332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ксения Букша » Манон, или Жизнь » Текст книги (страница 9)
Манон, или Жизнь
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:27

Текст книги "Манон, или Жизнь"


Автор книги: Ксения Букша






сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

ГЛАВА 4

Де Грие

Манон примеряет улыбку. Для проверки сужает и расширяет зрачки.

Высовывает язык: острый, ярко-красный.

Смотрит на свои руки: пальцы тонкие, длинные, цепкие.

Техника в порядке.

– Фокус, – говорит Манон. – Видишь кота? Он сейчас прыгнет.

Кот прыгает.

– В чем фокус-то? Он задницей крутил?

Тогда Манон говорит:

– Сейчас с той стороны проедет красная машина. «Фольксваген», – быстро уточняет она.

Раз… два… шесть… семь… С угла выворачивает красный «фольксваген».

– Да видела ты.

– Да не видела я, – возражает Манон. – Это у меня так интуиция работает. Не веришь? Давай еще проверим.

– Давай.

Забавно. Мы проверяем. Интуиция работает. Это прикольно.

– Я только на несколько минут вперед могу, – возражает Манон. – Человек, в принципе, может видеть будущее на несколько минут вперед. В определенных состояниях сознания.

– Но для этого надо много энергии.

– Думаю, это отчасти зависит от врожденной интуиции.

– Вообще-то интуиция у всех есть, – говорю я. – Вон, Эрик Харт этой фигней всю жизнь занимается, и ничего у него не выходит. Мистика какая-то, я в этом ни черта не понимаю.

* * *

– На самом деле меня зовут, конечно, не Манон Рико, – признается Манон.

– А как?

Манон улыбается: мол, э-э, так я тебе и сказала.

– А как дело было? – спрашиваю я.

– Ну, я училась в Минске, на преподавателя немецкого языка, на первом курсе. А потом два немца. Я им понравилась. Не думала, что это все может быть так.

– Но они ведь не успели, – констатирую я.

– Там у них нелегальный публичный дом. Даже не то чтобы убежать, а даже уединиться. Но у меня получилось уйти, это было почти невероятно. Я шла по улице, я была совершенно свободна.

– Так надо было прийти в свое консульство.

– Нет, – говорит Манон. – В кафе я познакомилась с Манон Рико. Вот так все и закончилось для нее и для меня.

– Ты подаешь слишком большую надежду родителям Манон Рико.

– Она сказала, что у нее нет никаких родителей. Зато у меня есть. Так что она отправилась путешествовать, а я взяла ее диплом и отправилась на собеседование к Кнабе.

– Ты слышала что-нибудь о ней?

– Ничего. Похоже, ей понравилось быть мной.

– В это очень трудно поверить, – говорю я. – Знаешь, Манон, я совсем тебе не верю. Ты ведь любишь приврать, правда?

– Ну конечно, люблю, – улыбается Манон своей стертой косой усмешкой. – В какой-то книжке я видела выражение «так называемая реальность». Обыкновенное выражение, но чем-то оно мне понравилось. Точностью, наверное.

– Ладно. Ты врешь.

– Хорошо, – соглашается Манон.

* * *

На площади у Дуомо – два молодых парня. Один стоит за самодельной кафедрой из двух ящиков и повторяет:

– Помогите на лечение больным СПИДом! Два евро – это один день жизни для больного СПИДом! Помогите на лечение…

Второй парень, в грязных зеленых штанах, скачет по площади, подбегает к каждому и лично просит помочь на лечение. Большинство не отказывается. Подходят, ставят свои подписи, в графе «пожелания» пишут: «Чтобы нашли лекарство от СПИДа».

Ну, разумеется, мы подходим и жертвуем по два евро. Расписываемся. Я ничего не пишу в графе «Пожелания»; Манон пишет: «Иначе, чем теперь, прожить остаток дней».

Парень с интересом смотрит на нее.

– Классное пожелание! Как тебе это пришло в голову?

– Не знаю. Пришло, и все тут, – безмятежно говорит Манон. – А что, разве ты сам не хотел бы сейчас оказаться где-нибудь на побережье?

– О, – парень прищелкивает языком. – Хорошо бы.

Он невысокого роста, весь на шарнирах, приплясывает, то в тени, то на солнце, как Питер Пэн.

– Вы не бойтесь меня, – говорит мне Питер Пэн. – К тому же я еще не больной, только инфицированный. Большая разница.

Хочу сказать: «Да я вас не боюсь», но ему, наверное, виднее – боюсь я или нет. Он каждый день видит кучу народу, и успел понять, что боятся почти все.

Если кто-нибудь и не боится, так это Манон Рико.

– Извини, пожалуйста, – Питер Пэн наклоняется к Манон. – А ты сама не больна?

– Насколько я знаю, нет, – говорит Манон. – Хотя кто в наши дни может быть вполне в этом уверен.

Огромный кусок пиццы. Расплавленный сыр сильно пахнет пластмассой. Не могу отделаться от ощущения, что ем расплавленную детскую игрушку.

Питер Пэн кивает, потом вскидывает руки и снова кричит:

– Помогите на лечение больным СПИДом! Два евро – это один день жизни для больного СПИДом!

* * *

Тени уже удлиняются, когда мы, у развилки на Верону, поворачиваем и съезжаем с главной дороги. Теперь мы едем на север, по направлению к горам.

Начинает оседать закат, и мы понимаем, что на нас надвигается ночь.

Это не та ночь, что мы видели в Вене, и во Флоренции, и дома.

Это что-то большое, что-то чреватое, что-то черное.

Мы едем на север.

* * *

Наутро мы, огибая Швейцарию, въезжаем во Францию. Стоит жара. Вино сохнет в ягодах. По виноградникам развешаны сухие пыльные шланги, в них проделаны дырочки, из которых сочится вода.

– Как ты относишься к брачному контракту? – говорит Манон.

– Нормально, – отвечаю. – Я вообще считаю, что брак только для контракта и нужен. Можно заключить контракт и не с женщиной, а с мужчиной. Да хоть всемером. Если, например, хочется вместе удочерять и усыновлять сирот.

– Если к двадцати семи годам у меня не будет ребенка, я обязательно кого-нибудь усыновлю, – говорит Манон. – И по моему брачному контракту все дети будут всегда доставаться мне.

* * *

Вокруг веселые горы, белые сверху, зеленые снизу; ослепительные долины, заросшие елками; горные дороги серпантином; въезжаешь на высоту, прокатываешься через тоннель, где пахнет серой, потом – красные крыши, разноцветные герани, декоративные колеса. Горнолыжные места.

– Удивительно, и как в такую жару, – говорит Манон, запрокидывая голову, и тут мы

въезжаем в местечко под названием Шамони де Монблан. – О, Монблан! – оживляется Манон. – Давай остановимся и залезем на него. Наверняка это разрешается.

Останавливаемся и выходим из машины. Жара, как в бане. Пятна тени и пятна света. Вверх, в тенистые папоротники, уходит канатная дорога. Здесь нам начинает встречаться кое-какой народ: немцы, арабы, японцы, французы.

– Вон он, Монблан, – говорит Манон и тычет пальцем круто вверх. – Смотри, там на вершине сидит трэйдер с ноутбуком и торгует облигациями Vivedii.

На белоснежной вершине и впрямь видна какая-то хижина, а к ней подведены провода.

– Это он, чтобы чай быстрее закипал, – продолжает Манон. – И к нему приходит горный царь в виде орла, льва, а может быть, солнца. И они беседуют как равный с равным, как гордый человек – с гордой природой. Что-то я такое помню из философии.

– Да, – говорю, – было такое. Только я нигде не слышал, чтобы Заратустра торговал облигациями. По-моему, он как-то иначе зарабатывал на жизнь.

– Кажется, он ловил птиц, – говорит Манон. – И, кроме того, плясал на ниточке.

Внизу у подъемника стоит специальный человек, помогающий детям и женщинам садиться в кабинки. Нам, однако, помощь не требуется – мы легко усаживаемся, и нас начинает подтягивать к вершине.

Впереди нас в кабинке вертятся японец и японка, оба пожилые, оба с кэйтай – мобильниками, оба wired, если не weird (повернутые, если не чокнутые?), оба фотографируют всякие милые мелочи жизни. Позади нас арабы – студенты – он и она.

Подъемник выносит нас на сколоченную из досок площадку, где другой специальный человек помогает нам вылезти из кабинки.

– И вид отсюда прекрасный! – декларирует Манон.

Внизу – на почтительном уже расстоянии – долина, по дороге едут маленькие машинки. Напротив – еще одна гора, заросший елками хребет. Монблан, кажется, стал чуть-чуть поближе. Нам уже видно ледник, тающий водопадами и ручьями стекающий слева – внизу. Чайный домик и паб полны людей.

Вправо-вверх уходит тенистая тропа.

– Пошли? – говорит Манон.

– Ты же на каблуках.

– Да ладно.

Мы шагаем вверх. За нами плетутся наши тени, высунув короткие языки.

Мы вступаем под сень деревьев и продолжаем подниматься вверх по тропе, ведущей к вершине. Мы упираемся каблуками в повороты. Шаг за шагом мы все больше возвышаемся над долиной. Вот мы уже на уровне

крепостных стен. Поток людей валит нам навстречу с красно-белыми и желто-синими путеводителями в руках. Все они – в шортах, босоножках и панамках.

Мы превышаем уровень островерхих елок, но не снижаем наших темпов. Мы их всех обгоняем. Мы совершаем крутой подъем, не снижая темпов до самой вершины. Шаг за шагом ускоряясь, мы выходим на маленькую площадку. Мы упираемся в психологический барьер. Бурные потоки перехлестывают через огромные валуны и впадают в тихие глубокие заводи. Над горой – синее небо в белых облаках. В небе – сильный ветер. За горой – еще одна гора, повыше, и все горы поросли одинаковыми темно-зелеными елками.

Манон шагает быстро. Мы обгоняем всех туристов, с суковатыми палками, рюкзаками, в шипованных кедах. Дорога поминутно поворачивает. Ступеньки из камня и дерева.

Нам идут навстречу.

Мы прямо-таки мчимся вверх, по корням, по теням, мимо пней и гигантских деревьев.

Я вдруг чувствую что-то новое в Манон. Беззаботное и бессердечное отчаяние. Она не смотрит на меня. Я не отстаю и не предлагаю отдохнуть. Манон идет на три шага впереди.

Мы идем в гору быстрым шагом уже час без остановки. Мы обогнали всех. Мы, как ветер, мчимся к вершине.

Подъем становится круче. Вот и площадка, на которой стоит кучка самых отважных туристов с хорошими фотоаппаратами – фотографирует виды. Внизу долина: одна деревенька, рядом другая, дороги, как нитки, ни людей не видно, ни машин.

Налетает ветер. Здесь уже совсем не жарко. Здесь дорога кончается.

Манон даже не останавливается: на своих крутых каблуках лезет в гору без дороги и машет мне:

– Дальше!

Что за страсть такая – лезть в гору? Что за неудержимая тяга вверх? Но я ни слова не говорю, и все так же следую за ней, на три шага позади. Манон задыхается. Подъем так крут, что одних каблуков уже не хватает, хотя Манон ввинчивает их в каменистую почву на пол-оборота; хватаясь за траву, за стволы деревьев, Манон лезет вверх без единой коррекции или консолидации, не переводя дух, и я карабкаюсь за ней, выше и выше, круче и круче, ветер вздувает подол ее длинного платья, и мы нависаем над долиной, над серпантинами дорог, над деревнями, городишками, фиалками, колесами, а белый Монблан воспаленно сияет над нами, наверху.

Деревья заканчиваются, и мы обнаруживаем, что дальше подъема нет.

Мы находимся на вершине одного из скалистых отрогов. Язык ледника теперь под нами, белый и мятый, как постель. С трех сторон – уступы, провалы и бездны.

Макушку Монблана заволакивает облаком.

– О черт, – выдыхает Манон и опускается на землю в полном изнеможении. – На полдороге…

Манон и Монблан. Монблан и Манон.

* * *

Когда мы, не чуя под собой ног, спускаемся в долину, солнце уже садится за горы. В соседней деревушке мы находим почти пустую гостиницу и выпиваем на двоих бутылку красного вина. Так как мы полумертвы от усталости, то и пьянеем стремительно. Решаем выкупаться в ванне и опрометчиво затыкаем ее старой медной пробкой. Теперь мыльной воде некуда бежать, потому что пробке хорошо внутри дырки, там, в трубе, образовался вакуум, и ее не выковырять.

– Придется выливать мыльную воду ведром, – констатирует Манон, изнемогая от хохота.

Мы берем ведро, еще какую-то плошку и принимаемся, как дураки, вычерпывать воду из ванны. От смеха руки наши слабеют, половина воды расплескивается по полу, и нам становится еще смешнее.

Мы гогочем как полоумные.

Потом мы опрокидываемся на широкую, старую, скрипучую кровать.

Но вдруг Манон садится. Глаза ее расширяются от испуга: в самой середине зеркала сидит огромный паук-крестовик.

Манон хватает флакон с лимонно-желтыми духами и сильно брызгает ими на паука. Потеки-потоки духов заливают зеркало. Паук растворяется в зазеркалье – похоже, его и не было вовсе.

* * *

Утром просыпаемся поздно. Сквозь ставни уже просачивается солнце, но, пока я не выглядываю наружу, непонятно, насколько жарким оно может быть. Выглядываю и вижу: очень жарко, уже сейчас градусов тридцать, и воздух спертый, ветра нет. Улица будто вымерла, плети цветов неподвижно свисают с витых чугунных решеток.

Манон, как всегда, уже давно не спит: лежит в постели и приторным голосом желает мне доброго утра.

В ванне на дне стоит жиденький мыльный растворчик в хлопьях пены. Из окошечка под потолком льется свет.

Возвращаюсь: Манон уже одета. Стоит, задумчиво смотрит. О вчерашнем не говорим. И у Манон, и у меня – легкое похмелье, и солнце не очень радует. Только одно не-

сколько вселяет надежду: через каких-нибудь полчаса мы поедем дальше.

Мы гуськом проходим по темному, пыльному коридору, спускаемся по скрипучим лесенкам и оказываемся в кафешке, увешанной горнолыжными вымпелами. Здесь нас ждет сюрприз: континентальный завтрак.

– Все французы – скупердяи и адвокаты, – говорит Манон.

– Да, это тебе не шкварки, – говорю. – Теперь так и пойдет до самого Парижа.

– А йогурт какой-нибудь можно? – Манон стучит ложкой по столу, призывая официанта. – Йогурт, – объясняет она. – Yaourt.

– Яйца, – подсказываю я. – Пусть пожарит мне яичницу.

– Oeufs, – говорит Манон. – Sur le plat. S’il vous plait.

– Non, – качает головой официант. – Только ягурт.

Нам приносят йогурт. Манон пытается его съесть, но почему-то бросает это дело на полпути. Она по-прежнему странно задумчива и погружена в себя.

Расплачиваюсь наличными, рассовываю сдачу по карманам. Наша машина, оказывается, нагрелась: включаю кондиционер. Манон плюхается рядом и смотрит вперед. Ее непрерывная задумчивость начинает действовать мне на нервы. Перед нами – булыжный двор, затейливо убранный цветами. На заборе висит декоративное колесо. В пройме улицы Монблан, вон он, наверху.

– Что-нибудь не так? – спрашиваю я. – Это из-за вчерашнего?

– Нет, – отвечает Манон, вздыхая. – Черт. Блин. Понимаешь, я, кажется, проглотила кусочек этикетки от йогурта.

Манон и Данон.

– И ты боишься, что она у тебя застрянет? Прорастет и станет йогуртовым деревом?

– Ничего я не боюсь, – говорит Манон и еще раз вздыхает – еще глубже. – Черт, черт. Де Грие, я не хочу тебя пугать, но, кажется, у меня начинается припадок.

– Припадок? Какой еще припадок?

– Ничего особенного, – говорит Манон. – Я не знаю, что это такое. Со мной такое иногда бывает. Это вообще-то ничего страшного. Впрочем, может быть, это еще и не оно.

– Может быть, не поедем пока?

– Нет уж, – возражает Манон, – буду я еще подстраиваться под прихоти моего организма.

– А в чем дело-то? Что ты чувствуешь?

– Я не буду говорить, – нервничает Манон (мы выезжаем со двора). – А то я усугублю своими речами, и мне станет еще хуже. Мне надо отвлечься. Расскажи мне что-нибудь о финансовых рынках. Расскажи мне про Баффета: он инвестор или спекулянт?

– Разделение на инвесторов и спекулянтов, на мой взгляд, не качественное, а количественное, – говорю послушно. – Выби-рать, как признак, наличие плеча – устарело лет на двадцать. Баффет всегда старался выглядеть инвестором, это очень важная компонента его имиджа, так же как для Сороса важно, чтобы думали, что это он обвалил фунт. И, наверное, Баффет когда-то вел себя только как инвестор. Но несколько лет General Re была одним из крупнейших и очень агрессивным игроком на рынке производных инструментов на процентные ставки – как раз тогда, когда Баффет ругал опасности этих инструментов. Такие позиции неизбежно несут в себе leveraging. С плечом или нет его валютные позиции – вопрос бессмысленный (поскольку заемные средства у его группы есть, любая позиция, в некотором смысле, с плечом). Я уж не говорю про те полтора года, когда он владел «Саломоном»…

– Блин, как же мне херово, – говорит Манон, подаваясь вперед.

Мы уже выехали из Шамони и теперь мчимся по какой-то зеленой расселине между двух гор, мимо мхов и лишайников, мимо невысоких рощ.

– Да что с тобой такое?

– Все внушает мне ужас, – обстоятельно говорит Манон и судорожно сглатывает. – Мне страшно смотреть на все это, вообще на все. Я, кажется, сейчас помру.

– У тебя есть с собой что-нибудь от таких припадков? – спрашиваю. – Может, у тебя аллергия?

– Нет, это не аллергия. Де Грие, де Грие, я помираю, скорее поехали, какой тут ближайший город, мне нужно к врачу и в аптеку, тут можно вызвать скорую? – причитает Манон, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Ты ведешь себя просто отвратительно, – говорю я.

– Человек помирает, а ему говорят, что он ведет себя отвратительно.

– Манон, это психологически неверно! Твой припадок обусловлен не физиологией, а психологией!

– Да пошел ты! – кричит Манон.

– Вот так, разозлись хорошенько!

– Мать твою, да мне не поможет разозлиться, мне ничего не поможет! – кричит Манон. – Ты ни хрена не понимаешь, эта хрень – последствия Чернобыля, и от нее, бллин, не помогает твоя психология! Я, мать твою, и так сосредотачиваюсь и контролирую дыхание, я и так знаю, что моему организму все это только кажется, мои мозги это знают, но мой организм ни хрена не желает понимать, ясно тебе или нет?

Я наддаю газу и стискиваю зубы. Манон принимается молиться:

– Пресвятая и пречистая Богородица, святыми Твоими и всесильными мольбами отжени от меня, смиренного и окаянного раба Твоего, уныние, забвение, неразумие, нерадение, и всякая скверная, лукавая и хульная помышления, от помраченного сердца и ума моего, и погаси пламень страстей моих, яко нищ есмь и окаянен… и избави меня от многих и лютых воспоминаний и предприятий… и от всех действ злых свободи мя… яко благословенна еси от всех родов, и славится пречестное имя Твое… во веки веков, аминь… Ты скоро уже доедешь, мать твою, до города, где-нибудь там есть аптека, или мне подыхать посреди поля придется?

Солнце жарит. Рощи отбрасывают на дорогу тошнотворную кружевную тень. Небо становится все гуще и синее. Наконец, замелькали домики. Это олимпийская деревня Альбервиль, очередной горнолыжный курорт.

– Смотри, здесь где-нибудь есть аптека?

– Я хочу заехать в центр, там точно есть.

Мы паркуемся в тени.

– Там снаружи градусов сорок. Лучше бы тебе не идти со мной. Вот что: ты посидишь здесь, а я сбегаю за лекарством. Идет? Только напиши мне карандашиком на бумажке.

– Нет, я здесь одна не останусь, – быстро говорит Манон и резво вылезает из машины.

На улице – пекло, настоящее пекло. Древняя жара, как в парке юрского периода, густая, клубится. Сразу прилипает к телу. Площадь дымится, фонтан порошит сухой водой. Деревья высохли и трещат, как трут. Вершины Монблана тают. Чумовое синее небо. Манон подпрыгивает и приплясывает. На больную она совсем не похожа.

А между прочим, тертая морковка страшнее вишневой косточки и хлебной крошки, потому что в ней кислота, которая может прожечь горло насквозь.

– Аптека, аптека, – бормочет Манон, – на центральных площадях и на маленьких улицах. Кажется, это она.

– А ты знаешь, что именно тебе нужно?

– Да, да, да, и я даже могу объяснить это по-французски.

Мы вваливаемся в аптеку. Там на удивление много народу. Несколько старичков звонят по телефонам, запутываясь в красных и синих проводах. Манон роется в сумочке, находит карандаш, листок бумаги, судорожно вдыхает, пишет название лекарства на листке бумаги.

– Черт, черт, – бормочет она, – опять началось.

Манон прямо-таки бросается к окошечку, падает туда, протягивает листочек.

– К сожалению, это лекарство выдается только по рецепту, – возражает продавщица.

– Ну дайте ей, ей же плохо! – вмешиваюсь я. – Одну таблетку выдайте, и все!

– Я ничем не могу помочь.

Манон приходит в полное отчаяние. Она падает на стойку у телефона. Старички шарахаются и крутят головами.

– To Hilfe! – задыхается Манон. – To Hilfe!

Хватаю ее за руку, жестко, выволакиваю на улицу. Звоню в местную «скорую». Манон скрючилась у стены, спрятав голову между коленями. По временам она хватает себя за горло и хрипит.

Набегают врачи. Манон вскакивает и мчится навстречу им, сама залезает к ним в машину.

– А вы?

– Я с ней, – объясняюсь я.

С твоей фамилией, де Грие, просто стыдно так плохо знать французский. Манон же – бормочет, лепечет и жестикулирует, судорожно дергается, делает какие-то ужасные, незнакомые мне и неприличные жесты. Машину подкидывает на ухабах. Через две минуты мы прибываем в больницу. Манон пробегает вестибюль, садится у стенки.

– Что с ней случилось? – задают мне вопросы.

Я по мере сил объясняю, но натыкаюсь на непонимание и недоумение. Врачи пытаются сделать что-то по-своему.

– Рэнди, – стонет Манон, откинувшись. – Я сейчас помру…

Манон принимается ходить и ходить, врачи кричат ей: сиди спокойно, но ее мотает, зрачки расширены и заведены вверх-вбок.

– За мои деньги, – говорит Манон, – за мои-то деньги! За мои деньги!

– Что у тебя болит? Где, в каком месте?

– Все! Везде! Не знаю! Лечите! – кричит Манон. – Лечите меня!

В вестибюле – женщина со сломанной ногой, еще – меланхоличный больной мужчина (видимо, почки или печень). Меня начинает тошнить. Мы чем-то отравились. Или это от жары. Врач спрашивает меня: что мы ели? Похоже, это нервное. Какой-то припадок с ней. Она говорит «Чернобыль», скажите, это опасно? Поднимались в гору: шагом, бегом? Астма? Аллергия? Почки? Что с нею, черт возьми, такое?

Манон укладывают на высокую каталку. Привязывают ремнями руки и ноги. Она вздрагивает, трясется; легкие судороги, то прекращаются, то начинаются снова. Допрашивать с пристрастием – не Манон, но ее организм: бунтовать надумали? жить не хотим? пульс, дыхание, давление, кардиограмма, энцефалограмма?

– У нее все в порядке, – говорит врач, вытирая пот со лба. – Мы сейчас дадим ей успокоительного.

– Боюсь, успокоительное мне не поможет! – кричит Манон из палаты. – У вас тут и помереть недолго!

– Будете платить сейчас или выписать чек для предъявления в страховую компанию?

– Наличными, – говорю я и вынимаю из кармана кучу мятой бумаги.

Жеваные желтые двухсотенные, сотенные, пятидесятки. Столько наличных евро разом – не бывает. Врач никогда не видел. Евро – мусор. От них больше проблем, чем пользы. Мысли скачут, как в клипе.

Захожу в палату. Манон кривится.

– Меня тошнит, – говорит она по-французски, еле шевеля губами. – Мне плохо. У меня во рту все пересохло.

Глаза – еле открытые щелки, и все сплошь – зрачки. Волосы дыбом, склеенные от пота.

Врач уходит.

– Охх, – говорит Манон, с дикой тоской глядя вокруг. – Охх, как страшно. Де Грие, ты не представляешь себе, как страшно. Потри мне ножки. Пожалуйста. В них как будто боржому налили.

Развеиваю боржом. Вокруг становится все холоднее – Манон попросила поставить рядом вентилятор.

– Так хреново мне еще никогда не было, – говорит Манон.

– Да что с тобой такое, наконец? – не выдерживаю я. – Врач говорит, что все в порядке, а ты загибаешься. Что за чертовщина?!

– Рэнди, – как маленькому, укоризненно, устало. – Рэнди, понимаешь, если кто-то перестает существовать, то ни одна собака в этом случае не поможет… Куча врачей, скорая помощь, все дела… но ты все равно один, в этом смысле ничего не изменилось со времен… – Манон сглатывает. – Со времени… – ее снова начинает трясти. – Пошли отсюда…

Манон слезает с каталки, выпрямляется во весь рост.

– Йоой, мне жить бы еще и жить, – с потрясающей тоской говорит она. – Рэнди, я бы, честное слово, поехала бы с тобой на Уолл-стрит. Научилась бы облигациями торговать. Или анализировать балансы. Сидела бы днями перед компьютером, и… прилежно, четко, не отрываясь… по ночам мы бы с тобой занимались любовью.

– Так и будет, – говорю я.

– И больше мне ничего не надо было бы, а из красоты – мы бы по ночному городу ездили, когда все небоскребы… в цвету… и утром, когда солнце встает из-за залива… и все, все, очень мало, очень… она мелькнет, она ушла…

Манон обхватывает себя и выходит из палаты; никто нас не держит, никто на нас не смотрит, никто не держит. Сто тридцать три евро и тридцать шесть центов наши – лежат в кассе, никем не тронуты; ветерок шелестит нашими никому не нужными деньгами.

Радио громко-громко: «Tum balalaika, tum balalaika» – кружится над жарким двором. «Тум-балалайка», сестры Барри. Меня всегда от этой песни дрожь почему-то пробирает, хотя я точно не знаю, о чем она и как была написана. Мне не хочется уходить. Все громче под синим небом.

Плетемся к машине.

Завожу двигатель. Манон открывает книгу «Автомобильные дороги Европы», сгибается пополам, кладет книгу себе под ноги и читает в таком положении. Отъезжаю. Ставлю кондиционер на восемнадцать градусов Цельсия.

Снаружи…

Снаружи жаркий закат. Тени повисли на заборах. Ни души. Ярко-белоснежные огненные вершины Альп в застывшем синем небе, пашут самолеты-бороны.

– Выпусти меня, – говорит Манон.

Останавливаю машину; Манон вываливается наружу. Через выжженный скошенный луг, по сухому жесткому ежику травы, бредет к краю поля, через васильки, ржаные колоски, туда, где берег спускается к темному ручью. Я бреду за ней в десяти шагах. У дерева, разбитого молнией вдоль пополам, Манон присаживается на корточки и запускает два пальца в рот.

– Зря ты это! – кричу я ей издалека. – Не надо бы!

Но мой крик тонет в густом, глухом жарком воздухе.

Господи, какая парилка; а может быть, это конец света, может быть, солнце решило сжечь нас, и вот теперь будет становиться все жарче и жарче, – трава такая горячая, что брюки внизу подгорают.

– Смотри, смотри! – в ужасе кричит Манон и показывает пальцем.

Я поднимаю голову и тоже вижу это. Солнце стоит низко над горизонтом, и глядеть на него не больно, тем более что оно в дыму. Зато неподалеку от него стоит второе солнце, больше и ярче, и притом разноцветное: багровое, голубое, кое-где – черное.

Оно светит.

Манон разгибается и бредет обратно в машину.

Следую за ней.

Включаю музыку. Выруливаю со стоянки. Куда мне ехать? Манон молчит. Согнувшись пополам, упорно не говорит ни слова. Больше не нервничает – спокойна, как сомнамбула.

Мы больше не боимся полиции. Дай Бог, чтобы нам попался хоть один полицейский. Я уже хочу этого. Только мы никому не нужны.

Я всегда это знал.

Я выбираю дороги наобум. Они петляют, огибают холмы. Деревеньки, деревеньки. Солома, песок, камни. И кругом ни одного человека. Какие-то чрезвычайно тихие места. Мы едем мимо виноградников, где в ягодах сохнет вино.

Розовый неверный свет из серого неба.

На периферии зрения чуть дымятся старофранцузские городки. Они похожи на песочные или глиняные замки, или на куличи и пироги. Не знал, что есть в Европе такие углы. Куда заехали мы, в какие немые поля и луга?

Пахнет вечером. Пахнет травой. Безветрием пахнет в густом жарком воздухе.

Трактор, сделанный из соломы, на повороте дороги.

– Дай карту, – говорю.

Манон молча протягивает мне карту. Черт, ну мы и заехали. Деревня Домреми на границе Шампани и Лотарингии. Ближе ничего нет.

– Домреми? – Манон говорит первое слово за весь вечер. – Это родина Жанны Д’Арк.

– Отлично! – говорю. – Вот и посмотрим.

Бодрый голос. Уверенные жесты. Манон может на меня положиться. Но нужно ли это ей? Поможет ли это? Я впервые так явственно чувствую то, что Манон знала с самого начала: для меня Манон – самое дорогое, но для Манон все люди одинаково чужие.

Черта лысого, думаю я, и поворачиваю к деревушке.

Дверь маленькой гостиницы открывается и закрывается. Там, кажется, кое-кто еще не спит. Оставив Манон в машине, я перехожу булыжный двор и застаю хозяйку гостиницы в тот миг, когда она, в халате и шлепанцах, кидает последний взгляд на ночной двор и начинает закрывать дверь.

– Потрясающее гостеприимство, – вяло говорит Манон, поднимаясь по скрипучей лесенке на второй этаж. – Яблочный торт с кремом и ананасами. Я такого не заслужила.

– Тебе просто не по себе сегодня, – возражаю я. – Откуда такое упадочническое настроение? «Не заслужила»… Ерунда это…

Манон поворачивается ко мне, и я вижу, как она изменилась. Под глазами – черные круги. Губы серые. Ее слегка потряхивает.

– Вот, например, перед тобой занавеска висит, – говорит она, – а тебе кажется, что это бетонная стена, только волнистая. Или умывальник – ты знаешь, что он из фарфора, а кажется, что он мягкий, как желе. И очень хочется его ножиком разрезать, чтобы края разошлись. Представляешь себе это, и становится сразу тошно. И еще все время запах горелой резины в носу. Типа того, что мозги плавятся.

– Выпей, – говорю я.

Она все еще в своем нарядном костюме, в пыльных туфлях на каблуках, и это явно расстраивает ее еще больше.

Она встает.

– Давай поедем, – просит она. – Я не хочу здесь оставаться. Там сейчас не так жарко, как днем. Поехали отсюда.

* * *

Дорога уходит в ночь. В полную тьму.

Не светятся в этой тьме огоньки деревень.

Мы едем шагом по этой шершавой дороге.

Хоть бы одна машина попалась навстречу. Только немые камни крепостей и башен с пустыми окнами.

Огни растут, превращаются в размытые пятна. Вокруг сторожит тихая ночь. Ставни лавок и домов закрыты. Собаки не лают. В безветрии свисают сверху длинные ветви деревьев. На склонах холмов вереницами светятся огни, а наверху, в густо зачерненном небе – созвездия, пузыри, золотистые жирные виноградины. Так темно и свежо, что даже непонятно, холодно или тепло – свежий, ветреный жар. Железнодорожная станция располагается внизу, в долине, между темными высокими холмами. Рельсы блестят отсветами вывесок и ламп.

Но мы не доезжаем до станции ста метров.

– Останови здесь, – говорит Манон.

Перед нами старый сухой навес – или сарай без двух стен – под соломенной крышей, сквозь которую светятся звезды. Внутри темно, пахнет сухими травами.

Манон ложится на спину, на сухую землю, на солому, на песок, кладет под голову камень, Манон переворачивается на живот, на тополиный и голубиный пух, воркуют под крышей, и бродит вино за темными боками бочек.

Манон подгребает тополиный пух к себе и зарывается в него лицом.

По дороге проезжает поезд. Теплая земля тихо подрагивает.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю