Текст книги "Они учились в Ленинграде"

Автор книги: Ксения Ползикова-Рубец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Новогодние елки

3 января 1942 года

Вчера с 8 часов утра дежурила в школе. Увы, и там нет электричества. Комнату освещает коптилочка, сделанная из чернильницы. Очень холодно, так как окна забиты фанерой.

Нужно было распределить среди детей, не учащихся в школах, четыреста платных, пятирублевых, билетов на елку.

Дети и взрослые шли за ними непрерывным потоком, и билетов на всех желающих не хватило. Отказ в билете вызывал тихое и глубокое огорчение у одних и резкий протест у других.

Весь день завуч школы и одна из молодых учительниц делают из бумаги пакетики для сладостей. Пробую им помочь, но быстро сдаю: пальцы не гнутся от стужи.

Директор школы носит ящики и мешки со сладостями. Всё это запирается в его кабинете. Развешивать будет комиссия. Каждый пакетик должен весить двести пятьдесят граммов; в нем печенье, курага и конфетка «чайка». Сладости будут выдаваться завтра на елке. Младшим детям в школе будет устроен праздничный обед, а старшие пойдут на елку в театр; там будет спектакль и обед. Сладкое получат только младшие.

Прощаясь с детьми 31 декабря старого года, я сказала:

– Желаю вам радостей и успехов в 1942 году. В московской Руси в день Нового года люди дарили друг другу яблоки. Но вас так много, что я всё равно не смогла бы вас всех одарить яблоками. Сейчас и подавно мне этого не сделать. Но я жду от вас новогоднего подарка…

На меня поднимаются изумленные глаза.

– Да, подарок… описания новогодних елок.

Дети улыбаются. Миша острит:

– Это много дороже яблок. До Петра Новый год праздновался 1 сентября, когда яблоки были дешевы. А сейчас нужно писать при коптилке.

– Тем ценнее подарок, – говорю я.

7 января 1942 года

Моя шутка о подарке имела неожиданные результаты. Несколько человек из 6-го класса «подарили» мне свое описание елок.

Все детские работы написаны чернилами очень тщательно. При свете коптилки читаю эти записи Тане. Аня, худенькая светловолосая и очень ласковая девочка, пишет в своем дневнике:

«Когда мы узнали, что в школе будет елка, мы очень обрадовались. Елка в осажденном городе!.. Трудно даже поверить. Всем хотелось быть «младшими», чтобы получить пакетик сладостей.

2 января, в день елки, мы вымылись и надели платья получше. Но снимать пальто в школе не пришлось: было очень холодно.

Посредине зала высилась огромная пушистая елка, очень нарядно украшенная, но не освещенная, так как электричества уже не было. Но, говоря правду, ребята мало интересовались елкой: все ждали подарков и спрашивали: «Скоро ли обед?»

Наконец нам велели строиться парами, чтобы идти в столовую. После того как мы уселись, учителя взяли наши талончики и принесли каждому по сто граммов хлеба. Учителя подавали нам весь обед: суп, мясной биточек и ложки три белой лапши, а на третье очень вкусное желе, и в нем по две ягодки черешни. Обед нас привел в восторг, но многие ребята говорили: «Вот если бы дали четыре таких обеда!»

После обеда Антонина Васильевна раздавала подарки.

Мы расходились, прижимая свои сокровища к груди.

Дома мы всей семьей сели пить чай. На столе горела коптилка, но сладости, полученные мной на елке, и самовар делали вечер праздничным. «Как хорошо, что нам устроили этот праздник! Стало бодрее и веселее на душе».

Аля была на елке старших в Малом оперном театре. Шел «Овод». Играли актеры театра имени Ленинского комсомола.

«6 января 1942 года. Сегодня была елка, и какая великолепная! Правда, я почти не слушала пьесы: всё думала об обеде.

Обед был замечательный. Все жадно ели суп-лапшу, кашу, хлеб и желе и были очень довольны. Эта елка надолго останется в памяти. Она показала, что в такое тяжелое время, когда продовольствие в город почти не поступает, сумели сделать праздничный обед для школьников».

Я кончила читать. Таня смотрит в огонь печурки и задумчиво говорит;

– «Блокадные» ученики будут вам ближе, чем были мы. Вы им многое помогаете пережить.

