервые услышал известного гасконского трубадура. Тот пел нежную песню о любви, радости встречи, страдании разлуки. Он воспевал красоту любимой, ее нежность, наслаждение просто быть с ней рядом. Тогда Клаас попытался вспомнить, чувствовал ли он когда-либо подобное. Нет, никогда… Всю его жизнь и душу заняла одна страсть: выжить вопреки всему!

– Ты не можешь ответить, – констатировал Гийом, – мы любим одну сказку о пастухе-чародее. И чтобы ты лучше понял мою мысль, я тебе расскажу ее, слушай внимательно… Жил когда-то пастух. Но был он не простым пастухом, а пастухом-волшебником. У него было много баранов. Но каждый день перед заходом солнца вместо того, чтобы собираться в стадо, бараны разбегались. Мучился с ними пастух-чародей, мучился, и, наконец, решил понять, почему они разбегаются. Оказалось, что бараны боялись, что в один не очень прекрасный день их зарежут. Поэтому и спасались, каждый как мог. Стал думать пастух, как с этим справиться. Но ведь он был не простым пастухом, а волшебником. Поэтому он собрал баранов и объяснил им, что смерти бояться не надо, ибо душа их бессмертна, а когда они умрут, то одни станут орлами, другие – львами, третьи – людьми, а некоторые – даже чародеями. И что в любом случае их участь будет более завидна, нежели участь баранов. С тех пор все стадо всегда оставалось в сборе.

– Но я не баран, а человек, – возразил Клаас, – и получается, мне есть, что терять.

– Если ты человек, значит, душа твоя уже вступила на путь спасения, и главное теперь – продолжать идти по нему! – возразил Гийом.

– Откуда ты знаешь, что моя душа вступила на путь спасения?

– Иначе ты не был бы человеком… – пожал плечами Гийом, – все на самом деле просто. Если бы ты был бараном, то спасение твое было бы далеко. Но ты человек, ты волен выбирать свою судьбу, и ты можешь по-настоящему вырваться из оков порочного и призрачного мира страдания.

Вдруг эта простая идея о том, что мир на самом деле – просто обман, наполнила душу Клааса уверенностью, что ничего он не упустил, не потерял. Потому что невозможно потерять то, чего на самом деле нет. И вся земная жизнь всего лишь ожидание.

* * *

– Мне к Шумилину, он мне только что позвонил и сказал явиться! – донеслось до следователя из коридора. Вслед за этими словами в кабинет ворвалась Кася.

– Здравствуйте, Владимир Юрьевич!

– Застенчивость, похоже, к числу ваших хороших качеств не относится, – заметил вместо приветствия несколько раздраженный Шумилин, – и звонков на ваш номер я что-то не припомню.

– Иначе через вашу пограничную заставу не пробиться, – объяснила Кася.

– Ну, пробиться – вы пробились, теперь объясните цель вашего визита. И я надеюсь, что она достаточно серьезная.

– Достаточно, – пообещала Кася и положила перед ним письма и копии корешков на получение паспортов.

Шумилин проглядел все внимательно и поднял вопросительный взгляд на посетительницу:

– Ну и что это доказывает?

– То, что Юля вовсе не скучала в глуши и вряд ли искала развлечений с археологами. А ведь, согласно вашей официальной версии, Константин Стрельцов убил свою жену из ревности. Или я не права?