Текст книги "Механическое пианино"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Дверь отворилась, и вошел шах в сопровождении Хашдрахра, Холъярда и доктора Нэда Доджа, управляющего Парком Протеуса.

– Ага! – сказал шах, осторожно трогая блестящую металлическую стену комнаты. – Ммммм!..

Эдгар протянул было им руку, но вся процессия прошла мимо, не заметив ее.

– Ну и поцелуйте меня в… – пробормотал он.

– Эээ?.. – сказал доктор Додж.

– Вы прекрасно слышали.

– Послушайте, Хэгстром, вы сейчас не в кабаке, – прошептал Додж. – Следите за своими словами; тут замешаны международные отношения.

– А ничего, если я пока что действительно уйду в кабак?

– Да что это с вами? Какая муха вас укусила?

– Этот малый приходит в мой дом и притом не желает пожать мне руку.

– У них в стране так принято.

– А в нашей стране как принято?

Додж отвернулся и гостеприимно улыбнулся шаху.

– Две спальни, гостиная с нишей для стола, ванная и кухня, – сказал он. – Это дом модель М-17. Излучающее отопление находится в полу. Мебель сконструирована после тщательнейшего изучения удобств и неудобств жильцов в масштабах всей страны. Дом, мебель и остальное оборудование продается в стандартной упаковке. Это очень упрощает планирование и производство для удовлетворения любых нужд населения.

– Лакки-ти, такару? – пропел шах, впервые пристально поглядев на Эдгара.

– Что он сказал?

– Он хочет знать, нравится ли вам пребывание здесь, – перевел Хашдрахр.

– Я думаю, конечно. Ничего, жить можно, я так считаю. Да.

– Очень миленький домик, – сказала Ванда.

– А теперь, если вы будете любезны пройти со мною в кухню, – сказал доктор Додж, оставляя Ванду и Эдгара позади, – вы увидите здесь радарное приспособление для приготовления пищи. Приготовление пищи производится при помощи токов высокой частоты, причем одинаково быстро можно готовить и на конфорках, и в духовке. Любое блюдо может быть изготовлено в течение всего нескольких секунд, и весь процесс великолепно поддается управлению. Можно, если захочется, испечь хлеб даже без корки.

– Простите, а зачем это может понадобиться – чем плоха корка на хлебе? – вежливо осведомился Хашдрахр.

– А это ультразвуковая мойка для посуды и для стирки белья, – сказал Додж. – Ультразвуковые волны, проходя сквозь воду, счищают грязь и жировые пятна с любой поверхности в течение считаных секунд. Закладываешь, вынимаешь – и все в порядке!

– А что тогда делает женщина? – спросил Хашдрахр.

– А она потом закладывает вещи или посуду вот в эту сушилку, которая в несколько секунд их сушит. Кроме того – и в этом-то и заключается, как я полагаю, самое хитрое, – с помощью вот этой озонной лампочки вещам придается тот тонкий аромат, который бывает у белья, высушенного на солнце и на чистом воздухе.

– А потом что? – спросил Хашдрахр.

– Она пропускает белье сквозь ту вот гладилку, которая в три минуты проделывает работу, на которую перед войной уходил целый час. Хлоп!

– А потом что она делает? – спросил Хашдрахр.

– А потом ее работа закончена.

– А потом что?

Доктор Додж заметно покраснел.

– Вы шутите?

– Нисколько, – сказал Хашдрахр. – Шаху хотелось бы знать, что заставляет эту женщину-такару…

– Что такое такару? – подозрительно спросила Ванда.

– Гражданин, – пояснил Холъярд.

– Да, – сказал Хашдрахр, странно улыбнувшись ей, – такару – это гражданин. Так вот, шаху хотелось бы знать, для чего ей приходится все это делать в такой спешке – одно за несколько секунд, другое за несколько секунд. Куда это она так торопится? Что, кроме этого, ей еще нужно делать столь срочно, что она не может тратить время на все эти вещи?

– Жить! – экспансивно пояснил доктор Додж. – Жить! Получать от жизни удовольствие. – Он рассмеялся и похлопал Хашдрахра по спине, как бы приглашая его приобщиться к духу веселья, царящему в этом доме среднего американца.