– А они – мне. Школа требует от нас подтянутости, а это заставляет нас держать себя в руках.

Заинтересовал меня еще дневник Кати с рассказом о елке.

На листочке аккуратно выведено: «Елка на корабле», и нарисован силуэт корабля.

«31 декабря около шести часов вечера мой папа – моряк – позвонил маме на работу и от имени командования пригласил нас на елку на военный корабль.

В половине девятого мы вышли из дому. На улице тьма кромешная.

В темных переулках мы плохо разбирались, а прохожих здесь уже было мало. Нам показалось, что мы сбились с пути. Но вдруг я увидела мост; мы часто по нему ходили к папиному кораблю. Тут мы пошли бодрее и увереннее. Навстречу нам показался прохожий. Ярким электрическим фонарем он освещал встречных. Осветил он и нас и воскликнул: «Вот и вы!» Это был краснофлотец, посланный папой нам навстречу. С ним мы пошли быстрее и в 22 часа 45 минут уже были на борту судна.

Мы очень устали и были рады отдохнуть в папиной каюте. Папа не был уверен, допустят ли меня в кают-компанию, и предупредил, что, быть может, мне и пятилетней девочке одного из командиров придется сидеть в каюте.

Без 10 минут в 24 часа прошли в кают-компанию. Там белой скатертью был накрыт большой стол. В углу каюты стояла елка средней величины, но очень хорошо украшенная и ярко освещенная цветными электрическими фонариками.

Все сели к столу. Первый тост был за товарища Сталина. Все встали и аплодировали. Моя маленькая соседка громче всех, и с нею первой чокнулся командир корабля.

Ужин мне показался очень вкусным и сытным. Взрослым сладкого не давали, а мне и маленькой дочери командира дали грецких орехов.

Потом нас пригласили посмотреть фильм «Концерт фронту» и очень интересный киножурнал о боях на фронте По окончании фильма был подан сладкий горячий чай. В 6 часов утра мы двинулись пешком домой. Я была очень довольна, но мне целый день хотелось спать».

5 января 1942 года

Самое тяжелое для меня – полная тьма в комнате. С 31 декабря у нас вместо стекол в оконных рамах вставлена фанера. Чтобы ветер не дул в щели, мы еще завесили окно старыми одеялами и ковром.

Только радио и большие столовые часы дают нам представление о времени суток.

Но самую большую радость доставляет печурка-времянка. Она стоит у моей кровати, и благодаря ей в моем углу самый «теплый климат». Я сажусь на постель, вплотную к кровати придвигаю стол, а по другую его сторону в кресло садится моя приятельница. На ногах у нее валенки, на плечах теплый платок.

Тяготит отсутствие дела. Сегодня должны были возобновиться занятия в школе, но почему-то их начало отложено.

Вчера в почтовом ящике нашла повестку. Институт переливания крови просит меня явиться к заведующей донорским отделом. Повестка без марки, – значит, принес ее кто-то из сотрудников института. Почему меня вызывают? Я очень аккуратно раз в месяц являюсь на дачу крови и была сравнительно недавно. Очевидно, назначена экстренная дача крови. Быть может, прямо в больнице, непосредственно будут переливать кровь из моей вены больному?

Я волнуюсь и вместе радуюсь. Бани в городе не работают, а вымыться необходимо, и я моюсь в холодной комнате, поставив таз рядом с топящейся печуркой. Горячей воды не хватает, и приходится мыть лицо холодной водой; льдинкой я даже оцарапала щеку.

Сегодня была в институте и узнала, что мне назначен паек: двести граммов белого хлеба в день; на месяц – двести пятьдесят граммов масла, двести граммов сахара, триста граммов конфет, четыреста граммов мяса, сто пятьдесят граммов рыбы и четыре яйца.

Когда я эти богатства принесла домой, у моей приятельницы глаза раскрылись от изумления. Не сон ли это?

Но это не сон… На столе масло, сахар даже конфеты. Мы имеем всё необходимое для поддержания наших сил. О нас заботятся.

9 января 1942 года

В январе была учительская конференция. Утро снежное, морозное.

По пути обгоняю товарищей, идущих из дальних районов города.

На площади перед Театром оперы и балета имени С. М. Кирова встречаю знакомую учительницу Нину Владимировну. Едва узнала ее: в шапке-ушанке, втянув голову в плечи, сильно сгорбившись, идет она пешком с Петроградской стороны. У нее туберкулез, и ей очень труден такой дальний путь по занесенным снегом улицам в неуклюжих огромных валенках. Это, несомненно, одна из учительниц-героинь нашего города.

– Здравствуйте, Нина Владимировна! Я не думала вас сегодня встретить!

– Почему?

– Уж очень далеко вам идти!

– Вот тебе раз! Разве я не хожу ежедневно в школу на Крюков канал? Это немногим ближе. Только если хотите идти со мной, – сбавьте шагу: мне за вами не угнаться!

Нина Владимировна сильно похудела: глаза ввалились, и щеки запали. До войны она очень много внимания уделяла своему здоровью. Сейчас она о нем забыла и вечно озабочена тем, чтобы что-нибудь достать для других.

– Получайте подарок, – говорит она мне, вытаскивая из муфты два коробка спичек и маленькую баночку, превращенную в лампу-коптилочку. – Эта будет лучше, чем ваша пепельница с веревочным фитильком.

Мы обе смеемся. Нина Владимировна недавно была у меня, и мы весь вечер мучились с поминутно гаснувшей коптилкой.

Входим в помещение школы, где будет конференция. Нам интересно встретить товарищей, работающих в других школах, поделиться новостями об учителях, уехавших с детьми на «Большую землю».

В зале народу немного. Все в верхней одежде и головных уборах.

Среди собравшихся – бывший директор 232-и школы, старейший учитель нашего города, Тимофей Георгиевич. Он сильно похудел, но сохранил свой подтянутый вид: держится бодро, тщательно выбрит, аккуратно одет. Вся его семья в эвакуации, а он один остался в городе.

– Вы так и не уехали? – спрашивает он меня.

– Так же, как и вы, – говорю я.

Мы оба смотрим на одного знакомого учителя. Он стоит, прижавшись к холодной печке, точно пытаясь согреться. У него ужасный вид: заострившийся нос, глубоко запавшие глаза, страшные синие тени на лице. Казалось, его сейчас оставят последние силы.

– У него жена и дочь остались в оккупированном районе. Их судьба ему неизвестна, – говорит мне Тимофей Георгиевич.

За стенами зала тяжело ухают снаряды: идет обстрел.

На конференции замечательную речь произнес представитель партийной организации Гороно. Он говорил о долге учителей поддерживать бодрость в детях. Пусть это учителям нелегко. Ведь у многих личное горе и тревога за судьбу родных на фронте, но они должны быть опорой для детей. Он сказал, что в ближайшее время перед учительством встанет вопрос о вовлечении в школу всех детей нашего города.

После заседания мы спускаемся в подвал пообедать.

Суп получаем без вырезки талонов из продовольственных карточек.

Я забыла продовольственную карточку дома, и Тимофей Георгиевич отрезает от своей два талона и угощает меня вермишелью.

После обеда выходим на улицу целой группой. На Театральной площади обстрел так силен, что мы прячемся под арку ворот.

Тимофей Георгиевич говорит:

– Очевидно, в ближайшие дни начнутся занятия в школе. Но учителям будет тяжело: ведь многие очень ослабели.

– Больных освободим, а мы, здоровые, хотим скорее начать работу. Безделье еще тяжелей, – замечаю я.

– Ну, в добрый час! – отвечает он, пожимая мне руку.

10 января 1942 года

2 января, в день елки для младших, умер учитель физики Силаков. Умер он один, в физическом кабинете, куда его поместили потому, что эту комнату можно было отопить. С того дня, как его привезли из булочной, он уже не вставал. Товарищи приносили ему еду и топили печку в комнате. Умер он ночью. На столике у дивана, на котором он спал, лежал раскрытый блокнот с записями. Вот одна из них:

«9 декабря. Мой вес 56 кг. Никогда у меня не было такого веса! Говорят, что прибавят хлеба. Хорошо бы дотянуть! Отекает лицо. Не могу поднять вязанки дров.

… Трудно переносить голод. Пока что спасаюсь картофельной мукой (одна ложка в день)».

На днях я шла на кухню узнать, когда будет готов суп, но по ошибке попала в общежитие технических служащих и застыла на месте. Рядом с аккуратно застланной красным ситцевым одеялом кроватью, на полу стоял гроб.

