Текст книги "Амедео Модильяни"

Автор книги: Л. Байрамова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Разумеется, это была темная сторона их отношений, но была ведь и светлая. Беатрис была неглупа, писала стихи, любила искусство, вероятно, умела ценить и Модильяни как живописца, и, кто знает, быть может, их роман в какой-то степени и стимулировал творчество Модильяни. Во всяком случае, их любовь совпадает и с нарастающей активностью художника. Он как будто все больше и больше «расписывается»: его кисть становится лаконичней, проще, увереннее, и он наконец обретает свой почерк.

В известном портрете Беатрис 1915 года появляются и те стилистические особенности, которые станут как бы непременными атрибутами его живописи: вместо видящих, зрячих глаз – темные провалы или просто штриховка, очень условное, двумя-тремя линиями, изображение носа и рта, почти всегда один и тот же правильный, как яйцо, и заостренный книзу овал лица, такая же правильная лебединая длинная шея и очень часто – трогательный, нежный наклон головы.

Обнаженная на диване (Альмаиза). 1917

Частное собрание

Кариатида. Около 1912-1913

Музей изящных искусств, Дийон

Анна Зборовская в белой рубашке. 1919

Частное собрание

В эти годы Модильяни все чаще пишет портреты, и в большинстве случаев ему позируют близкие люди, его товарищи по искусству, по «Ротонде», по «Улью», по всем хмельным адресам Парижа. Вот его портрет Диего Риверы 1914 года. Как будто очень эскизный, незавершенный, только намеченный: какие-то сумасшедшие вихри круглящихся линий, бешеная пляска хаотичных, безумных мазков, но из этого хаоса и круговерти вдруг возникает живое лицо, круглое, толстое, лоснящееся, с узкими щелками хитрых лукавых глаз, с блудливой, нагловатой усмешечкой: ни дать ни взять вылитый горячий парень Диего Ривера, «пылкий индеец», с которым громко ссорился и от души выпивал Модильяни.

А вот и человек, без которого просто невозможно представить парижскую авангардную тусовку, элегантный, нищий, изысканный, странный, язвительный – поэт, художник и критик Макс Жакоб. Родившийся в еврейской семье в Бретани, он позже принял католичество и нередко проводил целые ночи в молитве в знаменитой монмартрской церкви Сакре-Кёр. В это же время он увлекался оккультизмом, эзотерикой, умел гадать по руке, по звездам и составлять гороскопы, чем зарабатывал деньги. «Он первый обнаружил существующую, по его мнению, связь между негритянскими масками, геометризацией лица и определенным литературным и религиозным содержанием. Определяющим в его творчестве был именно этот период бесед с Пикассо о святом Матореле, размышлений и споров с Модильяни о связи древнееврейской культуры с католической символикой»[¹ Амедео Модильяни в воспоминаниях дочери и современников. С. 80.].

Модильяни написал два портрета Жакоба в одном и том же 1916 году, где представил как бы две его ипостаси. В одном он – денди и интеллектуал. Ослепительно белая рубашка, галстук, цилиндр, красивая, изысканная и богатая живопись, кривая усмешка губ, нос, словно вырезанный резцом из твердого дерева, и светящиеся каким-то демоническим блеском глаза – ни дать ни взять булгаковский Воланд, ироничный, умный, аристократичный и немного не от мира сего.

Другой портрет – и словно другой Жакоб: без цилиндра, рано полысевший, печальный, задумчивый, нет, это, конечно, уже не Воланд, это просто бедный еврейский поэт, живущий в темной полуподвальной квартирке недалеко от Бато-Лавуар, а в глазах его как будто читается знание о грядущем конце – в 1944 году, на грязном полу в пересыльном бараке, по пути в страшные печи Освенцима.

Обнаженная с ожерельем. 1917

Музей искусств имени Алена, Огайо

Молодая девушка. 1918

Музей Пикассо, Париж

А вот и замечательный, очень красивый и стильный портрет скульптора Жака Липшица с женой (1916– 1917), редкий для Модильяни случай двойного портрета. «В 1916 году, – вспоминал историю этого портрета Липшиц, – я подписал договор с торговцем картинами Леоном Розенбергом и у меня завелось немного денег. А незадолго до того я женился, и вот мы с женой решили попросить Модильяни написать наш двойной портрет. “Я беру десять франков за сеанс, ты знаешь, и, кроме того, дашь мне немного вина”, – ответил он, когда я к нему обратился. На другой день он пришел и сделал множество предварительных рисунков, один за другим, с потрясающей быстротой и точностью. Наконец была выбрана поза – ее подсказала наша свадебная фотография.

Назавтра Модильяни пришел в час дня, принес с собой старый холст и коробку с красками и кистями. Сеанс начался. Ясно вижу, как он сидит перед своим подрамником, который поставил на стул, и спокойно работает, только изредка отрываясь, чтобы глотнуть вина из бутылки, стоящей рядом на полу. От времени до времени он встает, критически осматривает свою работу и бросает взгляд на модель. К концу дня он сказал: “Ну, кажется, все”. Мы взглянули на двойной портрет – он и в самом деле был закончен. Тут я почувствовал угрызения совести: неужели я куплю эту вещь за десять франков? Мне и в голову не приходило, что он за сеанс напишет на одном холсте два портрета. Я спросил, не может ли он еще немного поработать, и тут же стал изобретать причины для дополнительных сеансов. “Ты ведь знаешь, наш брат скульптор любит, чтобы все было поосновательней...” “Ладно, – ответил он, – если тебе нужно, чтобы я все испортил, можно и еще поработать”.

Прекрасная торговка. 1918

Частное собрание

Портрет Марио Варвольи. 1919-1920

Частное собрание

Насколько я помню, ему понадобилось почти две недели, чтобы дописать этот портрет, – вероятно, дольше он не работал ни над одной своей вещью»[¹ Виленкин В.Я. Амедео Модильяни. С. 173-174.].

Модильяни написал портреты Липшица и Макса Жакоба в 1916 году, в том самом году, когда Моисей Кислинг познакомил его с Леопольдом Зборовским, польским поэтом, выросшим в обеспеченной и интеллигентной семье и теперь не знающим, чем прокормиться в Париже. Сначала он пробовал перепродавать антикварные книги, но потом кто-то посоветовал ему заняться картинами.

И вот эта счастливая, уникальная встреча: Зборовский впервые увидел живопись Модильяни и влюбился в нее как ребенок, приняв и полюбив вместе с ней и самого Модильяни со всем его пьянством, пьяными выходками и со всей невозможностью его чудовищного характера. Никто никогда так не любил и не понимал Модильяни, никто не чувствовал так чудесную особенность его дарования, никто не верил в его гениальность так, как верил этот милый и добрый польский поэт.

Молодая служанка. 1918

Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало

Портрет Люнии Чеховской. 1919

Музей современного искусства, Париж

Модильяни стал его символом веры, его делом, смыслом всей его жизни. Казалось, не было в его жизни ничего, чем бы он с радостью не пожертвовал ради спокойствия и творчества Модильяни: лучшая комната в квартире Зборовских была отдана Модильяни, Леопольд снабжал его кистями и красками, приводил натурщиц, а его собственная жена – утонченная красавица Анна Зборовская – стала одной из его любимых моделей, наконец, несмотря на все трудности военного времени и собственную неустроенность, он платил ему скромное содержание.

Одним словом, если бы не Зборовский, кто знает, мир, возможно, так и не увидел бы лучших работ итальянского гения, ибо, собственно, именно на эти последние годы и пришелся его долгожданный расцвет, а в его живописи утвердилась та отточенность, элегантность и законченность стиля, та духовная тонкость, которые и связывают всегда с его именем.

Теперь он пишет активно и много: 1917-й и 1918-й – его самые плодовитые годы, и он пишет не только ближайшее свое окружение – художников и поэтов, но и обнаженных, да и просто обыкновенных людей, ничем не приметных и никому неизвестных, каких-нибудь мальчиков, девочек, проституток, служанок, консьержек – всех этих Эльвир, Лолотт, Маргерит и Рене.

Где, откуда, из каких щелей, подворотен, домов и углов он выискивал своих персонажей, но кажется, что это его усилиям, его приметливому глазу и чуткому сердцу мы обязаны этим хороводом, этой вереницей людей, этим неизвестным, совсем не парадным Парижем. Это их тоску, их одиночество, страхи, тревоги, их душевную бесприютность и неустроенность разглядел и изобразил Модильяни, рассадив всех на стулья, словно в ателье у фотографа, и заставив нас смотреть им прямо в глаза.

Милые, милые, добрые лица – и они тоже любили, страдали, надеялись и мечтали о счастье...

Маленький крестьянин. Около 1918

Попечители Галереи Тейт, Лондон

Сидящая женщина с ребенком. 1919

Музей современного искусства, Вильнев д'Аск

Портрет Леопольда Сюрважа. 1918

Музей Атенеум,

Хельсинки

Жанна Эбютерн. 1918 г.

Художественный фонд Нортона Саймона, Пасадена

Цветочница. 1917

Частное собрание

Жанна Эбютерн в желтом свитере 1918-1919

Музей С. Гуггенхейма, Нью-Йорк

Вот его знаменитая Девочка с косичками 1918 года. Хрупкий ребенок, дитя парижских мостовых и бесприютных дворов. Дочь служанки, торговки или, быть может, бедной работницы. Но отчего, отчего с такой мукой, с таким недетским страданием, с таким вопрошанием к нам светятся ее невозможные, синие, неотступно преследующие глаза? Что она пережила, о чем передумала в свои совсем еще детские годы? Кажется, Модильяни успел рассказать нам целую повесть о парижских подростках, об их детстве, не освященном ничьей любовью и лаской, о сырых и темных парадных, о пьяных отцах, о матерях, пропадающих по ночам...

Какая разница с детьми Ренуара, счастливыми, прелестными, излучающими сияние детства и его невинности и чистоты! Да и живопись, бесконечно далекая от нарядности и ликующей праздничности импрессионизма. По сравнению с многоцветной переливчатостью и цветением Ренуара, какой лаконизм и скупость в деталях, какая сиротливость в изобразительных средствах. Две-три линии, кусок стула, стена, убогая дверь, очень обобщенно переданное лицо и детское тело (вот где пригодился опыт скульптуры – в умении отжимать все лишнее, многословное), и за всем этим какое напряжение чувств, какой сгусток человеческого подполья, чего-то тайного, что сидит в каждом и что так трудно себя обнаруживает.

Нет, это совсем не Ренуар с его полнокровием и безоглядным приятием мира, это скорее наш Достоевский с его способностью угадывать потаенное, заглядывать в дальние, сумеречные, невидные уголки человечьей души.

И при всем при этом какая-то особая красота, хрупкая, целомудренная, немного чахоточная, как чахлый парижский цветок на балконе, и по– особенному стильная и изысканная.

А вот еще одна его девочка – Девочка в голубом (1918). Пустая, бесприютная, необжитая и не согретая человечьим теплом мастерская, абсолютно голые, как будто казенные или тюремные, стены, и в углу на голом полу стоит снова ребенок: сиротливо сложены ручки, ножки, тупо и неуклюже поставленные, строго сжатый в смущении рот и глаза – снизу вверх – прямо на нас, вопрошающие, синие, строгие, с недетской серьезностью.

Разве эти стены, этот воздух, этот одиноко стоящий ребенок не есть великолепный образ сиротства, человеческой неприкаянности, одиночества, пустынности и холода мира и чуждости его человеку?

Цыганка с ребенком. 1918

Национальная галерея искусства, Вашингтон

Портрет господина Барановского. 1918

Частное собрание

Нет, не напрасно, не зря, выходит, мучился и мыкался Модильяни по тупикам и невеселым переулкам Монмартра, не напрасно сидел в кабачках и соседствовал с мастеровыми, рабочими, с тихими служанками и с разбитными «дневными красавицами». Здесь он выглядел, высмотрел, подсмотрел этот лик человеческой неустроенности и заброшенности, эту скрываемую от соседей печаль и тоску о чем-то ускользающем и несбывшемся.

Как и Ренуар, всегда искавший только отблеска счастья, радости и светлой мечты на человеческих лицах, так и Модильяни всегда писал, не вникая ни в психологию, ни в индивидуальность характеров, эту одну и ту же печать сосредоточенности, ухода от мира, погружения в себя, это внутреннее, непоказное, «для себя», совсем не веселое и не удачливое лицо человека – своего современника.

Не отсюда ли и наша особая любовь к Модильяни, благодарность за понимание, чуткость, сочувствие, за то, что угадал, приоткрыл завесу над этим ликом одиночества и душевной неустроенности современного человека.

Вот его очень популярный Портрет женщины в черном галстуке (1917). Безупречная белая кофточка, черный галстучек, ярко накрашенный рот – и бессильно опущенные плечи, и устало склоненная голова, и печальный изгиб красивых бровей, и пустые глаза, обращенные куда-то внутрь себя.

И при этом какая элегантность, и стильность, и аристократизм, какая грация и тонкая, нервная женственность.

А вот и еще, как будто ее сестра или подруга – Молодая девушка 1918 года. Нежный, голубовато-зеленый фон, и по нему темным силуэтом фигура, чистое,словно яичко, светящееся лицо, и белая шейка, и снова хрупкость, нежность, печаль, и беззащитная женственность, и этот укор, застывший в темных глазах, и горькая складка молодых, еще не успевших увянуть губ.

И как изыскан и красив Модильяни, и как тонка и прозрачна и при этом сложна и богата переходами, переливами, оттенками, полутонами его живопись, оттого так и сложен, и богат, и переливчат, и сказочно чудесен при всей его якобы внешней бедности создаваемый им мир, и как плавны, музыкальны, певучи, завораживающе прекрасны его чистые линии.

Обнаженная. Около 1917

Частное собрание

Портрет девочки. 1917

Частное собрание

Не случайно, наверно, поэтому он обратился к женскому телу, нежному, текучему, пластичному, не имеющему углов и грубых, прямых сочленений: его прихотливые, плавные, тягучие линии могли сполна насытиться здесь изящной игрой, бежать, изгибаться, создавать силуэты, не зная преград и ограничений.

Его обнаженные невероятно прекрасны, они как античные амфоры, вмещающие в себя драгоценную влагу. Когда-то он хотел из камня исторгать музыкальные чистые звуки и выстраивал свои «негритянские» головы, словно орган. Но теперь эта музыка сама полилась, ничем не сдерживаемая, не насилуемая, так, как будто она дождалась наконец своего часа. Он легко, словно дирижер-виртуоз, играл с цветом, линией и силуэтом, добиваясь изумительно гармоничных созвучий и извлекая терпкие, сладкие, колдовские мелодии.

Он сумел добиться замечательного равновесия между лаконизмом, сжатостью и обобщенностью формы и сохранением ощущения человеческой плоти и естества. Его обнаженные – это одновременно и красивые, стильные, очень модерновые силуэты, мощные, сильные, декоративные пятна и в то же время живые, чувственные, настоящие, каждая со своим характером, женщины.

Вот его Обнаженная, положившая левую руку на лоб (1917). Горячее, охристое, словно обожженная глина, тело, голова, как у древнего «негритянского» идола, крутая линия бедер, динамичный, резкий, стремительный силуэт и – о чудо! – кажется, это античность, Древняя Греция, а быть может, Египет возродились в этой красивой и лукавой парижской девчонке.

Да, это древние безвестные мастера научили мыслить его силуэтом, отбирать из тысячи линий две-три единственно нужные, точные и видеть в каждом человеческом теле его формулу, знак. Кажется, его рука сама, без ведома сознания и участия головы, ведет его и,подчиняясь какому– то внутреннему позыву и ритму, создает эти прекрасные силуэты. Вот его Сидящая обнаженная на диване (1917): кажется, одно верное, круглящееся движение руки, и вот этот чудный изгиб, эта льющаяся мелодия, которые доставляют бесконечное наслаждение и сердцу, и глазу.

Портрет Макса Жакоба. Около 1916

Частное собрание

Портрет Анны Зборовской. 1917

Национальная галерея современного искусства, Рим

А вот его Спящая обнаженная, раскинувшая руки (1917). Тут та же Греция, та же античность, та же динамичная диагональ композиции, столь любимая Модильяни, и обрезы ног, которые он любил применять, но вдобавок к этому и ярко-красные губы, как будто с усмешкой, и тонко подбритые брови, и черные, будто подкрашенные, глаза, и бесстыдство раскинувшегося прелестного тела – и вот мы снова не в Греции, а в Париже, в его дешевых углах, и перед нами нахальная и порочная парижская «девочка».

Невозможно представить, чтобы эти яркие, стильные, очень эффектные и нарядные вещи прошли мимо зрителей и ценителей, никем не замеченные и не привлекшие внимание своей терпкой изысканностью и какой-то тонкой дразнящей эротикой и красотой. Но это было именно так. Третьего декабря 1917 года Модильяни с настойчивой подачи Леопольда Зборовского выставил свои работы в маленькой галерее Берты Вейль на улице Тетбу. Это была первая и единственная его персональная выставка, но и она окончилась провалом и неудачей. Комиссар полиции, чей участок находился как раз под носом у галереи, возмутился выставленными в витрине ню Модильяни: ему показалось высшим бесстыдством изображать и демонстрировать публике «срамные волосы» женщин. Выставочка была срочно закрыта, и единственный неизвестный, кто успел закупить одну из работ за довольно приличные деньги, вернул ее дня через два назад.

Вот, собственно, и все. Никто из многочисленных друзей Модильяни – известных поэтов, критиков, маршанов, художников, из тех, кто задавал тон в художественной жизни Парижа, не поддержал его, не купил ни одну из его прекрасных работ, не порекомендовал ее богатому меценату и не попытался пробить брешь в том заговоре молчания, который окружал всю жизнь Модильяни. Более того, поэта Франсиса Карко друзья назвали попросту «идиотом», когда он начал за копейки покупать картины Модильяни и развешивать их у себя дома.

В чем тут были причины? Дурной характер, который отпугивал многих, внезапные вспышки ярости и высокомерное озлобление? Или живопись, которая не совпадала с мейнстримом и казалась многим любительской, немодной, провинциальной? Кто знает? Возможно, и то, и другое.

В любом случае эта постоянная, годами работа «в стол», в никуда, без всякого отзвука и поддержки, без понимания и должной, адекватной оценки хотя бы в кругу самых близких своих друзей, способна была надорвать мужество и не такого человека, как Модильяни. А он был слаб, со слабым здоровьем, с дурными наклонностями и самолюбием, которое не позволяло ему все это теплеть.

Жанна Эбютерн. 1919

Частное собрание

Удивительно ли, что последние два года его жизни превратились в какую-то долгую, затяжную и мучительную агонию, которую, казалось, уже ничто не может прервать. Он двигался к собственной гибели с тем безрассудством, вызовом и с той фатальной решимостью, с какими иные мученики-герои всходят на эшафот. Трудно читать воспоминания видевших его в те страшные годы людей: столько в них неприкрытого ужаса и какой– то непоправимой обреченности Модильяни.

Вот что, скажем, вспоминал его приятель Морис Вламинк: «Зимним утром 1917 года, стоя посреди мостовой у перекрестка бульваров Распай и Мопарнас, Модильяни презрительно разглядывал проносящиеся мимо такси, словно генерал на больших маневрах. Ледяной ветер так и пронизывал. Заметив меня, он подошел и сказал совершенно просто, как о чем-то, не имеющим для него сейчас ни малейшего значения: “Я тебе продам свое пальто. Оно мне велико, а тебе будет в самый раз”[¹ Виленкин В.Я. Амедео Модильяни. С. 209.].

Он пил, нередко буйствовал, хулиганил, его избегали, с ним боялись встречаться. Единственной радостью, которой одарила его жизнь в те последние годы, была тихая, милая девушка Жанна Эбютерн, с которой он познакомился в Академии Коларосси. Она стала последней его сильной привязанностью и любовью.

Жанна была женственна и скромна и как-то сразу, безоглядно, с детской чистотой доверилась Модильяни, разгадав в нем и огромный талант, и страдающее, оскорбленное сердце. Она горела тихой свечкой рядом с ним всю свою недолгую жизнь, ничего не требуя для себя и не пытаясь ничего изменить.

Модильяни кашлял, его стародавний туберкулез угрожающе рос, требуя лечения и каких-то безотлагательных мер, но все попытки ему помочь упирались в его упорное нежелание что-то делать и что-то менять. Когда в марте 1918 года выяснилось, что Жанна беременна, Зборовский решил их обоих отправить в Ниццу, на юг. Поехали туда всей компанией – Жанна, Модильяни, Зборовские и жаннина мать для поддержки. Но настоящей жизни не вышло и там. Модильяни по-прежнему пил, оставляя Жанну одну, переезжая с места на место и предпочитая сидеть по ночам в кабаках.

Впрочем, он успевал хорошо и много работать. И снова у него были лица, лица и портреты совершенно безвестных людей. Прекрасный, очень красивый по краскам, с какой-то ленивой кошачьей грацией портрет зуава (1918), Человек с трубкой (1918), трогательный и мечтательный Маленький крестьянин (около 1918), как будто зардевшаяся от смущения Молодая служанка (1919) и молодые матери с детьми на коленях: Сидящая женщина с ребенком (1919) и так называемая Цыганка с ребенком (1919).