Однако это не произвело должного впечатления ни на Хашдрахра, ни на шаха.

– Понимаю, – холодно сказал переводчик. Он обратился к Ванде: – Значит, вы живете и получаете так много удовольствия от вашей жизни?

Ванда залилась румянцем и, уставившись глазами в пол, шевелила носком уголок ковра.

– О, телевизор, – пробормотала она. – Мы его очень много смотрим, правда, Эд? А еще много времени я провожу с детьми, с маленькой Долорес и Эдгаром-младшим. Вот так вот. Разные дела.

– Где сейчас находятся дети? – осведомился Хашдрахр.

– У Глоков, у наших соседей. Я думаю, они смотрят там телевизор.

– Не желаете ли осмотреть ультразвуковую мойку в действии? – спросил доктор Додж. – Просто на ваших глазах – хлоп! – и готово. Смывает пятна от яиц, губной помады, кровь…

– В ней опять перегорел трансформатор, – сказал Эдгар, – и мойка не действует. Ванда уже с месяц, как стирает в лохани, пока мы не получим новый трансформатор.

– О, я совсем не против, – сказала Ванда. – На самом деле. Я ведь люблю стирать. А это приносит облегчение. Дает возможность поразмяться. Нет, я совсем не против. Можно хоть чем-то заняться.

Тишину, которая воцарилась после ее слов, Холъярд нарушил, предложив покинуть дом этих милых людей и посмотреть центральный павильон для развлечений, который находится на этой же улице.

– Если мы поторопимся, – сказал доктор Додж, – то мы, возможно, еще успеем полюбоваться на боксеров в весе пера.

Шах погладил радарную кухонную плиту, установку для глажения, мельком взглянул на экран телевизора, где пять человек усаживались вокруг стола и уже начинали о чем-то спорить.

– Брахоуна! – прокудахтал шах.

Хашдрахр кивнул:

– Брахоуна! Живите!

Когда они выходили, Холъярд как раз объяснял, что дом и все его оборудование, мебель и автомобиль оплачиваются регулярными взносами, снимаемыми со счета Эдгара, открытого ему КРР, а также пополняемого поступлениями по комбинированной страховке здоровья, жизни, старости, а также что оборудование и мебель время от времени заменяются новыми, более современными моделями, после того как Эдгар, а вернее, счетные машины завершают оплату старых.

– Он на все сто процентов застрахован от всяких жизненных случайностей, – говорил Холъярд. – Его жизненный уровень постоянно возрастает, и он сам, а вместе с ним и вся страна не стоят перед угрозой столь опасных в прежние времена подъемов и падений экономики благодаря введению счетно-платежных машин, которые регулируют спрос и предложение. Раньше бывало так, что он мог купить что-то, повинуясь просто импульсу, купить, не сообразуясь с логикой и расчетом, и вся промышленность вынуждена была ломать голову над тем, что ему взбредет на ум купить в следующий раз. Да что там, помню, когда я был еще маленьким мальчиком, у нас был сумасшедший сосед, который все свои деньги ухлопал на покупку электрического органа – и это при том, что у него на кухне стояли старомодный ледник и керосинка!

Эдгар закрыл за ними дверь и прислонился к ней – к двери его дома, его крепости – модель М-17.

Ванда опустилась на диван.

– Мне кажется, все было очень мило, – сказала она. Она говорила это всегда, когда гость – Эми Глок, Глэдис Пелрайн, шах Братпура и вообще кто бы то ни было – оставлял их дом.

– Да, – сказал Эдгар.

И когда он посмотрел на Ванду, Ванду с ее доброй, добрейшей душой, которая никогда не сделала ничего такого, что могло бы его хоть чуточку обидеть, и чья любовь к нему была огромной, как весь окружающий мир, он почувствовал себя гадко и подло. Он нащупал пальцами в кармане три десятидолларовые бумажки – деньги, которые выдавались ему на руки – на сигареты, развлечения, маленькую роскошь, которую машины разрешали ему позволить себе. Этот крохотный атом экономики, который находился в полном его распоряжении, он намерен был израсходовать не на себя, не на Ванду и не на детей, а на Марион. Измученное сердце Эдгара было целиком на стороне этого сумасшедшего человека из рассказа Холъярда, человека, который купил себе электрический орган. Дорогую, непрактичную, чисто индивидуальную вещь, – зато не оплачиваемую машинами.