Сообразила, что это кровать школьного столяра. Гроб он сделал для Силакова.

Страшно за детей, особенно за мальчиков; они оказываются слабее девочек.

А как справляются дети с тем горем, которое выпадает на их долю? Мы постоянно слышим: «У него умер отец», «мама ее совсем слабеет».

Смерть делает свое страшное дело.

Враги, очевидно, думают: «Это их сломит». Но они забывают, что горе утрат только растит месть за погибших.

Нет. Этого забыть нельзя!

Мы будем учиться и учиться

15 января 1942 года

Говорят, Наполеону, после взятия Шевардинского редута, сказали: «Русские в плен не сдаются.» Мне кажется, что Ленинград говорит сейчас эти слова всему миру.

Враг бессилен одолеть наш город, так как он – часть нашей огромной, могучей страны.

Сегодня возобновились занятия в 7 – 10-х классах.

В школу пришло семьдесят девять человек. Явилось и двенадцать человек из 6-го класса.

Ребята, зачем вы пришли? – спрашиваю я, как воспитательница класса. – Ведь занятия начнутся только для старших.

– А почему нам не заниматься? Смотрите, нас в классе больше, чем в девятом! Мы все, все хотим учиться! – решительно говорит Аня.

– Ребята, но я не могу изменить приказа Гороно; разрешено начать занятия только со старшими.

– Тогда мы сами будем просить Гороно, – заявляют мальчики.

В классах максимум пятнадцать-семнадцать человек. Лишь в 10-м классе – двадцать.

Мы сегодня вели занятия в трех наиболее светлых классных помещениях: в одном углу шел урок математики, в другом – литературы. Длительность урока – тридцать минут.

Обстановка более тяжелая, чем до каникул. Так холодно, что чернила в баночках промерзли до дна. Многие ученики принесли чернила из дому и, чтобы они не застыли, прячут бутылочки за пазуху.

Писать на доске мелом очень трудно: руки стынут даже в рукавицах и перчатках. Занятия провели по расписанию.

16 января 1942 года

На Исаакиевской площади меня догнала Аня.

– Мы были в Гороно. Заведующий разрешил нам заниматься, только сказал, что мы должны по-настоящему учиться, раз нам делают исключение.

– Ну и отлично, завтра начнем, – говорю я.

– Почему завтра? Ребята все придут сегодня, мы всех, кто вчера был, обошли.

Действительно, все двенадцать налицо в школе, и Аня уже выбрана организатором класса.

В перемену, которая, кстати сказать, начинается и кончается без звонка, а просто по часам учителей, Аня подходит ко мне:

– У нас только два урока. Нет немецкого. Вы не можете по книжке выучить с нами урок? Класс очень просит.

– Лучше я дам лишний урок истории, – предлагаю я.

– Нет, в декабре у нас по немецкому совсем не было уроков. Мы боимся отстать.

Я иду давать урок немецкого языка.

19 января 1942 года

Морозы необычайно сильны. Замерз водопровод, и хлебозаводы остались без воды. Воду туда носят вручную, и хлеб выпекается в очень небольшом количестве.

Умолкло радио. Вот это ужасно! Не знаешь, что происходит там, на фронте.

А в школе занятия идут…

Самый бодрый 6-й класс. Все двенадцать человек посещают уроки почти без пропусков. Если кто-нибудь пропускает день занятий, ребята идут узнать причину, и Аня на другой день мне сообщает:

– Ему не с кем было оставить больного братишку, но он обязательно будет ходить. – Или шепотом: – Валя слабеет, нельзя ли ему давать лишнюю тарелку супу?

Старшие очень тяжело переживают смерть близких, товарищей, учителей. Особенно тяжела была для них смерть Александра Марковича.

Входя в класс, я вижу хмурые лица и глаза, полные тоски.

Что делать? Как подбодрить детей, когда радио молчит и я ничего не знаю о том, что происходит на фронте?

И в эти дни мне рассказали чудесную легенду, полную глубокого смысла. Она родилась, несомненно, в Ленинграде. Я решила рассказать ее в классе.

– Ребята, у нас в Ленинграде недавно умер старик-художник. В его мастерской стоял леденящий холод, но в этой обстановке он работал стынущими от мороза пальцами и, работая, думал о нас. Среди его работ нашли необыкновенную вещь – небольшую медаль из воска. Я не знаю, что было изображено на ней, но на обороте ее была надпись: «Жил в Ленинграде в 1941–1942 годах». Говорят, старик мечтал, чтобы правительство утвердило проект его медали и чтобы по окончании войны ее получили все те, кто работал в Ленинграде эту зиму.

Мне хочется, чтобы школьники нашего города поняли, что героизм не только на фронте, под огнем неприятеля, и что каждый ленинградец вносит свою долю в борьбу города-героя.

– А тем, кто умер, ведь нельзя дать медали? – спрашивает Катя Леонова, у которой недавно умерли в один день мать и брат.

– Когда-нибудь в самом красивом месте города поставят памятник тем героям-ленинградцам, которые умирали, мечтая дожить до победы, – говорю я.

– Этот памятник будет и Александру Марковичу, – убежденно говорит Аня. Он был уже совсем слаб, а всё мечтал: «Мне бы только немножко протянуть, только бы дожить до нашей победы».

В классе тихо-тихо.

Так дети молчат, когда их что-нибудь трогает до глубины души. Некоторые девочки отворачиваются, мальчики сидят насупившись. Это дети, которые познали горе утрат.

– А мне папа пишет с фронта: «Учись, обязательно учись. Будешь гордиться, что учился в Ленинграде в эти тяжелые дни», – говорит Миша.

Он и Лена Егорова учатся прекрасно и сохранили звание отличников.

21 января 1942 года

В школе царит рабочее настроение, почти нет отказов отвечать урок. Если кто-нибудь говорит, что он не знает урока, то причина всегда серьезная. Тот, кто отказался, на следующем уроке непременно напоминает:

– Вы меня спросите, пожалуйста, я ведь в прошлый раз отказался.

Исчезли шпаргалки, никто не подсказывает. И вопросы дисциплины больше не тревожат учителей. В школе непривычно тихо. Ребята учатся по-настоящему; нет отметок «плохо», и почти нет «посредственно». Вот каково мужество детей!

24 января 1942 года

Прибавили хлеба: по рабочим карточкам пятьдесят граммов, служащим сто граммов, иждивенцам пятьдесят граммов. Служащим выдают по триста пятьдесят граммов крупы и сто пятьдесят граммов сахара. Весь день казался праздником. Это стало возможно благодаря героической работе «дороги жизни», связывающей наш город с «Большой землей».

О нас заботится наша Родина!

26 января 1942 года

Сегодня говорила с детьми об отношении к родным. Родители часто урезывают свою порцию еды, чтобы побольше дать детям. Пока дети здоровы, они не должны этого допускать.

Я знаю, что Тася берет на себя львиную долю труда в семье и делится с матерью каждым куском. Говорю детям:

– Только не проявляйте равнодушия к родным. Много вы сделать не можете, но ласка, даже небольшое внимание бодрят и помогают перенести трудности.

Поздно вечером ко мне зашла моя ученица Лена Павлова. Я в это время распиливала венский стул для своей времянки. Пила-ножовка моментально переходит в руки Лены.

– Мы с Галей живем сейчас совсем одни. Папа и мама у нас погибли. Мне так важно, чтобы Галя училась, а она хочет, чтобы училась я. Но я ведь старшая, и если кому-нибудь работать, так это мне! – говорит она, продолжая пилить.

– А кто вам воду носит? – спрашивает она. – Сами? Дайте ведро, мне ничего не стоит принести.

27 января 1942 года

Вера Денисова приносит мне странички из своего дневника.

Она очень способная, одаренная ученица. Ее любимый предмет – литература. Преподавательница очень хвалит ее сочинения.

– Вера, ты пишешь ежедневно дневник?

– Нет. Я пишу, как отдельные сочинения, например, «Радость», «Голодный город», «Прощанье». Пишу, потом дополняю, переделываю. Это помогает мне в длинные зимние вечера.

Я хорошо понимаю Веру. Мне дневник тоже помогает.

– Про что же ты писала в сочинении «Радость»?

– Про елку. Даже не верилось, что она может быть у нас в Ленинграде.

В перемену, у топящейся печки читаю листочки под заглавием «Голодный город», данные мне Верой.

«… Таким был только один день, но он запомнится мне на всю жизнь.

Я шла за хлебом. В городе было тихо, очень тихо.

На панели лежат навзничь два трупа, один в нескольких шагах от другого. Они будто упали, обо что-то споткнувшись. Кто они? Чужие друг другу люди или муж с женой?..

Тихо падают крупные снежинки. Много снегу в складках одежды мертвецов.

Пройдет час, другой, и снег скроет их от людских глаз.

Стою в очереди. Снег давно перестал падать, и светит солнце. Зачем оно светит? Оно ведь сейчас не может согреть этого ледяного царства. Даже вода застыла.

Вот там, у крана для поливки улицы, образовался целый каток.

Люди идут с пустыми ведрами. Они ищут воды, а мы ждем хлеба. Мимо едет повозка, на ней трупы. С телеги свешивается голова мертвого мальчика: хорошее лицо, густые ресницы и широко раскрытые глаза.

Мне становится жутко. Хочу домой, но одной идти страшно. Иду с какой-то женщиной.

Этот день, мне так кажется сейчас, был самым ужасным в Ленинграде».

Хорошо, что дневник Веры я прочла в школе. Я должна ей помочь поверить в будущий день.

Жду ее в коридоре первого этажа.

Там так темно, что дети, проходящие мимо, меня не замечают.

Вдруг слышу голос Веры:

– А почему вы не сделаете, как у нас? Мы ходим за хлебом всей квартирой, но по очереди. Каждый стоит часа два, затем его сменяет кто-нибудь другой.

– И все согласились ходить? – спрашивает в темноте чей-то голос.

– Только одна женщина не захотела. У нее трое ребят, и она посылает их за хлебом. Так противно сказала:

– У нас самих есть кому постоять!

Мы выходим из школы. На улице девочки на минуту останавливаются, ослепленные белизной снега, сверкающего на солнце.

– Вера, а сколько человек живет в вашей квартире? – спрашиваю я.

Она смотрит недоумевающе, затем улыбается и говорит:

– Значит, вы слышали, что я рассказывала! Девять человек ходят по очереди за хлебом.

Мы идем по улице, и я говорю Вере:

– Я очень рада, что невольно слышала ваш разговор. В нем нет той мрачности, которая в дневнике.

Мы еще долго говорили с Верой. Теперь я была спокойна за нее. Она преодолеет тяжелое…

28 января 1942 года

Опять надо взять себя в руки. Короткая записка: «Ксения Владимировна, дорогая. Убит Вася».

Со смертью Васи из моей жизни ушло что-то очень хорошее и большое.

Борису о гибели Васи не напишу.

Зачем ему знать еще про одну смерть? Он их столько видит на фронте.

Мне очень, очень тяжело. Сегодня я сама нуждаюсь в поддержке и участии.

29 января 1942 года

Наконец получила письмо от сына. В конверте маленькая любительская фотография: Борис в тулупе, шапке-ушанке, на лыжах. На заднем фоне траншея, и выглядывает чья-то голова. Вокруг белый снег и серые суровые скалы. Мне кажется, что Борис вырос, стал шире в плечах.

Письмо, как всегда, коротенькое:

«Милая мама, посылаю тебе пятьсот рублей. Это деньги на подарок ко дню твоего рождения. Очень прошу тебя – не трать их на что-либо «полезное», а купи себе какую-нибудь красивую вещь, которые ты так любишь».

Значит, они там не знают, как мы живем. Как это хорошо!

Карточку я повесила над кроватью. Она помогает мне представить ту обстановку, в которой живет Борис.

10 февраля 1942 года

Нам жить еще очень тяжело и всё-таки легче, чем в декабре и январе. Продовольственные карточки отовариваются почти целиком, и нормы стали выше.

Очень трудно добывать воду. Морозы больше тридцати градусов, и в домах вода замерзла. Но в школе отогрели трубы, и я ношу в школу, кроме бидончика для супа, еще кувшин для воды.

Иду утром в школу. У подъезда, со стороны собора, два трупа: ослабели люди, упали и замерзли…

Мороз сегодня очень силен. Исаакий стоит весь белый на фоне чуть алеющего неба.

12 февраля 1942 года

Дежурю в школе. Стук в дверь. Входит ученик Дима Родин.

– Можно здесь посидеть? Я совсем застыл.

– Можно, придвиньтесь к огню и снимите обувь: так скорее согреете ноги. Но почему вы в этот час в школе?

– Дома тяжело, никого нет.

Лицо худое, заостренные черты и темные тени. Мы молчим, и вдруг он спрашивает:

– Скажите, какие признаки дистрофии?

Мне ясно: он думает о своей смерти. Стараюсь дать его мыслям другое направление, но это очень трудно. Он просидел со мной до 9 часов вечера.

16 февраля 1942 года

Аня сидит в классе с каким-то просветленным лицом.

– Аня, ты сегодня какая-то совсем другая, – говорю ей в конце урока, закрывая журнал.

Девочки смеются:

– У нее в жизни необыкновенное событие.

– Я побывала под душем, – говорит Аня. – Один знакомый дал мне талончик… До чего хорошо!

– И я был в заводской бане, – радостно сообщает Игорь.

Только нам понятна эта радость.

Ведь бани прекратили работу с конца декабря, и приходилось мыться в холодных комнатах, скупо расходуя воду. Мы только мечтали об обилии воды и тепла.

Уроки длятся вместо тридцати уже сорок минут.

– Еще пять минуток – и всё будет по-старому в школе, – острят мальчики.

Каждый день кто-нибудь говорит: – А у нас стало работать радио! Заговорило и у меня радио.

25 февраля 1942 года

Мы постоянно чувствуем заботу о нас…

Вот и в приказе к 24-й годовщине Красной Армии говорится о разгроме фашистов под Тихвином, что очень облегчило наше положение.

А дальше сказано:

«Недалек тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и села Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит советский Крым, и на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена».

Ученики Лидии Михайловны постоянно ходят в почтамт разбирать письма.

Я не хочу отставать от нее, и сегодня мои двенадцать «зимняков» начнут разбирать письма в конторах своих домов.

Письмоносцы давно уже не ходят по квартирам: у них нет сил подниматься по лестницам. Всю корреспонденцию они сдают в домовые конторы.

Разобрав письма, школьники разнесут их по квартирам.

5 марта 1942 года

Сегодня в школе продолжительно и резко зазвучал электрический звонок.

– Звонок! Звонок! До чего хорошо! – кричали дети.

Учителя радостно улыбались, школьная жизнь входила в свою колею.

В городе необычайно тихо. Трамваи и троллейбусы не ходят. Изредка проедет военная машина, и опять тишина.

Но я не люблю этой тишины: в ней что-то страшное. Такое ощущение, точно где-то вблизи притаился страшный зверь, который готов сделать прыжок. А ведь действительно зверь залег у самого города!

Сегодня под вечер тишину нарушил артиллерийский выстрел. Снаряд упал на мосту через Мойку. Четверо прохожих было убито.

На снегу лежало четыре портфеля: люди, очевидно, шли с работы.

6 марта 1942 года

Вечером совсем неожиданно пришла Муся. Я ее не видала с весны 1941 года. Она сильно похудела, вытянулась.

– Вы знаете, почему я пришла? Хотелось с вами проститься. Наш Медицинский институт эвакуируется. И еще мне очень хочется, чтобы вы посмотрели мой матрикул.

Муся вынимает серенькую книжку. Смотрю: зачеты сданы, все экзамены оценены отметкой «отлично».

– Помните наш разговор в школе? Вы во мне тогда сомневались. Теперь вы видите: я была права.

8 марта 1942 года

Заведующий партийным кабинетом выполнил свое обещание. Он пришел в школу и провел беседу с учащимися о Международном женском дне.

Говорил он о героизме матерей, которые сумели в эту тяжелую зиму сберечь детей, о тех женщинах, которые, проводив мужей и отцов на фронт, стали у станков.

Беседа помогла ребятам увидеть героизм в том, что казалось обычным.

– А среди вас есть героини? – спросил он. Директор школы назвал имена наиболее стойких учительниц и учениц.

– Ну вот, видите, – и вы на посту!

После этой беседы Лидия Михайловна прочла два стихотворения.

Высокая, совсем седая, с очень похудевшим строгим лицом, она читала мужественные строки:

 
Не плакать по верному другу,
Не плакать по милому сыну,
Не плакать по кровному брату
Велит нам немолкнущий бой.
 

Она, потерявшая в эту зиму мужа и сына и вернувшаяся к работе, как только позволили силы, имела право сказать:

 
И если чем-нибудь могу гордиться,
То, как и все друзья мои вокруг,
Горжусь, что до сих пор могу трудиться,
Не складывая ослабевших рук.
 

16 марта 1942 года

Антонина Васильевна вызывает меня в свой маленький кабинет-учительскую.

– У нас новости. Директор уходит из школы, на его место назначаюсь я, а завучем – вы, – говорит Антонина Васильевна.

– Я – завучем! Да я представления не имею об этой работе.

– Ксения Владимировна! Мы с вами живем в Ленинграде. Вы самый здоровый человек в учительском коллективе. Неужели вы не захотите помочь школе? А научиться всему можно.

Я понимаю: возражать нельзя.

Так я стала завучем в «школе со львами», с которой меня связали дни Великой Отечественной войны.

27 марта 1942 года

Всё трудоспособное население привлечено к очистке города. Надо убрать снег, лед и мусор на улицах и во дворах. Город очень загрязнен. Ведь зимой фановые трубы замерзли, и все нечистоты выливали прямо на снег. Если всё это не убрать, то с наступлением теплых дней вспыхнет эпидемия.

Каждому выдан листок, на котором отмечают, сколько часов он отработал. Всё население на улице с лопатами., кирками, санками.

А совсем ослабевшие сидят на стульях и скамьях, дети в колясочках – бледные, прозрачные. Все больные точно впитывают в себя лучи живительного весеннего солнца.

Мы чистим панель у львов и загрязненный двор. Сколотый лед возим в Александровский сад на листах фанеры.

Самые сильные из нас работают ломами и кирками.

Но мне и лопата кажется очень тяжелой. Домой при хожу мокрая от испарины. Болит спина. И всё-таки ощущение большой радости: город будет вычищен, да еще как вычищен!

– Знают ли фашисты, как мы работаем? – спрашивает Аня.

– А ты что хочешь, чтобы они знали или не знали? – спрашиваю я.

– Конечно, чтобы знали. Нам трудно, а мы чистим на совесть. Пусть знают, какие мы!

Наградой за наши труды – «культпоход в баню». Вымылись чудесно и усиленно терли друг другу спины.

Вот сколько радостей доставил нам март.

29 марта 1942 года

Днем в школу позвонили из райкома партии: «Директору и завучу к трем часам дня прийти в райсовет. Захватить паспорта».

На лестнице в здании исполкома меня обгоняет военный оркестр. Чувствуется обстановка праздника или торжественного заседания.

Зал полон до отказа. Много знакомых. От них узнаю, что мы приглашены на встречу с партизанами, которые привезли в Ленинград через фронт продовольственные подарки.

За столом президиума начальник партизанского отряда. У него обыкновенное русское лицо. Одет он в нагольный полушубок, на поясе револьвер в кобуре. Рядом с ним пожилая крестьянка, тоже в полушубке, на голове темный платок… У нее очень привлекательное лицо и ясные серые глаза.

Первым выступает начальник отряда.

Я записываю некоторые места его речи, чтобы потом прочесть их ребятам.

«Привет вам, мужественные ленинградцы, от колхозников и партизан! Мы приехали с земли, отвоеванной у врагов. Пока наше владение невелико, но оно растет с каждым днем и будет расти. Мы помогаем гнать фашистов. Вы очищаете город, восстанавливаете в нем былую чистоту, а мы у себя восстанавливаем советские порядки.

Наши первые помощники – ребята. Бегают они из села в село, залезают в гаражи, подсчитывают машины, отмечают избы, занятые вражескими штабами, и все эти сведения сообщают нам. Мы передаем их Красной Армии, и наши аэропланы очень аккуратненько бомбят штабы.

Но не всегда это сходит ребятам с рук. Был у нас такой шустрый, смышленый паренек Коля. Приметили враги, что он к партизанам бегает. Схватили и привели к офицеру.

Тот сперва стал ему грозить, – не помогает. Вытащил тогда офицер эрзац-шоколад и дает мальчику. А Коля так ответил:

– Я своей Родины и за золото не продам. А вашим эрзацем и подавно не соблазните.

Фашист на него накинулся, как зверь. По лицу его бил и оторвал нижнюю челюсть. Умер мальчонка, а выдать никого не выдал…

Мы теперь заняли эту деревню, похоронили Колю с воинскими почестями. Умер ведь он, как герой!»

Оркестр заиграл траурный марш. Весь зал встал.