И среди всех портретов обязательно Жанна. Сколько раз он писал ее за их недолгую совместную жизнь: Жанна в шляпе (Портрет женщины в шляпе, 1917), Жанна в белой рубашке, 1918), Жанна с длинными волосами {Портрет Жанны Эбютерн, 1919). Но, быть может, лучшие ее два портрета – это те, где она сидит просто на стуле, в скромном свитере и с волосами, строго убранными в пучок {Жанна Эбютерн, 1918; Жанна Эбютерн в желтом свитере, 1918– 1919). Редкая гармония, покой, тишина, плавные, мягкие линии, словно стекающие с ее умиротворенной фигуры, есть в этих портретах и что-то от старых русских икон – в мягком наклоне головы, в характерной позе, в условном рисунке, а главное – в ощущении целомудрия и не замутненной ничем чистоты. И как жаль, что этот покой и гармония сохранялись у Модильяни только в картинах как ностальгия о чем-то невозвратно ушедшем...

Жанна родила дочку 29 ноября 1918 года, которую тоже назвали Жанной, а 31 мая 1919 года Модильяни вернулся в Париж. Жанна была снова беременна, вместе они поселились в прежней своей мастерской на улице де ля Гранд Шомьер. В августе Зборовскому удалось выставить и продать несколько его картин в Лондоне и добиться восторженных откликов в лондонской прессе. Но это уже ничего не могло изменить.

Болезнь его прогрессировала, он страшно пил с ожесточением человека, приговоренного к смертной казни, и теперь его шатающуюся фигуру часто можно было видеть на промерзлых парижских бульварах.

«Однажды Инденбаум увидал его ночью на скамейке где-то поблизости от Монпарнаса. Он сидел, опершись на спинку скамьи, вцепившись в нее рукой, чтобы не качаться. Инденбаум к нему подошел; Модильяни, как будто разглядев его сквозь туман, показал рукой в ту сторону, где пересекаются бульвары Монпарнас и Распай, и сказал каким-то тяжелым голосом, в котором слышалось безнадежное презрение: “Ах, этот «Дом»!.. Эта «Ротонда!»... Как мне все ненавистно!..”» [¹ Виленкин В.Я. Амедео Модильяни. С. 243.]

«Иногда он чувствовал близость смерти. Как-то вечером он преодолел подъем на Монмартр, чтобы повидаться с Сюзанной Валадон, к которой питал почти сыновнюю привязанность. Он попросил выпить и, как рассказывают свидетели, плакал и напевал еврейскую религиозную песню. Возможно, это был кадиш, еврейская поминальная молитва, только ее и знали в неверующей семье Модильяни»[² Амедео Модильяни в воспоминаниях дочери и современников. С. 101.].

Конец его был ужасен. Как-то январской ночью он увязался за какой– то компанией. Было холодно, по улицам гулял стылый ветер. Приятели ушли, бросив его одного, а он так и остался лежать – на оледенелой скамейке.

На следующий день Кислинг и Ортис де Сарате обнаружили его «в постели в нетопленой ледяной мастерской. На постели рядом с ним сидела Жанна, на последнем месяце беременности, и писала его портрет. Везде валялись бутылки и банки из-под сардин»[³ Там же. С. 102.].

Умер он 24 января в больнице для бедных. Последними его словами были: «Милая Италия... Милая Италия...»

А на следующее утро его преданная, тихая Жанна выбросилась с шестого этажа родительского дома.

Теперь на их общей могиле на кладбище Пер-Лашез стоит надгробие, на котором написано:

АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ, художник.

Родился в Ливорно 12 июля 1884 года.

Умер в Париже 24 января 1920. Смерть настигла его на пороге славы.

И далее:

ЖАННА ЭБЮТЕРН. Родилась в Париже 6 апреля 1898.

Умерла в Париже 25 января 1920.

Верная спутница Амедео Модильяни,

Не захотевшая пережить разлуку с ним.

Указатель произведений Амедео Модильяни

Автопортрет. 1919-24

Анна Ахматова. 1911-19

Анна Зборовская в белой рубашке. 1919-36

Беатрис Хестингс. 1915-28

Блондинка Рене. 1916-33

Виолончелист. 1909 – 6

Голова молодой женщины. 1908 – 5

Голова. 1911-1912. Известняк – 13

Девочка в голубом. 1918-21

Девочка с косичками. 1918-25

Дерево и дома. 1918-1919 – 24

Еврейка. Около 1908 – 4

Жанна Эбютерн в желтом свитере. 1918-1919-42

Жанна Эбютерн. 1917-1918– 17

Жанна Эбютерн. 1918-41

Жанна Эбютерн. 1919-46

Женская голова. 1910 – 10

Женщина в желтом жакете (Амазонка). 1909 – 7

Зуав. 1918-34

Кариатида. 1912-1913. Известняк – 10

Кариатида. 1913-8

Кариатида. 1913-1914 – 11

Кариатида. 1914. Известняк – 12

Кариатида. Около 1912-6

Кариатида. Около 1912-1913-36

Красный бюст. 1913 – 13

Лежащая обнаженная («Большая ню»). Около 1919– 18-19

Лежащая обнаженная. 1917-22

Лолотта. 1916-28

Мадам Помпадур. 1913-8

Маленький крестьянин. Около 1918-40

Мальчик в голубой куртке. 1919-35

Мальчик-подмастерье. 1918-20

Молодая девушка. 1918-37

Молодая служанка. 1918-39

Мужчина с бородой. Около 1918-9

Невеста ижених. 1915-1916– 14

Нищий из Ливорно. 1909 – 9

Обнаженная в шляпе. 1907-1908 – 8

Обнаженная на диване (Альмаиза). 1917 – 36

Обнаженная на диване. Около 1909 – 7

Обнаженная на синей подушке. 1917-32

Обнаженная с ожерельем. 1917-33

Обнаженная с ожерельем. 1917-37

Обнаженная, положившая левую руку на лоб. 1917 – 28

Обнаженная, склонившаяся в сторону. 1909 – 13

Обнаженная. Около 1917-44

Пейзаж. 1919-20

Портрет Анны Зборовской. 1917-45

Портрет АнриЛорна. 1915 – 12

Портрет господина Барановского. 1918-43

Портрет девочки. 1917-44

Портрет Диего Риверы. 1914 – 15

Портрет Жака Кокто. 1916 – 17

Портрет Жака Липшица и его жены Берты. 1916 – 16

Портрет Жанны Эбютерн. 1917-24

Портрет Жанны Эбютерн. 1918-22

Портрет Жанны Эбютерн. 1919-25

Портрет Жанны Эбютерн. 1919 – 34

Портрет женщины в черном галстуке. 1917 – 23

Портрет женщины в шляпе (Жанна Эбютерн в большой шляпе). 1917-32

Портрет Леопольда Зборовского. 1918 – 16

Портрет Леопольда Зборовского. 1918-24

Портрет Леопольда Сюрважа. 1918-40

Портрет Люнии Чеховской. 1919-26

Портрет Люнии Чеховской. 1919-39

Портрет Макса Жакоба. 1916 – 15

Портрет Макса Жакоба. Около 1916-45

Портрет Марио Варвольи. 1919-1920 – 38

Портрет Моисея Кислинга. 1915 – 14

Портрет Поля Александра на зеленом фоне. 1909 – 5

Портрет Поля Гийома. 1916– 15

Портрет Франка Берти Хэвиланда. 1914-4

Портрет Хаима Сутина. 1915-35

Портрет Хаима Сутина. 1917-19

Портрет художника М. Кикоина.

Середина 1910-х– 14

Прекрасная торговка. 1918-38

Профиль акробатки. 1911 – 5

Рисунок – 11

Розовая кариатида (Одас). Около 1914 – 13

Рыжеволосая женщина в рубашке. 1918-27

Сидящая женщина с ребенком. 1919-40

Сидящая обнаженная на диване. 1917-23

Сидящая обнаженная с ожерельем. 1917 – 27

Сидящая обнаженная. 1916-26

Сидящая обнаженная. 1917-31

Сидящий мужчина, облокотившийся на стол. 1918-35

Спящая, раскинувшая руки. 1917 – 30-31

Страдающая обнаженная. 1908 – 10

Сын консьержа. 1918-25

Цветочница. 1917-42

Цыганка с ребенком. 1918-43

Человек с трубкой (Нотариус в Ницце). 1918-34

Эльвира. 1918-29

Эскиз к Портрету Бранкузи. Оборотная сторона картины

Виолончелист. 1909 – 9

Амедео Модильяни. Фотопортрет – 4

ISBN 5-7793-0993-0