355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Лада Лузина » Ледяная царевна » Текст книги (страница 4)
Ледяная царевна
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 05:09

Текст книги "Ледяная царевна"


Автор книги: Лада Лузина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

– И как он в елку влетел?

– Пьяный, – философски выдал всеобъемлющее объяснение кто-то. – Уже начал праздновать… лучше рано, чем поздно.

– Нет, на него вначале гирлянда свалилась… я видела… он ее зацепил…

– Он без сознания… нужно «скорую»… – обеспокоенно крикнула синяя форма.

– Что это было? – осторожно спросила Чуб. – Или нам померещилось?

Маша отрицательно тряхнула головой.

– С ума сойти! – Чуб удивленно развела руки, с расставленными лучами звезд удивленными пальцами. – А ты ведь была сто процентов права… Ромчик таки приревновал меня к Деду Морозу!

Глава четвертая,
в которой Маша ищет капище Велеса, а Катя – вчерашний день

– Боже, на кого я ва‑аще повелась? – покачала головой Землепотрясная Даша. – На человека, который даже в Деда Мороза не верил…

– Древние славяне считали, что Велес принимает порой облик волка или медведя, а летом – образ пчел, – встревоженно вспомнила студентка.

– Думаешь, это Велес? – приглушила голос Даша.

– Не знаю.

– И я не знаю. И чем он ему не угодил? В детстве подарок не дал? Он ведь такой хороший…

– Ну, Велес неоднозначно хороший, он ведь языческий бог…

– Я про Деда Мороза!

Даша достала из кармана смартфон, нашла в нем свое фото в обнимку с вчерашним Дедом. Снимок вышел не слишком удачным – не резким, размытым, с белым облаком засветки над головами.

– Черт, у меня чё, теперь все фотки будут испорченные? – расстроилась она. – И вчерашние тоже не вышли…

Но и на засвеченном фото с Морозом было явственно видно:

– М-да, это точно не Ромчик.

Помедлив, Маша взяла аппарат из ее рук:

– А знаешь, на кого он похож?

– Дедушка?

– На дедушку.

– Ясен пень…

– Ты не поняла. Он похож на твоего дедушку Чуба… Смотри, и нос длинноватый с горбинкой, и глаза характерные… иконописные…

– Мамочка! – вызволив из Машиных рук свой телефон, Даша нажала кнопку и повторила. – Мамочка, алло… Что ты мне говорила про папу? Он вчера таки приходил? И ты сказала ему, где я? И адрес? А он что сказал?.. Так и сказал, что, может, заглянет? – Чуб специально повторяла слова, адресуя всезначительные взгляды подруге. – И сегодня утром звонил? Спрашивал, понравился ли мне подарок? Все ясно… Потом… потом перезвоню. – Даша сбросила звонок, зачем-то с мольбой взглянула на потолок, улыбнулась, медленно набрала номер и дрогнувшим голосом сказала: – Папа, это я… Мне подарок очень понравился.

Из вежливости Маша отошла на несколько шагов и, воспользовавшись паузой, наскоро настрочила смс Катерине об инциденте в ее торговом центре. С беспокойством взглянула на неподвижное тело, лежащее в искусственном снегу, – мечущиеся в ожидании «скорой» хлипкие торговые мальчики никак не могли поднять массивного Ромчика… Машино беспокойство материализовалось мгновенно – объявившийся словно из ниоткуда Мир Красавицкий предложил им помощь, легко поднял пострадавшего и понес – мальчики в синей форме бежали впереди, суетливо показывая ему дорогу.

Заиграла музыка – мимо проехал заполненный детьми маленький красный паровозик, его вагончики были украшены еловыми ветками с зелеными звездами. Затем стало тихо и до студентки долетели обрывки разговора.

– Мы должны помириться, – говорил далеким голосом Дашин отец. – Глупая ссора… у тебя своя жизнь… я давно должен был отдать… твое по праву…

– Ух ты, старинное? – вопросила Даша, одновременно кладя руку на грудь, где висело колье, – и тут же вздрогнула, выпучила глаза, обнаружив, что ее шея пуста.