– А вот обман – это совсем иное дело.

– Ванда, – сказал Эдгар, – я очень плохой человек.

Она прекрасно знала, о чем он говорит. Ее это совсем не удивило.

– Нет, Эдгар, ты хороший, – печально сказала она. – Ты очень хороший человек. Я понимаю.

– Ты о Марион?

– Да. Она очень красивая и привлекательная. А я уже совсем не та, и, наверное, со мной очень скучно. – Она было заплакала, но ее добрая, добрейшая душа попыталась упрятать от него эти слезы. Ванда заторопилась на кухню, вытащила четыре полуфабрикатных обеда из холодильника и бросила их на плиту с радаром.

– Позови, пожалуйста, детей, Эдгар! – крикнула она тоненьким голосом. – Обед будет готов через двадцать восемь секунд.

Прокричав в сгущающиеся сумерки имена детей, Эдгар вернулся к Ванде.

– Послушай, Ван, здесь не в тебе дело. Как перед Богом говорю тебе – ты в этом не виновата. – Он попытался обнять ее сзади, но она выскользнула из его объятий и принялась переставлять что-то на плите, хотя переставлять там ничего не требовалось. Все делалось при помощи часового механизма.

Звякнул колокольчик, щелкнул часовой механизм, и гудение плиты прекратилось.

– Позови детей, пока не остыло, – сказала она.

– Они уже идут. – Эдгар опять попытался обнять ее, и на этот раз она позволила ему это. – Послушай, – нежно сказал он, – так уж устроен этот мир, Ван, – я и этот мир. В этом мире я ни на что не гожусь. Ни на что, кроме кррахов. Так же будет и с моими детьми. А человеку необходимо иногда взбрыкнуть, иначе и жить-то не захочется. А для такого тупицы, как я, единственное, что остается, – это дурные вещи. Нет, Ван, нехороший я человек, совсем нехороший!

– Да нет, это я ни на что не гожусь, – устало сказала Ванда. – Никому я не нужна. Ты или даже маленькая Долорес могли бы поддерживать в доме порядок и все остальное, это так легко теперь. А тут я еще так растолстела, что, кроме детей, меня никто и любить не станет. Мать у меня была толстой, и бабка тоже, я думаю, это просто у нас в крови; но они-то были нужны кому-то, они на что-то годились. Но тебе-то, Эд, я не нужна, и ничего ты поделать не можешь, раз ты разлюбил меня. И раз уж таким сотворил тебя Господь, как он сотворил всех мужчин, то сам-то ты здесь ничего не поделаешь. – Она посмотрела на него с любовью и жалостью. – Бедняга ты.

Долорес и Эдгар-младший влетели в комнату, а Эдгар и Ванда, немного успокоившись, рассказали ребятишкам про шаха.

Скоро и эта тема была исчерпана. За обедом только ребята болтали, и только они прикоснулись к еде.

– Кто-то из вас заболел? – спросил Эдгар-младший.

– Мама неважно себя чувствует. У нее болит голова, – сказал Эдгар.

– Да? Очень болит, мама?

– Нет, совсем немножко, – сказала Ванда. – Это пройдет.

– А как ты, папа? – сказал Эдгар-младший. – Ты сможешь играть сегодня в баскетбол в павильоне?

Эдгар не отводил взгляда от тарелки.

– Да я бы не прочь, – пробормотал он. – Но пообещал Джою сыграть с ним в шары сегодня вечером.

– Джою Принсу?

– Да, Джою Принсу.

– Почему, папа, – сказала Долорес, – мы ведь видели сегодня мистера Принса у Глоков, и он сказал, что собирается на баскетбол.

– Ничего подобного! – сердито сказал Эдгар-младший. – А ты помалкивай. Нечего соваться в разговор, если не понимаешь. Он ничего этого не говорил.

– Нет, говорил! – упрямо твердила Долорес. – Он сказал…

– Долорес, милая, – вмешалась Ванда, – я уверена, что ты не так поняла мистера Принса.

– Да, – сказал Эдгар-младший, – я точно помню, он сказал, что собирается идти играть в шары с папой. Сестренка все перепутала, мама. – Руки его дрожали, и он, неловко потянувшись, перевернул стакан с молоком. Они оба с отцом вскочили, пытаясь поймать стакан, пока он не скатился со стола. Младший Эдгар поймал стакан, и, когда его глаза встретились с глазами старшего Эдгара, тот увидел, что они полны ненависти.

– Мне кажется, я сегодня чересчур устал для игры в шары, – сказал Эдгар. – Думаю, что сегодня я лучше останусь и посмотрю с мамой телевизор.

– Нечего из-за меня отказываться от развлечений, – сказала Ванда. – Я прекрасно посижу дома одна.

Раздался резкий стук в оконное стекло, и Хэгстромы, выглянув, увидели шаха Братпура, который своими унизанными перстнями пальцами стучал по стеклу. Он только что вернулся из павильона к своему лимузину перед домом Хэгстромов модели М-17.

– Брахоуна! – весело выкрикнул шах. Он помахал рукой. – Брахоуна, такару.

– Живите! – перевел Хашдрахр.

XVIII

Наступила среда. Пол рано утром подъехал к своей ферме и подробно проинструктировал мистера Хэйкокса. Мистер же Хэйкокс в ответ заявил, что он ему не служанка.

Однако Пол в ответ на это дал понять мистеру Хэйкоксу, что тот будет делать все, что ему велено, или уберется отсюда, и еще раз потребовал, чтобы работа была сделана должным образом. Это было важно для Пола, потому что для постепенного перевоплощения Аниты все должно было быть в идеальном порядке.

– Вы, наверное, воображаете, что за свои деньги можете купить кого угодно, а он будет для вас делать все, что вам заблагорассудится, черт побери, – сказал мистер Хэйкокс. – Ну что же, на этот раз вы ошиблись, доктор. Вы можете взять свой докторский диплом и…

– Я совсем не собираюсь выгонять вас.

– Вот и не выгоняйте!

– В последний раз говорю вам, если вы не сделаете мне это одолжение…

– Почему же вы это сразу не сказали?

– Чего не сказал?

– «Сделайте мне одолжение».

– Ну хорошо, сделайте мне одолжение…

– В качестве одолжения и только на этот раз, – сказал мистер Хэйкокс. – Я, конечно, не служанка, но я умею быть хорошим другом.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Днем Анита позвонила Полу и спросила, что ей следует надеть.

– Что-нибудь старое.

– Деревенская вечеринка?

– Не совсем так, но что-то вроде этого. Оденься как для сельской вечеринки.

– Пол, сейчас, когда поездка на Лужок уже на носу, не думаешь ли ты, что нам следовало бы воздержаться от таких вещей?

– Лужок не похороны.

– Но может стать ими, Пол.

– Давай на сегодняшний вечер забудем о Лужке. Сегодня должны быть только Пол и Анита, а все остальные пусть катятся ко всем чертям.

– Это очень легко сказать, Пол. Это, конечно, очень здорово и вообще, но…

– Но что? – спросил он уже с раздражением.

– Ну, я не знаю; мне не хочется быть назойливой, но мне кажется, что ты слишком легкомысленно относишься к Лужку и к своей должности капитана Команды Синих.

– А что же мне, по-твоему, следовало бы делать?

– Неужели тебе не нужно было бы потренироваться или еще что-нибудь? Я хочу сказать, что тебе следовало бы побольше спать и соблюдать правильную диету и немного побегать после работы. А может, и количество сигарет сократить, как ты думаешь?

– Что?

– Ты должен быть в форме, если хочешь, чтобы Команда Синих выиграла.

Пол рассмеялся.

– Послушай, Пол, тут совсем не над чем смеяться. Шеферд говорит, что он видел, как создавались и рушились карьеры в зависимости от того, как люди вели себя, будучи капитанами команд на Лужке. Шеферд совсем бросил курить.

– Можешь передать ему, что для быстроты реакции я принялся за гашиш. Тогда мяч, брошенный им, будет выглядеть как детский воздушный шарик над столом в гостиной. Сегодня же вечером мы отправляемся на прогулку.

– Хорошо, – печально сказала она. – Хорошо.

– Я люблю тебя, Анита.

– Я люблю тебя, Пол.

И к тому времени, как он приехал домой, Анита была уже готова. Теперь это была не владетельная синьора, а аккуратная, игривая, как котенок, девушка в хлопчатобумажных брюках, закатанных выше колен. Она надела рубашку Пола, белые тапочки, красный платок был повязан вокруг шеи.

– Так хорошо?

– Отлично.

– Пол, я никак не пойму, что это будет. Я позвонила в Кантри-Клуб, но они ничего не знают о деревенских вечеринках. Ничего мне не сказали также и в клубах Олбани, Трои и Скенектеди.

Пол знал, что Анита терпеть не может всякие неожиданности и всегда хочет все знать заранее.

– Это частная вечеринка, – сказал Пол. – Только для нас двоих. Сама увидишь, когда придет время.

– Я хочу знать сейчас.

– Где наш юбилейный мартини?

Столик, на котором кувшин со стаканами обычно дожидался его прихода, был пуст.

– Я ввела сухой закон для тебя до самого возвращения с Лужка.

– Не выдумывай! Все там будут пить в течение двух недель.

– Но только не капитаны. Шеферд говорит, капитаны не могут позволить себе пить.

– Это и доказывает, как он во всем этом разбирается. Выпивка там бесплатная.

Пол приготовил себе мартини и выпил больше обычного, а потом переоделся в плотный хлопчатобумажный костюм, купленный им сегодня вечером в Усадьбе. Его огорчало, что Анита вовсе не радуется атмосфере таинственности, созданной им.

Вместо счастливого нетерпения она вдруг стала проявлять подозрительность.

– Готова? – весело осведомился он.

– Я полагаю, да.

Они молча зашагали к гаражу. Широким жестом Пол распахнул дверцу автомашины.

– О Пол, только не в старую машину.

– На это есть причины.

– Нет таких причин, которые заставили бы меня усесться в этот рыдван.

– Анита, прошу тебя, ты очень скоро увидишь, почему мы поедем именно в нем.

Она вошла и уселась на краешек сиденья, пытаясь, насколько это возможно, не соприкасаться с машиной.

– Честное слово, Анита! Именно так нужно!

Они ехали как чужие. На длинном подъеме у дорожки для гольфа она все же чуть выпрямилась. В лучах фар показался бледный волосатый человек в зеленых шортах, зеленых носках и зеленой рубашке, поперек которой было написано слово «Капитан». Человек этот рысцой трусил по обочине дороги, приостанавливаясь только для того, чтобы сделать какой-то пируэт или провести бой с тенью, и тут же снова возобновлял свой бег.

Пол оглушил Шеферда клаксоном и обрадовался, увидев, как тот споткнулся на выбоине, уступая им дорогу.

Анита приспустила стекло и выкрикнула слова приветствия.

Капитан Команды Зеленых помахал рукой, лицо его было искажено от напряжения.

Пол нажал педаль до отказа, и машина выпустила облако перегоревшего масла и углекислого газа.

– У этого человека большие возможности. Он далеко пойдет, – сказала Анита.

– От него так и несет ханжеством и тухлятиной, – сказал Пол.

Они проезжали мимо оборонительных сооружений, возведенных вокруг Заводов Илиум, и один из охранников, узнав машину Пола, дружески помахал со своей вышки автоматом калибра 50.

Анита, которая становилась все более беспокойной, сделала движение, как будто собираясь ухватиться за руль.

– Пол, куда это ты направляешься? Ты что, с ума сошел?

Он отвел ее руку, улыбнулся и направил машину через мост в Усадьбу.

Мост опять был забит кррахами, которые малевали желтые линии на асфальте, разграничивающие полосы движения. Пол поглядел на часы. Оставалось всего десять минут до так называемого шабаша. Пол подумал, уж не Бад ли Колхаун придумал эту работу. Большинство проектов КРР воспринималось, по крайней мере Полом, иронически. Мост, приспособленный для движения в четыре полосы, до войны был постоянно забит автомобилями рабочих, которые ездили на завод и с завода. Тогда этих четырех полос никак не хватало, и водителям приходилось, чтобы избежать столкновений, строго придерживаться своей полосы. Теперь же в любое время дня водитель спокойно мог выделывать зигзаги от одной стороны моста до другой, и у него был, возможно, всего один шанс на тысячу столкнуться с другим автомобилем.

Пол остановил машину. Три человека наносили линии, двенадцать занимались регулировкой движения, а еще двенадцать отдыхали. Они медленно расступились.

– Эй, друг, у тебя разбита фара.

– Спасибо, – сказал Пол.

Анита передвинулась на сиденье, поближе к нему, и он заметил, что она застыла от испуга.

– Пол, это ужасно. Отвези меня домой.

Пол терпеливо улыбнулся и въехал в Усадьбу. Пожарный насос у въезда на мост перед салуном работал на полный ход, и Полу снова пришлось отъехать почти на квартал, чтобы поставить машину. Тот же самый перемазанный мальчишка развлекал толпу своими бумажными лодочками. Прислонившись к дому и нервно покуривая сигарету, стоял оборванный старик, который показался Полу знакомым. И тут только Пол понял, что этот человек – Люк Люббок, неутомимый глава процессий, пребывающий сейчас в забвении, в ожидании начала новой процессии или митинга. Со смутной надеждой Пол огляделся в поисках Лэшера и Финнерти, но никого из них не увидел. Очень возможно, что они сидят сейчас в полумраке кабинки салуна, соглашаясь во всем друг с другом.

– Пол, это и есть твое представление о шутках? Прошу тебя, отвези меня домой.

– Никто не обидит тебя, Анита. Все эти люди твои американские сограждане.

– Я не намерена спускаться сюда и валяться с ними в грязи только потому, что они родились в той же части света, что и я.

Пол ожидал, что она именно так будет реагировать, и поэтому терпеливо отнесся к ее словам. Из всех людей, живущих на северной стороне реки, Анита была единственная, чье презрение к обитателям Усадьбы сочеталось с активной ненавистью. И она была единственной женой на северном берегу, которая никогда не посещала колледжа. Обычным отношением в Кантри-Клубе к жителям Усадьбы было пренебрежение, это, конечно, правда, но пренебрежение с примесью любви и некоторого интереса, похожее на то чувство, которое испытываешь по отношению к зверькам в лесу и в поле. Анита же жителей Усадьбы ненавидела.

Если бы Полу захотелось когда-нибудь проявить по отношению к ней исключительную жестокость, он знал: самое жестокое, что он бы мог сделать, – это объяснить ей, почему она ненавидит их такой лютой ненавистью: если бы он на ней не женился, она жила бы именно здесь, была бы одной из них.

– Мы не станем выходить из машины, – сказал Пол. – Мы просто посидим и понаблюдаем несколько минут. А потом опять поедем.

– Что мы понаблюдаем?

– Все то, что здесь можно увидеть. Людей, рисующих эти линии, человека с брандспойтом, людей, которые на него смотрят, маленького мальчишку, который пускает лодки, старика у салуна. Просто смотри, что творится вокруг. Здесь можно увидеть очень многое.

Она не стала наблюдать за тем, что творилось вокруг, а только съежилась на сиденье и уставилась на свои руки.

Пол догадался, о чем она думает, – она думает, что по каким-то непонятным ей причинам он решил унизить ее, напомнив ей о ее происхождении. Если бы действительно таковы были его намерения, ему бы это полностью удалось: ее ядовитая злоба улетучилась. Анита умолкла и старалась казаться как можно меньше.

– Знаешь, зачем я привез тебя сюда?

– Нет. – Теперь она говорила шепотом. – Но я хочу домой, Пол. Пожалуйста, а?

– Анита, я привез тебя сюда потому, что уже давно пора нам совершенно по-новому смотреть на все происходящее, и это касается не только нас самих, но и наших связей с обществом в целом.

Ему не понравилось, как звучали эти слова – сентиментально и напыщенно. И они не произвели никакого впечатления на Аниту.

Он снова попытался пояснить свою мысль:

– Ради того, чтобы получить то, чем мы, Анита, владеем, мы фактически выманили у этих людей все, что для них было самым дорогим на земле, – сознание, что они кому-то нужны и полезны, а это и есть основа самоуважения.

Получилось ничуть не лучше. Все это никак не доходило до Аниты. Она, по-видимому, все еще была уверена, что он за что-то ее наказывает.

Он попытался еще раз:

– Дорогая, когда я смотрю на то, чем владеем мы, и на то, чем обладают эти люди, я чувствую себя лошадиной задницей.

Проблеск понимания появился в глазах Аниты. Хотя и нерешительно, но она все же несколько приободрилась.

– Значит, ты на меня не злишься?

– Господи, конечно, нет. С чего бы это мне на тебя злиться?

– Не знаю. Я подумала, что, может, я была слишком назойливой или, может, ты подумал, что между мной и Шефердом что-то есть.

Это последнее предположение – предположение о том, что он может испытывать беспокойство из-за Шеферда, – окончательно сбило Пола с выбранного им ранее пути перевоспитания Аниты. Упоминание о том, что он может ревновать к капитану Зеленых, было настолько несуразным, что только это привлекло его внимание.

– Я начну ревновать тебя к Шеферду тогда, когда ты примешься ревновать меня к Катарине Финч, – рассмеялся он.

К его крайнему изумлению, Анита всерьез отнеслась к этим словам.

– Не может быть!

– Чего это не может быть?

– Что я должна ревновать тебя к Катарине Финч. К этой коротышке…

– Погоди минутку! – Разговор становился все более резким. – Я просто хочу сказать, что предположение относительно тебя и Шеферда столь же абсурдно, как и то, что между мною и Катариной может что-то происходить.

Она все еще продолжала обороняться и, по-видимому, не уловила смысла приведенной им параллели. И тут же перешла в наступление.

– Что ж, Шеферд наверняка представляет из себя более привлекательного мужчину, чем Катарина – женщину.

– Я не спорю, – в отчаянии сказал Пол. – Пойми, между мною и Катариной ничего нет, точно так же, как между тобой и Шефердом. Я просто хотел сказать, насколько бессмысленно было бы для каждого из нас подозревать в чем-либо другого.

– Ты считаешь меня неинтересной?

– Я считаю, что ты страшно интересна. И ты это знаешь. – Говорил он теперь громко и, выглянув на улицу, увидел, что за ними – за людьми, которые собирались быть наблюдателями, – наблюдают посторонние. Бумажный кораблик мчался по быстринам, не привлекая внимания. – Мы приехали сюда не затем, чтобы обвинять друг друга в неверности, – понизил он голос до хриплого шепота.

– А зачем мы сюда приехали?

– Я уже сказал тебе: чтобы нам обоим легче было увидеть мир таким, каков он есть, а не таким, каким он выглядит с нашего берега реки. Чтобы увидеть, что наш образ жизни принес остальным.

Теперь, перейдя в наступление и смутив Пола, а также удостоверившись наконец, что ее не ругают и не подвергают наказанию, Анита почувствовала себя хозяйкой положения.

– В моем представлении все они тут выглядят довольно сытыми.

– Но ведь люди, подобные моему отцу, подобные Кронеру, Бэйеру или Шеферду, подобные нам с тобой, лишили их духовных ценностей.

– Видно, не слишком-то много было у них этих ценностей, иначе они не оказались бы здесь.

Это окончательно взбесило Пола. Тонкий механизм, который удерживал его от того, чтобы причинить ей боль, отказал.

– Но ведь если бы не случайность, тут именно и было бы твое место.

– Пол! – Она разразилась слезами. – Это нечестно, – сказала она убитым голосом. – Это совсем нечестно. Не знаю, зачем тебе это понадобилось.

– Плакать тоже нечестно.

– Жестокий ты, вот ты какой, – просто жестокий. Если ты хотел причинить мне боль, то можешь себя поздравить – тебе это прекрасно удалось. – Она шмыгнула носом. – Должно же было быть во мне нечто такое, чего не было у этих людей, иначе бы ты не женился на мне.

– Олигоменорея, – сказал он.

Она недоуменно заморгала.

– Это что такое?

– Олигоменорея – это то, что было у тебя и чего у других не было. А означает это – задержка менструаций.

– И как это ты умудрился заучить такое слово?

– Я нашел его в словаре через месяц после нашей женитьбы, и оно как-то запало мне в голову.

– О! – Анита густо покраснела. – Ты сказал уже достаточно, вполне достаточно, – с горечью произнесла она. – Если ты не повезешь меня домой, я пойду пешком.

С каким-то дикарским наслаждением вслушиваясь в скрежет шестерен коробки скоростей, Пол помчался обратно через мост на северный берег реки.

Когда они достигли середины моста, он все еще был разгорячен и взволнован стычкой с Анитой. Когда же они добрались до охраняемого автоматами пространства подле Илиумских заводов, разум и угрызения совести взяли в нем верх.

Это его столкновение с Анитой было совершенно неожиданным. И никогда они не вкладывали в свои распри столько желчи. И что самое удивительное, Пол на этот раз был нападающей стороной, а Анита чуть ли не жертвой. Смущенно пытался он восстановить в памяти ход событий, которые привели к этой стычке. Но не смог.

И до чего же бесполезной и ненужной была эта борьба! Под горячую руку, под влиянием момента он наговорил ей таких вещей, которые, несомненно, должны были причинить ей боль, а это в свою очередь могло заставить ее возненавидеть его. А ему вовсе этого не хотелось. Ей-богу, он совсем не хотел этого. И надо же было, чтобы он довел ее до такого состояния именно в тот момент, когда намеревался посвятить ее в свои планы.

Сейчас они проезжали мимо дорожки для гольфа. Через несколько минут они будут дома.

– Анита…

Вместо ответа она включила радио и нетерпеливо вертела тумблер, ожидая музыки, по-видимому, для того, чтобы заглушить его слова. Радиоприемник не работал уже многие годы.

– Анита, послушай. Я люблю тебя больше всех на свете. Ей-богу, я страшно сожалею о том, что мы наговорили друг другу.

– Я не сказала ничего похожего на то, что ты сказал мне.

– Из-за этого я готов просто отрезать себе язык.

– Только не пользуйся нашими чистыми кухонными ножами.

– Получилось все очень глупо.

– Ну что ж, наверно, я глупа. Ты проехал наши ворота.

– Я знаю. У меня есть для тебя сюрприз. Ты увидишь, как сильно я тебя люблю и насколько глупой была наша стычка.

– Спасибо, на сегодня с меня уже довольно сюрпризов. Поверни, пожалуйста, машину. Я совершенно измоталась.

– Этот сюрприз стоит восемь тысяч, Анита. Ты все еще настаиваешь на том, чтобы я повернул?

– Ты думаешь, что меня можно купить? – сердито проговорила она, однако выражение ее лица смягчилось в ответ на вопросы, которые она сама задавала себе: «Что же это может быть? Неужели? Целых восемь тысяч долларов».

Пол немного успокоился и, откинувшись на сиденье, наслаждался ездой.

– Твое место не в Усадьбе, милая.

– А черт его знает – может, именно там.

– Нет, нет. В тебе есть что-то, чего никакие проверки и никакие машины обнаружить не в состоянии: у тебя художественная натура. И это одна из трагедий нашего времени – то, что машины не могут определить именно это качество, понять его, развить и проявить к нему сочувствие.

– Это именно так, – грустно сказала Анита. – Это так, так.

– Я люблю тебя, Анита.

– Я люблю тебя, Пол.

– Погляди! Олень! – Пол включил дальний свет фар, чтобы осветить животное, и разглядел капитана Команды Зеленых, все еще трусившего рысцой, однако теперь уже окончательно выбившегося из сил. Ноги Шеферда передвигались слабо и нерегулярно, а тапочки мокро хлюпали по мостовой. В глазах его не отразилось ничего: он их не узнал и бессмысленно продолжал плестись вперед.

– С каждым шагом он забивает гвоздь в крышку моего гроба, – проговорил Пол, прикуривая новую сигарету от предыдущей.

Через десять минут он остановил машину и, обойдя вокруг, открыл дверцу Аниты и нежно предложил ей руку.

– Язычок щеколды на месте, дорогая, и открывает нам новую и более счастливую жизнь.

– Что это означает?

– Увидишь. – Он подвел ее по темной дорожке, как по тоннелю, стены и своды которого составляли кусты сирени, к двери низкого маленького дома. Он взял руку Аниты и положил ее на язычок щеколды. – Нажми.