Взгляд Чуб ринулся к поваленной елке, оббежал ее и принялся обшаривать пол.

– Очень старинное… – услышала Маша. – …еще твоей бабушки…

– Папа, прости, мне по другой линии звонят по работе. Я тебе перезвоню. Пока, папа. – Чуб сжала двумя руками угасший смартфон и затрясла им в отчаянии. – Мама… если я посеяла папино колье, мы поссоримся уже навсегда!

* * *

– Ты не это, случайно, ищешь? – поинтересовался ироничный мужской голос.

Шагах в десяти от них стоял высокий русоволосый парень с синей спортивной сумкой через плечо. В руках он держал Дашины хрустальные звезды на серебристой цепочке.

– ЭТО! Ура! – Чуб ринулась к своему наследству, быстро выхватила его из чужих рук и только затем поблагодарила нашедшего. – Спасибо! Ой, спасибо огромное! С меня… что-то. Я Даша. А ты?..

– От тебя зависит…

– В смысле?

– Ты тому пострадавшему говорила, что найдешь ему замену за пятнадцать минут… прошло четырнадцать. – Русоволосый театрально посмотрел на часы. – Еще успеешь обещанье исполнить.

Он сделал шаг, приближаясь и улыбаясь столь красноречиво и многозначительно, что задавать уточняющий вопрос о намерениях не было смысла – ответ заранее сиял у него на лице. А лицо было приятным, русые волосы – светлыми, прическа – модной, одежда – не хуже. В общем, по всем статьям – то, что надо!

– Что, так понравилась тебе? – искоса посмотрела Даша, еще не перепыхтевшая предыдущий роман.

– Да ты – бомба! Я на каток шел, а тут… оперный театр! И ты сверху – стоишь и поешь… как богиня… Ну у тебя и координация на перилах стоять – рухнуть не боялась?

– Вот еще!..

– Хотел подойти, комплимент сделать… а ты уже тому парню перца даешь… И правильно! Нечего обижать нашего Дедушку Мороза… Короче, купила меня… просто заверни и бери, если нужен такой подарок. – Он улыбнулся еще шире и повернулся вокруг «своей оси», демонстрируя предлагаемый дар, ростом примерно 186, весом не меньше восьмидесяти килограмм.

– Почему бы и нет? – оценила предложение Даша. – Здесь в течение двадцати дней товар можно обратно вернуть.

– Ты еще и юморная…

– Всю жизнь смеяться будешь, – пообещала она.

– Подходит! А на коньках катаешься?

– Да я могла чемпионкою стать… но тренершу мой вес не устраивал… – поведала Даша, – когда она меня в короткой юбочке видела, ее инфаркт сразу хватал: почему не похудела?! Считала, что фигуристка должна быть снежинкой.

– Я, кстати, тоже учился… ну что, чемпионка, прокатимся?

– Ты мне, что ли, не веришь? – задиристо прищурилась Чуб. – Идем, мальчик, покажу тебе класс.

Маша только молча посмотрела им вслед – Чуб даже забыла с ней попрощаться.

* * *

Выехав из телецентра на Мельникова, где Катерина Михайловна провела очередные успешные переговоры на предмет рекламы торгового центра, переговорщица увидела чудесную вещь.

Телевышка, стоявшая совсем рядом, через дорогу, практически растворилась в тумане из мелких снежинок. «Ноги» и первый «этаж» еще были видны, остальное исчезло в небе. Да и нижняя часть виднелась так смутно, что, коли не знать, что она точно там, можно было долго моргать глазами и думать: глюк это или не глюк?

Снежный туман поглотил Город. На дороге к Лукьяновке немедленно образовалась громадная пробка. Желая объехать ее, Катин водитель принялся петлять по побочным улочкам, и Катерина осознала: сейчас они проедут ее родной дом.

– Останови, – сказала она три минуты спустя, невольно отметив, что ее голос заледенел, как и память о прошлом.

Старый дом, – построенная уютным «покоем», добротная «сталинка», где она родилась и провела первые шестнадцать лет жизни, – был почти невидим за снежной пеленой.

И внезапно Кате подумалось странное:

«А что, если, пройдя сквозь эту пелену, я попаду домой, в нашу старую квартиру – и потолки там будут высокие, и мама – молодой и живой, и я – маленькой, и папа – веселым, и елку буду наряжать не я – для всех, а все – для меня…

Что, если вся наша взрослая жизнь – лишь безнадежная попытка прорваться обратно – в детство?»

Катя вспомнила, как мама наряжала ей елку, как доставала из ящика хрупкие игрушки, переложенные пожелтевшей ватой и хрустящей золотистой бумагой: «Вот этот шарик принадлежал еще твоей прабабушке Анне… видишь, какой он старый? А эту снежинку привез из Германии брат твоей бабушки… а эти игрушки покупал еще твой дед Дображанский… а верхушку мы купили с папой, когда ждали тебя…» И все эти неведомые прабабушки, дедушки, дяди словно жили в зеленой елке, глядя на Катю из зеркальных глубин новогодних шаров… Елка была истинным деревом предков. А мама, достававшая с антресолей, осторожно снимавшая и ставившая на стол заветный ящик с игрушками, – жрицей, священнодействующей.

Только сейчас Катя подумала, что при желании могла бы достать тот ящик сама: поставить табуретку, снять коробку – в детстве это даже не приходило ей в голову. Только мать обладала верховным правом снимать раз в год с антресолей души дядей и теть, обряжать ими волшебное дерево… И мама не утратила его, когда Катя подросла, потому что, как и отец, умерла намного раньше.

Куда подевались игрушки в фанерном ящике от древней посылки? Ящик был перевязан бечевкой, на крышке виднелся полустертый адрес с сургучной печатью, казавшейся маленькой Кате шоколадной и вкусной, ей постоянно хотелось лизнуть ее. Ящик пропал при переезде, когда она продала свою старую квартиру…

Повинуясь порыву, Катерина Дображанская вышла из машины, перешла дорогу, желая взглянуть на окна родительской двухкомнатной.

Снег рассеялся, поредел, откуда ни возьмись, появилось солнце. Она шла через свой старый двор по узкой тропинке в кажущемся бескрайнем пушистом снежном поле. Впереди, шагах в десяти, шла сутулая бабушка с палочкой и держала за спиной прозрачный кулек. А в кульке были разноцветные елочные шарики! И было в этой картинке что-то очень зимнее, трогательное и щемящее одновременно.

Катя видела впереди слегка косолапые следы старушки на свежем, только выпавшем снегу и рядом с ними – свои, отпечатавшиеся узкие подошвы с острыми носками.

В окне ее детской – крайнее справа окно на втором этаже – горел свет. Дрожащая странность не отпускала: ей непреодолимо хотелось подняться туда, позвонить в знакомую дверь и с удивленьем отыскать там прежний, забытый родной детский мир, спрятавшийся от нее за снежной вьюгой. Трудноопределимое чувство вновь обретенной потери пульсировало и билось внутри…

И исчезло, безжалостно испорченное необъяснимым и темным страхом – беспричинный, он ударил в живот. Катя замерла и скорее учуяла, чем услышала приближение… или просто движенье? Кожей почувствовала тень, упавшую ей плетью на спину… большая массивная тень, раздвоенная сверху, как дьявольские рога.

Она обернулась.

Черное дерево с раздвоенным, похожим на два остроконечных козлиных рога стволом высилось справа. Странно, она не помнила его, хотя в детстве хорошо знала свой двор. Впрочем, могла и забыть. Пора возвращаться. Впереди еще множество дел.

Солнце испуганно юркнуло в белую мглу. Некто сверху опять включил снег в режиме тумана. Мелкоснежье полезло в глаза, прикрываясь от снежных мошек ладонью, она повернулась на каблуках и замерла…

На тропинке за ней виднелись третьи следы.

Стремительно заметаемые снегом, исчезающие на глазах, почти невидимые в дыхании поземки… Секунду спустя было уже трудно понять, были они или нет, глюк или нет?

Она просто стояла в ожидании чего-то плохого – и плохое не заставило себя долго ждать.

Когда телефон зазвонил в сумке праздничной мелодией «Щедрыка», Дображанская знала, что эта «колядка колокольчиков» звонит по ней.

* * *

В Нижнем Городе снег еще не пошел.

Из глубокой низины Подола Андреевская церковь казалась подобной луне, зависшей в небе над Киевом. А луна, кабы она и взошла, была бы не видна из-за туч… Впрочем, церковь исполняла ее обязанности с лихвой – выйдя из метро «Тараса Шевченко», Маша и Мир прошли три улицы – Введенскую, Волошскую, перешли на Почайнинскую, и Андреевская то и дело всплывала над ними, не меняя своего положения…

Напротив № 27 они остановились – из-за замурзанного старыми содранными объявлениями строительного забора выглядывала только-только отстроенная заново Введенская церковь.

– Наш с тобой бывший педагог Васильковский, – сказал Мирослав, бывший в своей человеческой жизни Машиным однокурсником на историческом факультете, – утверждал, что именно здесь, на Подоле, стояло в древности языческое капище бога Велеса. Позже на его месте построили церковь. Затем церковь снесли, а на месте церковного кладбища построили детский сад… Очень киевская история. Я реально хотел бы знать, что снилось детям в том детском саду? – Мир усмехнулся. Он был в отличном настроении.

– …почему ты не хочешь, чтобы я воскресила тебя? – ответила вопросом на вопрос Ковалева.

– А зачем?.. Ты не замерзла?

– Я совершенно не замерзла. Зачем ты переводишь разговор?

– Я не перевожу. Похолодало, сейчас уже минус пять. И очень странно, что ты не замечаешь.

– Неужели ты не хочешь быть со мной… как человек? – высказала потаенное Маша.

– Разве я не с тобой? Ты – это я… И разве после смерти я не стал лучшим человеком, чем был? – мягко сказал он, и тут ей сложно было ему возразить, в прошлой жизни Мир был далеко не лучшим из homo. – Или человек, в твоем понимании, – только мешок с костями? Хоть большинство из «мешков» недостойны называться не только человеками, даже животными. Поскольку животные честны и чисты в своих инстинктах… а люди… – Мир отрицательно покачал головой, отказываясь от сомнительной в его понимании чести.

Маша опустила голову. В ее понимании, Мир отказался сейчас от нормальной обыденной человеческой жизни с ней, от возможности перетягивать ночью одно одеяло, решать вместе не только ведовские, но и обычные бытовые проблемы… Будучи привидением, он практически всегда незримо присутствовал рядом – но это не то же самое, что просыпаться рядом в одной кровати.

И еще она знала, что Мир знает все ее спорные чувства. Но молчит.

Почему?

Они больше не разговаривали, шли дальше, внимательно вглядываясь в старые, усталые от времени подольские дома, несмотря на преклонный возраст, беременные магазинами, конторами, банками…

А потом, словно тысячи маленьких копий, на них ринулся снег, и пару мгновений спустя смотреть можно было только на собственные ноги, и Машины ноги в рыжих кожаных ботинках с полосатыми шнурками замялись, не зная, куда теперь им идти.

Город решил за нее… На еще не успевшем побелеть неровном асфальте голубенькой краской были наштампованы босые следы – на правах бесплатной и весьма распространенной в последнее время киевской рекламы следы наверняка вели в очередное открывшееся кафе.

«Сесть, выпить кофе и поговорить нормально? Или лучше не говорить пока… пусть он сам передумает?»

Следы босых ног свернули на улицу Сковороды, прошли мимо древних белых стен Могилянки, старых церквей, маленьких домиков, с ужасом поглядывающих на подрастающие вдалеке новостройки, и вывели их на побелевшую Контрактовую площадь – и Маше показалось, что она ходит кругами.

Здесь, на параде Морозов, все вчера и началось!

Она остановилась, оглядываясь и щурясь, – снег лез в глаза. Огромная рыхлая туча улеглась пузом прямо на крышу двухэтажного Гостиного двора. Философ Сковорода поседел. Справа стадились замерзшие красные трамваи…

Одна из древнейших городских площадей, образовавшаяся еще во времена княжьей Руси, могла бы о многом поведать своей Киевице, способной слышать, как шепчутся столетние киевские дома, но почему-то угрюмо молчала.

– М-да… Непонятно, – произнесла Маша вслух, прикрывая глаза ладонью. – Одни говорят, что капище Велеса было в районе Введенской, другие упоминают о Волошской. Третьи утверждают, что оно было рядом с рекой Почайной, куда, по летописи, идола Велеса свергли позднее – в районе Почайнинской, 25–27… там, где позднее построили церковь Власия, еще позднее – Введенскую. Как ни крути, капище было где-то здесь. Но никаких реальных подтверждений в виде раскопок тут нет. Нужно искать другие признаки. А какие?

– А можно спросить, зачем мы вообще его ищем? – полюбопытствовал Мир Красавицкий.

– Велес – языческий прототип Деда Мороза.

– И что, мы хотим поздравить его с наступающими?

– …у меня дурное предчувствие. Мне не нравится история с Ромчиком, с елкой.

– Почему?

– А скажи, почему из всех древних идолов лишь Велес – бог нижнего мира стоял в Нижнем Городе отдельно от всех? Остальных богов воздвигли там, наверху, – указала она парящую в белом небе «луну» Андреевской церкви, венчавшую Верхний Киев, – на главном капище, рядом с теремом князя Владимира.

– Я помню, Маша… Перун, Макош, все дела – материал первого курса. К чему все это? Что тебя беспокоит? Что, кроме наших отношений… – Мир не просто знал ее чувства, будучи нежитью, он чувствовал то же, что и она.

– Я поступила хуже, чем первокурсница… как первоклассница. Вчера, на солнцестояние, мы кормили Деда Мороза.

– По классике, зазывали его на кутю?

– Именно так… Это и сбило меня. Ты прав, Мороза издавна на кутю зазывали, и в Украине, и в Белоруссии. И все эти слова «Дед Мороз, Новый год» – все так привычно, безобидно, как в детском саду, – за три предложения Маша разжаловала себя до первой ясельной группы. – Мы словно, взявшись за руки, звали Деда Мороза. А потом к нам пришел Дашин папа, мы пели и танцевали…

– В общем, все хорошо.

– Не очень. Не важно, кто к нам пришел… Важно, кого мы на самом деле позвали? И что мы ему пообещали? Не помнишь, случайно, что приносили в жертву Велесу?

– Я не слыхал о человеческих жертвоприношениях, – отлично понял ее опасения он. – Думаешь?..

– Типичная ошибка людей. Дед Мороз для нас что-то безобидное, почти игрушечное… и, боюсь, мы доигрались. Велес считался нижним богом не потому, что стоял на Подоле, в Нижнем Киеве, а потому, что нижний мир – это преисподняя. И Велес, Карачун – бог подземного мира.

– Наш местный Аид.

– И Даша верно сказала: когда он приходит, всем может прийти Карачун. И один человек уже чуть не погиб.

– Упавшая елка могла быть случайностью.

– Случайностей не существует!

– Согласен. Будем искать другие признаки. – Мир Красавицкий внимательно посмотрел направо, затем налево. Обернулся к Маше и ласкающим жестом отряхнул снег с ее плеч. – А знаешь, что я думаю? Если даже вчера вы позвали на ужин персонально бога Велеса – это не страшно… Велес был покровителем скота. Скот в понимании древних – богатство. Скотьего бога Велеса отождествляли с прибылью, с золотом. И в Нижнем Городе он стоял потому, что именно здесь плыли по Днепру торговые корабли, на Подоле издавна совершали торговые сделки, а перед тем приносили жертвы Велесу, чтоб разбогатеть… Крестьяне оставляли ему после жатвы немного колосьев, велесову бородку.

– Я знаю, из нее иногда делали рождественский дидух, древо предков…

– И еще, насколько помню, в «Слове о полку Игореве» песнетворца Бояна называют «велесовым внуком». Так что Велес – еще и бог творчества, стихосложения.

– Бог торговли и искусства – не очень логичное сочетание…

– А еще его именем, как и именем Перуна, клялись наши князья – можно сказать, он один из двух главных мужских богов. Возможно, потому, что успешно воевать и успешно торговать награбленным в мирный период было всегда очень важно. – Мир засмеялся.

Маша нежданно обиделась:

– Что смешного?.. Ты разве не чувствуешь? Для меня все серьезно!

– Я чувствую… и слышу, и вижу. А ты не видишь.

– Чего я не вижу?

– Того, что вижу я… Я не вижу ничего плохого в том, что вчера вы позвали духа богатства… Посмотри вокруг. Это древнейшая киевская традиция! – Мир подмигнул куда-то вправо.

И Машины напряженные губы невольно оттаяли, растеклись в умильной улыбке:

– Мир, до чего ты умный… Я – дурында! Вот почему здесь проводят парад Морозов… Вот оно, вот капище Велеса… Вот истинный дом Дедушки Мороза!..

Машина красная варежка полетела туда, где по левую руку философа Сковороды скромно стоял двухэтажный ампирный желтенький дом с колоннадой, отмеченный памятной табличкой с лицом венгерского пианиста Ференца Листа, выступавшего в стенах знаменитого некогда и ныне забытого Контрактового дома.

– Вот тебе и песнопевец Боян… Вот тебе и бог торговли… Вот и не верь после этого! – Давно уже младшая из Киевиц не ощущала такого свистящего провала во времени.

«Распалась связь времен», – сказал однажды Шекспир, и связь постоянно распадалась, разрывалась в клочья бездарными потомками – и крайне редко так, как сейчас, древнейшая история, прошлое и современность сплетались в единый и цельный рисунок.

Маша словно увидела, как у нее на глазах древний бородатый языческий идол из толстого колонноподобного древа превращается в здание с четырьмя белыми колоннами, каменные ступени жертвенника обращаются в ступени к центральному входу с фронтоном… а по ступенькам спешат шелковые туфельки, привлеченные звуками велесовых внуков, несут мешки с червонцами, шкатулки с ассигнациями и векселями, чтоб продавать, покупать, играть, петь и плясать и во славу древнего бога.

– Щелкнешь?.. – игриво подначил ее Мирослав.

– Мы ж не одеты, – заколебалась студентка-историчка.

Но ее полуоткрытые губы, глаза, загоревшиеся жаждой путешествий во времени, зардевшиеся щеки выдали младшую из Киевиц – единственную из Трех, способную перемещаться в Прошлое Города по щелчку пальцев.

– Ну, щелкни… Никому там не будет дела до наших нарядов. На крайняк все решат, что мы китайцы.

– Китайцы? – Она засмеялась. – Ты скажешь… – Маша сорвала варежку с правой руки, размяла пальцы, навела взгляд на Андреевскую, почти стертую быстрым белым ластиком снега, и сотворила решительный и громкий щелчок, одним звуком свидетельствующий, как ей самой хотелось, презрев все опасения, увидеть невиданное…

* * *

Висевшая в небе Андреевская церковь осталась стоять на месте.

Небо же словно подпрыгнуло, низкие тучи рассеялись – зимний день был погожим и солнечным. Подольские дома словно разом прижались к земле, выполнив неслышимую команду «лежать»: исчезли все многоэтажные здания, и сразу выросли – вытянулись, как устремленные к солнцу цветы, золотоглавые церкви.

И казалось сейчас, в XIX веке, что небо Подола лежит на золотых куполах и крестах Братского Богоявленского монастыря, Свято-Екатерининского храма и церкви Успения Богородицы Пирогощи, держащих небесный свод, как христианские атланты.

Кроме неба Маша не увидела почти ничего, только множество спин – Контрактовую захватила толпа. Польская, украинская, русская, немецкая, венгерская, турецкая речь, стихи зазывал, громкий торг, ссоры и ругань заложили многоголосицей уши…

То шумели, кричали, гудели легендарные киевские Контракты – международные ярмарки, приуроченные к давним и именно зимним праздникам! Контракты, сделавшие со временем сонный богомольный, богоспасаемый Киев третьей столицей и первой сахарной столицей империи – и сталось это, когда контракты начали заключать тут, на Подоле, на капище древнего Велеса – в Контрактовом доме, где подписывались и оформлялись миллионные сделки по продаже партий зерна, сахара, лесов и имений…

Мирослав исчез – испарился. Маша стояла совершенно одна в подвижной толпе ярмарковичей, женщин в пестрых народных платках и больших кожухах, мужчин в высоких шапках, армяках и польских кунтушах. Мимо, как по заказу, прошел тонкоусый китаец в куцем смешном пальтеце и круглой, припорошенной редкими снежинками соломенной шляпе, мелькнул турок в феске… В пестроте контрактов ее джинсы и длинное черное пальто впрямь не могли привлечь внимание людей.

Ей следовало все же пробраться – протиснуться к базару, походить по ярмарке, купить себе знаменитый «веселый пряник»…

Мир Красавицкий материализовался из воздуха с расписным потешным пряником в руках.

– Держи, – протянул он ей гологрудую пряничную деву-русалку, – остальные были уж совсем неприличными… Скажи, удобно со мной? Став человеком, я не буду слышать твои чувства. Не смогу принести что-то за пять секунд, перейти любую преграду…

Маша приняла пряник, но не приняла аргумент и демонстративно откусила русалке пышнокудрую голову.

– Как тебе тут?

– Ничего не вижу, – пожаловалась она.

– Давай… – Он легко приподнял ее, посадил себе на плечи, и она увидала гудевшую роем золотоносных велесовых пчел легендарную подольскую ярмарку, где гуляли еще Гоголь, Шевченко, Мицкевич и Оноре де Бальзак.

Сотня ярких балаганов с артистами, циркачами и фокусниками, палатки и шатры с красными китайскими фонариками, увешанные сосульками деревянные крыши рундуков, где продавались бумажные лаврские иконки и неприличные пряники, литографические виды Киева и «киевское сухое варенье», пиво и памятные тарелки, коляски, корзинки, крестики, межигорский фаянс, фарфоровые статуэтки Папы Римского, мыло с кумариновой отдушкой.

Фонтан «Самсон» все так же стоял в том же месте – как солдат на часах времени. Слева прижимался к земле еще одноэтажный Гостиный двор, в нем, как и в помпезном нарядном Контрактовом доме напротив, можно было купить иные, дорогие товары: изящную бронзу и фарфор, бесценные бухарские шали, китайские безделушки, тончайшие датские перчатки и точнейшую немецкую оптику, крепкое венгерское вино, волшебные уральские камни, игривые соломенные шляпки, кинжалы, сабли, украшения, специи…

Маша откусила русалке кусочек медового хвоста, проглотила, посмотрела налево, открывая рот для второго укуса, и… позабыла закрыть.

Такой феерической пробки она не видела даже в час пик XXI века. Крестьянские сани и стоящие на санях кареты-гринджолы, возы и обозы, кичи и брички, балагулы и фурманки… Казалось, что в экипажах, верхом и пешком – весь мир устремился сюда, на Подол, в Киев, дабы продать тут свой товар, свои умения… или украсть чужой кошелек. Продать душу или души своих крепостных.

Коммерсанты, фабриканты, дельцы, купцы и простые торговцы с Подолья, Волыни, Киевщины, Полесья, Черниговщины, из Варшавы, Львова, Вильно, Парижа, из Китая, Кавказа и Персии, из Австро-Венгерской империи и германских королевств, из Италии, Швейцарии, Сардинии, Греции спешили в Киев, и число жителей Города увеличивалось вдвое за счет контрактовичей, а стоимость гостиничных номеров и квартир взлетала выше, чем в Санкт-Петербурге.

Из трех губерний Юго-Западного края, хуторов и имений Правобережья и Левобережья в Киев съезжались помещики, копившие деньги весь год, чтобы один зимний киевский месяц сорить деньгами направо и налево. Ехали на многих обозах всей семьей, с челядью, собаками, с собственной мебелью… Зачем?.. Чтобы прожить тут всего месяц?

Нет, нет… чтобы жить, жить по полной хотя бы месяц в году! Изъяв себя и домочадцев из пыльной коробки провинции, отряхнув с себя сонную пыль… Сколько людей – как ящик с елочными игрушками – доставали себя на свет только раз в год, хорошились, хорохорились, мечтали, рисковали, играли в карты, влюблялись и выгодно выдавали дочерей… Завидных женихов и невест разбирали на Контрактах еще быстрей, чем веселые пряники. Здесь наскоро завязывались брачные узы и затягивались петли на шеях разорившихся. Здесь покупали, не думая, расплачивались, не считая, закупали вперед на год кофей и чай, мыло, белье и кольд-крем, аптекарские порошки и кружевные косынки, цилиндры, одежду, сметали из киевских галантерей весь товар и проматывали состояния – вот оно, истинное жертвоприношение древнему богу!

И, щурясь, как довольный кот, подольский Велес смотрел, как спешат к нему на поклон господа контрактовичи… Их сиятельства, и дворяне, политики, богатые помещики и помещичьи сынки-балагулы, нежные панночки, гоноровые шляхтичи, зеваки, ротозеи, кутежники и картежники, игроки с нервными пальцами, аферисты и арфисты, писатели, поэты, артисты…

О великий бог торговли и покровитель поэзии, пшеничный Велес, именно на твоем золотом навозе вырос в Киеве первый светский театр!

Богатая публика жаждала развлечений – и на втором этаже Контрактового дома загремели балы, загорелись три стеклянные люстры и тридцать три пары кинкетов, зазвучала мазурка… Там давали концерты и выступал Ференц Лист (проигравший в пух и прах все свои гонорары на тех же Контрактах), там разыгрывали первые спектакли…

«Бог торговли и искусства – не очень логичное сочетание», – как ошибалась бессребреница Маша!

Бесконечные маскарады, музыкальные утренники и вечера, благотворительные обеды, концерты, театральные представления – балет Мадридского королевского театра и немецкий театр марионеток, ужасающий полунегр-полумулат Айра Олдридж в роли Отелло и сладкоголосая дива Каталани, «ученик» Паганини скрипач Конотский и «соперник» Паганини Липинский – развлечения сыпались на многочисленных гостей снегопадом, шли беспрерывно с утра до вечера, с вечера до утра…

Эх, когда в Киеве последний раз была подобная ярмарка?

Будет ли еще когда-то?.. Если большинство из живущих даже не слыхали о той великой велесовской странице великого Города. Никогда не замечали кажущийся нынче таким скромный ампирный желтенький дом в четыре колонны на маленькой Контрактовой площади.

По его ступеням как раз поднимался облаченный в шубу богатый шляхтич и следовавший за ним гайдук почтительно нес тяжелый, уже открытый бочонок с серебром. Шляхтич приостановился купить у торговца узорную шаль, зачерпнул и отсыпал пригоршню серебра, не считая. Рядом с Контрактовым домом на белых конях гарцевали сверкающие касками жандармы, охраняя и шляхтичей, и купцов, и их шали, и их серебро…

– И, кстати, – подал Мирослав голос снизу, – нужно сказать, если Велес и есть настоящий Дед Мороз, то нечего гнать на коммерциализацию Рождества и Нового года. Это, можно сказать, законное жертвоприношение богу прибыли! И чтобы умилостивить этого зимнего бога, не нужно никого убивать… достаточно просто купить, наконец, друг другу подарки.

Мир шутил. И Маша улыбнулась, ей, несомненно, понравилась его версия.

Велес – бог творческого и денежного роста. Бог прибыли – любимейший бог Кати…

Улыбка застыла – в кармане зазвонил телефон. Экран высветил Катино имя.

– Я разорена. Выручай! У меня на руках труп, – хрипло сказала старшая из Трех Киевиц.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю