Текст книги "Кладезь бездны"

Автор книги: Ксения Медведевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– В замке большой гарнизон. Карматы могут выслать туда флот и ударить парсам в тыл. Более того, они смогут доставить существенные неприятности даже без дополнительных подкреплений! Что им стоит перехватить караван с провизией, к примеру?

– С Махом Афридуном тоже все ясно, – вздохнул аль-Мамун. – Что ж… Воистину мы окружены карматами. Что же нам делать, чтобы не допустить поражения?

– Отступить. Отступить – всем трем армиям. И объединиться для общего сражения, – сказал Тарик и выпрямился.

– Отступить? Мы месяц сражаемся в этой земле, и ты предлагаешь нам все отдать? – вскипел аль-Мамун.

– Прости, что перечу тебе, о мой халиф, – подал голос Элбег. – Парсы говорят: спорить с государем – все равно что бить ладонью по шилу. Но они же говорят: ни в море, ни в судьбе человека при государе никогда нельзя быть уверенным. Да смилуется надо мной Всевышний, но я рискну вызвать твой гнев и согласиться с Тариком. Если мы не отступим и не объединим силы, нас перехватят и разобьют поодиночке.

– Хм… – протянул аль-Мамун.

И посмотрел на аураннца. Тот, хищно припав к карте, перебирал тонкими длинными пальцами вдоль пятен лавовых полей у Дайр-Айюба.

– Ну и куда нам отступать? К аль-Кисва? К Набаку?

– У нас много конницы, господин, – мурлыкнул Меамори. – Среди обрывов и ущелий не больно-то разгонишься…

– Так куда же? – нахмурился халиф.

– Я бы предложил дать бой в окрестностях Гадары, – брякнув полумесяцем нагрудника о кольчугу, распрямился аураннец.

– Гадары?! А может, нам и вовсе спрыгнуть обратно в море?!

Сумеречник медленно моргнул большими пустыми глазами. И усмехнулся:

– Поле. Там большое поле. Не такое уж холмистое. И много зелени. Когда мы стояли под Адраном, я высылал туда разъезды. Мои люди сказали, что там много источников и ручьев. И много, много травы. Там есть где пасти лошадей. Можем спокойно отступить и ждать там карматов – столько, сколько нужно, не испытывая недостатка в провизии и припасах. В Адране мы оставили большой гарнизон, туда приходят все караваны, принимающие грузы с кораблей. Хорошее место для лагеря. Хорошее место для боя. Просторное.

Тарик, неведомо как оказавшийся рядом с Меамори – халиф мог поклясться, что не слышал, как нерегиль поднимался со своего места, – поставил на ковер локти и оперся на них подбородком. Его взгляд сосредоточенно перемещался по карте.

– А ты что скажешь? – вздохнув, спросил аль-Мамун своего командующего.

Нерегиль вздохнул в ответ. Встал. Перешагнул через размотанную длинную ленту карты. Сел с другой стороны.

И уперся когтем в переплетение черных линий, расчертивших просторы между рекой Невед и Дайр-Айюбом:

– Вади. Глубокие. Обрывистые. И всего один мост – через Вади аль-Руккад.

– У нас будет время прийти первыми и занять лучшую позицию, – тонко улыбнулся Меамори.

Тарик наконец-то кивнул:

– Я согласен.

Аль-Мамун наклонился, чтобы лучше рассмотреть тот конец карты.

Невинно глядевшаяся развилка черных линий на самом деле обозначала узкие, как шрамы, скалистые ущелья головокружительной глубины.

– Ну что ж, – решился он. – Гадара так Гадара. Отступаем.

* * *

Вечер следующего дня

Барабанчики сменили ритм, флейта резко засвиристела, забирая выше и выше…

Тамаки крутилась все быстрее, спадающие с пояса рукава развевались многоцветным вихрем, плыла по воздуху черная грива волос. Резкая дробь барабана – миг тишины – и Тамаки сделала выпад копьем. Флейта захлебнулась в хрипловатом, хищном, как у змеи, свисте. Еще выпад. Длинное изогнутое лезвие коротко сверкнуло – еще выпад. Аураннка, угрожающе наставив оружие, стала поворачиваться вокруг своей оси, барабаны мерно били, разгоняя кровь, тревожа душу. Флейта снова сорвалась в странную вибрирующую руладу, и Тамаки завертела копьем, повинуясь ускоряющемуся ритму. Быстрая дробь барабанчиков – выпад. На миг замерев, женщина впилась взглядом страшных, остановившихся глаз в невидимого врага – и вновь закрутилась в вихре шелков, играя острой, наточенной сталью.

– Хорошая девушка, правда? – усмехнулся Меамори.

– Заглядываетесь, господин? – засмеялись Саюри с Айко, посматривая на даму Амоэ.

Госпожа Амоэ изволила сшить для господина Меамори подобающую одежду. Ну в самом деле, нельзя же все время ходить в этой оскорбляющей вкус ашшаритской хламиде. Сейчас девушки поправляли на господине но-Нейи шелковую черную накидку: раскладывали ровными складками рукава, разглаживали спину.

– Вам очень к лицу, – улыбнулась дама Амоэ, прикрываясь веером.

Аураннец молча поклонился и, почтительно подняв с циновки меч, продел его сквозь складки широкого пояса. Шелковая алая кисточка темляка закачалась, Меамори осторожно успокоил ее пальцами.

– К тебе гости, но-Нейи, – тихо сказал Тарик, отпивая вина из чашки.

Тамаки, легко поднимаясь на пальчиках босых ног, скользила по кругу, вычерчивая замысловатые фигуры лезвием. Сине-розовый шелк взметнулся над головой, аураннка застыла в грозной позе.

За ее спиной, вне круга света, стояла другая женщина. Тоже нечеловеческая.

Встряхнув копной длинных волос, гула широко улыбнулась и подбоченилась.

– Варуна, – так же широко улыбнулся Меамори.

Встал и приветственно поднял руки:

– Иди ко мне, моя красавица…

Женщина исчезла, словно ее и не было никогда.

Посмотрев через левое плечо, Тарик фыркнул: гула стояла у них за спиной, в той же позе – унизанное золотыми браслетами запястье на бедре, темные волосы откинуты назад, золотая кайма платья расходится на груди от тяжелого дыхания. Быстро добралась красавица.

Брякая ножными браслетами, гула отмахнула с плеча непослушные пряди и пошла к Меамори, покачивая бедрами. Покачивая так, что колыхалось даже широкое платье-камис. Аураннец ждал ее, распахнув объятья.

– Господин Меамори женат на гуле? – тихо спросила Майеса.

– Навряд ли, моя госпожа, – покачал головой Тарик. – Господину Меамори просто нравится играть с огнем.

– Она опасна?

– Очень, – улыбнулся Тарик. – Но господин Меамори – еще опаснее.

Расцеловавшись с гулой – и с трудом отведя от шеи ее улыбчивое, скалящееся лицо – аураннец крепко надавил женщине на плечи и усадил на землю:

– Расскажи мне все, Варуна. Расскажи, что видела.

Окончившая танец Тамаки подошла и встала за спиной. Тонкие пальчики перебирали по древку копья.

Гула запрокинула голову, оскалила клыкастый рот и хрипло засмеялась. Потом ощерилась еще страшнее и все же заговорила – на хорошем, певучем ашшари:

– Старик поспешил со своей почтой! И поплатился за спешку…

– Объяснись, о Варуна, – мягко отозвался Меамори.

– Те карматы, которых он счел пленными, просто пришли поболтать с Махом Афридуном, – гула снова обнажила в улыбке длинные клыки. – Ну и передать ему братский привет от командира Красных.

– Что с Харсамой ибн Айяном? – резко спросил аураннец.

– Он мертв, – снова блеснули кинжальные клыки. – И ему повезло – остальных людей его войска, отказавшихся идти с карматами, распяли на столбах. Головой к солнцу в зените. Парсы Маха Афридуна принесли Богине богатую жертву…

– Она – приходила? – осторожно поинтересовался Меамори.

Гула вся сжалась:

– Тихо, тихо… что такое говоришь… нет, нет, Ее никто не видел…

– Что они посулили Маху?

– Хорасан, конечно! – расхохоталась гула. – Хорасан, свободный от ашшаритов и их глупой веры!

– Кто-нибудь из отряда Харсамы перешел к карматам?

– Из пятисот человек – где-то сотня. Остальные сейчас подыхают вдоль дороги на Джабийю.

– Где сейчас Красные? Где Асавира?

– Стоят лагерем у Джабийи, мой хороший…

– Я отдам тебе столько пленных, сколько ты попросишь.

– Благодарствую, мой чудесный принц…

Сверкнув напоследок зубищами, гула зазвенела монистами – и исчезла.

Меамори обернулся к Тарегу и нехорошо улыбнулся:

– Ты позволишь мне убить Маха Афридуна, Тарег-сама? Отдашь мне предателя?

Нерегиль медленно склонил голову в знак согласия.

Аураннец прошипел:

– Захотел обмануть меня, смертный дурак…

Тамаки попробовала пальчиком лезвие и с мечтательной улыбкой слизнула каплю крови. Меамори, запрокинув голову, посмотрел в небо и тихо сказал:

– Под Гадарой я вырву твою печень, человечек… Клянусь богами – я попробую ее на вкус!

* * *

Четыре дня спустя

Нум рыдала, уткнувшись ему в плечо. Аль-Мамун молча гладил ее вздрагивающую спину.

Утешить женщину он не мог. Ничем.

– Я ее зна-аа-лааааа… Я ее зна-ааалааа… Хафизуууу…

Да, знала. И даже подарками обменивалась – с молоденькой невольницей, которую Харсама ибн Айян взял в поход. Сегодня вечером разъезды доставили двоих беглецов, чудом переживших предательство Асавиры. Несчастные рассказали, что карматы не пощадили даже женщин. Распяли всех, кто не отрекся от веры. Всех до последней невольницы.

Дорога на Джабийю воистину стала Дорогой мучеников.

Нум подняла на него заплаканные, красные глаза. Нечесаная, несчастная. И вдруг вцепилась в рукава его рубашки:

– И ты отступаешь! Отступаешь! Они там умирают, а ты отступаешь!

Аль-Мамун попытался обнять ее снова, но Нум вывернулась со звоном ожерелий:

– Как ты можешь!

– Они умерли, Нум, – жестко сказал он. – Все умерли. Мы бы не спасли никого – и погибли сами. Там десять тысяч тяжелой кавалерии, Нум. И еще восемь тысяч бедуинов верхами. Два других карматских корпуса, говорят, не уступают им в численности. Если не отступим и не объединимся, нас перемелют как зерно между жерновами. И все равно нас будет в три раза меньше, Нум. Поэтому мы идем к Гадаре.

Она молча вытерла нос рукавом. Шумно шмыгнула. И вдруг четко, тихо и страшно сказала:

– Я так не хочу. Не хочу сидеть в лагере и ждать, когда за мной придут и поволокут к столбу с перекладиной. Я так не хочу.

Он молча привлек ее к себе. Снова погладил по спине. И тихо сказал – она ведь не видела его лица, его глаз:

– Тебе не о чем беспокоиться. Мы их разобьем. Обязательно разобьем.

Восемнадцать тысяч против шестидесяти. Из которых десять – железная парсийская конница. И это в лучшем случае – пока ведь не соединились, Тахир еще в двух днях пути.

Зря ты пустилась в эти плутни, Нум. Зря. Надо было тебе остаться с мальчиками в Баб-аз-Захабе…

4
Долина тени

Окрестности Гадары, два месяца спустя

Утренняя мягкая дымка медленно расплывалась, светлея и истончаясь. Где-то в невообразимой дали весенних полей орали петухи: за извилистым провалом Вади аль-Руккад просыпался крохотный вилаят. Йакуза – там стояли лагерем карматы. Главным лагерем. В Йакузе остались жители. А из Дайр-Айюба, что лохматился темными оливковыми деревьями далеко-далеко за спиной, все сбежали. А ведь весна, кто пахать будет – непонятно.

– Сколько зелени… Какая ж красота… – восхищенно выдохнул Хунайн ибн Валид.

Почти месяц они с карматами стояли друг против друга. Но молодой куфанец, привычный к сухой земле своей родины, все обмирал, глядя на травяные поля под утренним ветерком.

Пологий зеленый склон уходил к широким террасам долины. Шелестели серебристо-серебряными листиками оливы, меловые обрывы справа празднично трепались зеленью кустов. Вдали на гребень холма всползала широкая белая дорога. С одной стороны спина холма мягко круглилась и темнела распаханными полями. С другой крутыми осыпями падали вниз белесые каменные склоны.

Среди благостной зелени и круглых тамарисковых крон ограничивающий долину Вади-аль-Харир казался недоразумением: шли-шли и вдруг – раз, провалились. Травяной ковер обрывался извилистым красноватым краем широкого распадка. По дну провала все еще текла вода.

– Нам нужно спуститься в самый лагерь? – недовольно морщась, осведомился Тарик.

Господин Меамори пожал плечами:

– Проповедник сидит в самой гуще. А я бы хотел, чтобы вы сами послушали, что он говорит.

Плоская извилистая долина у них под ногами казалась засеянной – белыми, полосатыми, серыми от ветхости тентами палаток. Добровольцы – числом не менее трех тысяч – стояли отдельным лагерем на южном крае войсковых порядков. За тот месяц, что карматы лениво осваивались под Гадарой – бродили, изредка нападали на разъезды, засылали странных, непонятно чего хотящих послов – воинство гази лишилось не менее двух сотен ополченцев. Их переманили на свою сторону карматские даыи-проповедники.

А вот к карматам, напротив, прибывали подкрепления. Понемногу, зато постоянно. Раз в несколько дней.

Бурые складки Джухадарских высот замыкали широкую панораму плато, и вражеский лагерь у их подножия заметно прибавлял в протяженности. Линии костров теперь растягивались чуть ли не на фарсахи.

Что ж, карматские отряды сумели выстроиться – и не сказать, чтобы на большом расстоянии друг от друга – в длиннейшую, с юга на север тянущуюся линию в два фарсаха длиной. Тахир ибн аль-Хусайн аж в истерике бился: «Нас окружат! Мы тоже должны растянуть порядки!» Тут он был прав. Хотя, как ни растягивай линию войск, соотношение сил не изменится. Карматов все равно было в четыре раза больше. Говорили, что аж восемьдесят тыщ, не меньше. А теперь еще и эти проповедники.

Их укрывали. Не выдавали. То ли боялись, то ли вправду уважали. Люди продолжали дезертировать. Кого-то поймали и распяли. Рядом с одним из даыев – тот и на столбе продолжал петь гимны божественной любви. Еще одному господин Меамори, наслушавшись гимнов, велел по-простому снести голову. Теперь аураннцу сообщили, что с очередным даыем вступил в дискуссию почтеннейший мулла Абд-ар-Рафи ибн Салах, и диспут этот длится со времени рассветной молитвы. Разъяренный успехами карматской проповеди Тарик решил послушать местного богослова самолично. Как мудрено выразился Сейид – «в естественной обстановке».

Собственно, о диспуте сообщил начальнику Движущейся гвардии как раз он, каид Марваз. Ибо со своим отрядом из десяти преданных воинов обретался в лагере добровольцев, особо не светя принадлежностью к регулярным войскам на жалованье. Они даже головы стали брить полностью, не оставляя чуба. Это было, пожалуй, самой сложной частью задания – вот так брить голову.

Ибо каида Марваза с младых ногтей учили: оставляй прядь волос на макушке! Ибо что будет, если неверный отрубит тебе голову и понесет ее в свой стан как трофей? Он же ж собьет с головы твоей шлем и зацепит пальцами за щеку, чтоб нести удобнее! И что же? В твоем правоверном рту окажутся кафирские пальцы? Нет уж, пусть лучше неверный враг тащит твою голову за чуб!

Но господин Меамори оставался непреклонен: «Мне нужны преданные люди в этом болоте, о Марваз! Не выдавай себя, будь как они!» Ну вот они и старались как могли…

Тут за спиной застучали копыта. Над низенькими кривыми оливами замоталось черное знамя на трех длинных лентах – рийа эмира верующих, поди ж ты!

– Фаза-ааан! – ощерился господин Меамори.

– Павлин, – зло усмехнувшись, поправил его Сейид.

– Целая стая этих замечательных птичек, – мрачно подвел итог Хунайн ибн Валид.

Ибо Хунайн ибн Валид был куфанцем, а куфанский джунд терпеть не мог джунд нишапурский.

Выбравшийся из оливковой рощи отряд возглавлял всадник на высоком гнедом коне. На серебряном нагруднике вспыхивали солнечными зайчиками крупные бляхи золотой чеканки. Такие же бляхи украшали узду и чешуйчатый доспех, защищавший холку гнедого. Вызолоченные стремена тоже блестели, полукруглая попона из леопардовой шкуры поражала взгляд. Под кольчугой переливался оранжевыми полосами желтый шелковый кафтан.

– Ба, да это же господин Шурахбиль ибн Ас, каид доблестного войска Тахира ибн ал-Хусайна, – фыркнул куфанец, проводя ладонью по острой бородке.

Сам-то он выглядел гораздо скромнее, что уж говорить. Каиды куфанцев отличительным знаком носили лишь желто-красный полосатый платок, и никаких золотых блях на загривках у их лошадей, естественно, не наблюдалось.

– Рустем его зовут, – сплюнул Меамори. – Шурахбиль ибн Ас, скажешь тоже…

– Хорошее парсийское имя, – усмехнулся Сейид.

Нишапурца сопровождали не менее роскошно одетые воины: над золотыми ободами шлемов действительно колыхались пестрые глазки павлиньих перьев.

– Даже без кольчуг ходют наши храбрецы, – издевательски заметил Хунайн.

– О Абу Сахиб! С таким кафтаном – зачем тебе кольчуга, да? – поддержал его кто-то из куфанской десятки.

С таким кафтаном, подумал Марваз, можно уже и в войске не служить. Набивного шелка с крестовым узором, темно-синий. Над локтями – широкие золотые обручи. Перевязь – вся в золотых звездах. Ножны сабли – тоже в золотой оковке. И даже на сапогах тисненой куртубской кожи – золотые узоры. Нишапур город богатый, да… Умеют парсы жить, ничо не скажешь…

– С чем пожаловал, о Рустем? – поинтересовался Тарик, когда предводитель павлинской стаи приблизился на должное расстояние.

Парс невозмутимо прижал ладонь к сердцу:

– О сейид! Эмир верующих послал меня за господином Меамори!

Сумеречники коротко переглянулись.

– Оставь при себе мой отряд, господин, – коротко бросил аураннец. – Когда мы рубили такую голову в прошлый раз, в засранском лагере начались беспорядки.

Тарик кивнул. Меамори поддал стременами по бокам своему серому, и тот, храпнув, развернулся. Пятеро аураннцев, не мигая, смотрели, как их предводитель поравнялся с гнедым парса, и оба всадника принялись неспешно взбираться вверх по склону. Павлиньи перышки над шлемами пеших гвардейцев качались и переливались под утренним солнцем.

Беспорядки. Беспорядок – воистину это слово, точно называющее лагерь гази. Каид Марваз с презрением окинул недокопанный ров-хандаг. Никакие угрозы и никакие окрики не смогли подстегнуть воинов веры к более усердным работам по укреплению их палаточного стойбища: за целый месяц ни ограды, ни защитного рва не сумели возвести вокруг лагеря. Сейчас в кривоватой канаве лениво копошились четверо полуголых парней с кирками. Ну-ну, строители…

* * *

Даый сидел прямо на голой земле. Белый тюрбан, белая рубашка, белые штаны. Бурая шерстяная аба на плечах, ухоженная расчесанная борода – очень достойный, почтенный вид. Мягко улыбаясь и поднимая худую смуглую руку, он негромко, но внятно говорил:

– Вы спрашиваете: каков наш ответ на крики о несправедливости? Ваши улемы отвечают: Книга Али! И мы говорим то же самое! Но в наших землях, о воин, нет несправедливости. Ибо в землях карматов правоверные не платят налогов сверх положенной десятины! Среди нас нет бедных и нет богатых – ибо все мы, как и говорил Всевышний через Али, – равны в обладании имуществом…

Лица сидевшего перед проповедником муллы Марвазу было не видать. Зато очень хорошо видать было слушателей: сгрудившись, наваливаясь друг другу на плечи и спины, они чуть ли не на голову даыю свешивались – и лица их казались завороженными. Словно говорил затейник-рассказчик о тысяче и одной нишапурской ночи: глаза у всех стеклянные, рты растопырены, пятерни рассеянно чешут волосню под рубахой…

– Не расскажешь ли ты мне правду о ваших обычаях? – дребезжа, вклинился в гладкий распев голос старого муллы. – Истина ли то, что говорят о вас? Рассказывают, что в общинах, провозгласивших себя праведными, дозволены свинина и вино!

– Это длинный и долгий разговор, о шейх, – улыбался даый, предостерегающе выставляя сухую длиннопалую ладонь. – О нас много говорят – и еще больше клевещут!..

Кругом одобрительно кивали и кхекали.

– Наши имамы проповедуют: кийам, воскресение, – при дверях!

Люди перешептывались, склоняли головы в знак согласия.

– Разве не видите вы – кругом знаки! Знаки, возвещающие конец мира несправедливости и гонений!

– Да! Да!.. – звучало отовсюду.

– Так что о свинине? – грубо встрял мулла.

– Оооо, кийам не измеряется съеденным мясом! Как воину во время похода дозволено больше, так и идущему путем истины дозволено воинское! Правоверные! В наших землях не надо гнуть спину и копить медяки до тридцати пяти лет, чтобы получить в жены толстопузую и кривую дочку соседа, которую за тебя сговорят родители!

Слушатели согласно ахнули и запереглядывались, похлопывая друг друга по плечам.

– В наших землях вас встретят красавицы, подобные гуриям рая! Воины истинной веры находят усладу в райских садах уже сейчас!

Единый долгий стон восхищения.

– Это блуд! – попытался пискнуть мулла, но его прервали нетерпеливые крики:

– А правда, что у вас бабы общие? А по скоко дают каждому?

– Ооооо!.. – Даый поднял обе ладони. – Райское наслаждение необходимо заслужить! О нас рассказывают много превратного – в том числе клеветники распространяют лживые слухи о том, что мы отравляем людей гашишем! Знайте же, о правоверные, – это не так!

– Конечно, это не так!

Брякнувший металлом нечеловеческий голос заставил Марваза вздрогнуть – и прогнал наваждение.

Даый медленно поднял глаза и увидел сумеречника. Тарик сидел высоко в седле и бесстрастно глядел на проповедника сверху вниз.

– Конечно, это не так, – повторил самийа. – Вы умеете морочить легковерным голову так, что им не надо никакого гашиша.

И взмахнул рукой:

– Укоротите его на голову!

Одним словом, правильно поступил господин Меамори, оставив им сумеречников: те цапнули даыя, который чуть не ускользнул на манер склизкой змеи в толпе. Двое заломили руки, один свистнул мечом. Марваз увидел, правда, только мокрый песок и оскаленную бородатую башку в размотавшейся чалме. И то мельком – они с куфанцами уже жестко дрались с ополоумевшими дураками: месились кулаками, закрываясь локтями с намотанной сверху джуббой.

Драка прекратилась вдруг – как и началась. Тяжело дыша и поправляя съехавший разодранный ворот рубахи, Марваз оглянулся: на мгновенно опустевшем пятачке земли валялось уже несколько мокрых, облепленных песком голов. Облипли, видно, пока катились. В середине пятачка стоял Тарик. Длинный прямой меч в его руке зазвенел, встряхиваясь.

– Кому еще хочется пойти путем воскресения?! – рявкнул нерегиль.

Толпа медленно попятилась, оставляя на песке растопырившиеся конечностями трупы. Под телами расплывались черные пятна.

– Ну что ж: я вижу, здесь только истинные верующие… – ощерился нерегиль.

И с громким звяком вкинул меч в ножны.

– Расходитесь!..

Кругом быстро стало очень просторно. Только жопы под пологами шатров замелькали, быстро внутрь просовываясь. Правоверные, ага… Жопы правоверные, вот вы кто…

– Ты не дал мне окончить интересный разговор, о Тарик! – проскрипел за спиной знакомый голос муллы.

Абд-ар-Рафи ибн Салах стоял и недовольно отряхивал широкие рукава бишта.

– Что же в нем интересного, о шейх? – буркнул в ответ нерегиль. – Или ты думал, что люди врага придут и скажут: ооо, мы здесь затем, чтобы отобрать имущество, вас определить на каторжные работы, а женщин забрать и поделить между собой? Нет, о шейх. Они придут и скажут, что хотят всем только добра, счастья, свободы, равенства, братства и прочей хрени. Вот что они скажут.

– И все же, о Тарик… – начал было мулла.

И осекся.

Потому что нерегиль вдруг нахмурился и оскалился, словно от внезапной зубной боли – да еще и ладонь к уху приложил, словно ему туда заорали. Слушая ладонь, как раковину, Тарик вскинул руку: подождите, мол, я тут… что? Что он тут?

– Мне срочно нужно в главный лагерь! – нерегиль встряхнулся и отвел ладонь от уха.

Аураннцы, как оказалось, стояли со странными, застывшими лицами – причем схватившись за рукояти мечей.

Сейид гаркнул им что-то по-своему, и сумеречники мгновенно оказались в седлах.

– Договорим потом, о ибн Салах… – быстро сказал нерегиль мулле, приложив руку к сердцу в знак извинения. – Хунайн! По коням!

– Что случилось?..

– Потом!..

Они взяли с места в галоп и мгновенно скрылись в страшной пылюке.

Ну а Марваз с ребятами и муллой остались хоронить тела погибших.

– Разве можно учить истине мечом, – тихо сказал Абд-ар-Рафи, прикрывая одно тело своим плащом. – Посланник Всевышнего учил нас прощать и любить друг друга, а мы?..

– Посланник Всевышнего сказал: «Рай находится под остриями мечей», – пропыхтел Марваз, укладывая еще одного безголового мертвеца на циновку.

– Это слабый хадис, – буркнул мулла.

«Зато какой верный», – подумал про себя каид, но вслух ничего не сказал.

Абд-ар-Рафи махнул рукой:

– Потащили!..

И, взявшись за концы подстилки, они поволокли мертвеца прочь.

* * *

Сумеречник понял, что его ждет, как только оказался перед халифом. Аль-Мамун уже научился читать странные лица и жесты аль-самийа: глаза только кажутся пустыми, выцветшими от внутреннего сияния. На самом деле надо следить за тоненькими морщинками в уголках век. За изгибом тонких губ. За кончиками ушей. Тогда все становится понятно – насторожился. Напрягся. И налился черной, черной злобищей.

Аураннец щурился и тянул шею, как кот, которого окружают собаки.

Гвардейцы Тахира сомкнулись в сине-золотую стену. Меамори прижимал уши и быстро поглядывал по сторонам. Потом взял себя в руки и перетек в почтительную позу: преклонил колено перед эмиром верующих.

– Верно ли говорят, что ты велел наказать людей за то, что они встали на рассветную молитву?

Колыхнулся хвостик черных волос на затылке, скрипнула кожа кафтана – аураннец повел лопатками под чешуйками панциря. Опущенная к земле рука сжалась в кулак.

– Я приказал наказать часовых, которые пренебрегли своими обязанностями, – почтительно, вполголоса проговорил он.

– Ты лжешь, о враг веры! – рявкнул Тахир.

Парс аж трясся от злости: а как же, сумеречник велел дать палок его людям. Халиф поднял руку:

– Терпение, о Тахир! Ты отдал это дело на мой суд!

Парс со звоном кольчуги тоже припал на одно колено:

– Справедливости, о халиф! Справедливости!

Кругом недобро перешептывались.

– Отвечай, Меамори! Эти люди молились, когда ты и твои воины схватили их? Отвечай, во имя Всевышнего!

– Да, господин, – выдавил из себя сумеречник.

Толпа вскипела возмущенными криками:

– Доколе нами будут заправлять подлые кафиры?!. Правоверные, что ж это делается!

– Ты оскорбил веру, о неверный, – жестко выговорил аль-Мамун. – И ты за это ответишь.

Тахир вскинул набухшие от слез благодарности глаза и поднялся с колен.

– Я исполнял свой долг, господин, – тихо проговорил аураннец.

– Увести и обезглавить.

Гул толпы нарастал – и вдруг прорезался криками.

Знакомый сумеречный голос орал:

– Дорогу! Дорогу!

Тюрки личной халифской гвардии уже взяли Меамори за локти, а здоровенный Буга приготовился замотать голову приговоренного его же плащом. Заслышав крики разъяренного Тарика, громила замешкался.

– Я сказал – взять его, – процедил аль-Мамун.

Буга потел толстой складчатой шеей и нерешительно топтался. Меамори нагло, по-кошачьи, улыбнулся халифу прямо в лицо.

Строй нишапурцев распался, люди бросились врассыпную от крутящегося, роняющего с мундштука пену сиглави.

– Это был мой приказ! – задыхаясь после скачки, выкрикнул Тарик.

Соскочил с коня и встал рядом с аураннцем, отирая с потного лица пыль.

– Хочешь рубить за него голову – буду следующим!

Тут аль-Мамун сорвался – а зря, халиф не должен выказывать свой гнев подобно погонщику верблюдов:

– Да как ты посмел, сволочь?! Неверная мразь, что ты себе думаешь?! Я закопаю тебя в землю ногами вверх, как поступали с ублюдками вроде тебя мои предки! Тебя и твоих сумеречных прихвостней!

Не сводя с него холодных, бледных глаз, Тарик прошипел:

– Твой прадед приказал приволочь меня в аш-Шарийа, чтобы я защищал вашу землю. Совершенно не интересуясь, согласен я или нет сподобиться такой чести. Так вот теперь я буду защищать аш-Шарийа – не спрашивая твоего согласия и разрешения, о Абдаллах!

Аураннец, чуть улыбаясь, щурился в небо над головой халифа.

Тахир снова заорал про справедливость.

– Вестовой, – шепнул доверенный евнух.

Зухайр пожевал провалившимися над беззубыми деснами губами. И покосился в сторону парнишки в полосатом бурнусе – тот мялся и боялся за спиной зинджа.

– Что за вести ты привез, о юноша? – отодвигая евнуха, спросил аль-Мамун.

Тот коротко поклонился и сказал:

– Карматы построили свои полки для сражения! Из центральных порядков вышли поединщики! Требуют схватки с нашими воинами, о мой халиф!

– Началось… – пробормотал аль-Мамун.

Ну наконец-то – началось. Бой – лучше чем бесплодное ожидание в виду усиливающегося с каждым днем врага. У ног певуче мурлыкнуло:

– Я покорнейше прошу искупить свою вину поединком с врагом, о господин…

Кошкоподобное, худое, ненавидящее людей существо приникло к его туфлям. Аль-Мамун подавил в себе желание попятиться.

– Дозволено, – выдавил он наконец.

Меамори рассыпался в любезных мяуканьях. Тарик криво усмехнулся.

– Стоишь рядом со мной на холме Тал-аль-Джамуа, – коротко бросил аль-Мамун.

И пошел одеваться к бою. Устремленный ему в спину немигающий взгляд нерегиля он чувствовал кожей.

* * *

Холм Тал-аль-Джамуа

Заросший чабрецом склон круто уходил вниз. Ниже, как овцы, сгрудились кривоватые от ветров сосенки. У подножия холма волной ходили заросли лавра, раскачивались под порывами фисташковые деревья.

Внизу, на равнине, поблескивавшие сталью воинские порядки огибали редкие всхолмья и рытвины. Но центр, называемый во всех военных трактатах кальб, сердце, стоял на плоском ровном месте – видимо, так и не засеянном поле.

Под ярким солнцем шарфы на шлемах поединщиков казались ослепительно белыми. Трое на трое – как положено. Пустое поле уходило в перспективу всхолмий и скалистых гребней, за ними темнели обрывы извилистых вади.

Карматский правый фланг оставил за спиной как раз такой длинный сыпучий распадок – мелеющий к северу Вади Аллан. А некоторые конные отряды так и вовсе не пересекали сухое русло – судя по бело-синим плащам, это были бедуины, бану руала.

– Кто еще двое? – спросил аль-Мамун куфанского каида.

– Азим ибн Амр, из нашего джунда, – с гордостью ответил тот, отводя от лица красно-желтый платок. – И Абдул-рахман ибн Абу Бакр, из Нишапура.

Воины вышли пешими и встали, широко, уверенно расставив ноги.

Третий поединщик выехал верхом – и заставил свою лошадь идти затейливым шагом вбок, ногу за ногу. Гарцевал, красуясь в приметном шлеме с двумя перьями, Меамори но-Нейи. Судя по тому, как он встряхивал в руке меч и как выбегали из первых рядов карматы – грозя кулаками и копьями – аураннец выкрикивал оскорбления.

Трое карматских воинов стояли далеко друг от друга: видимо, вышли от разных отрядов. Одному уже подводили коня – раз уж Меамори предпочел драться верхом.

Пока пешие поединщики тяжело взмахивали саблями, уворачивались и прыгали через смертоносные клинки врага, сумеречник дурачился: он не нанес ни одного удара, только крутился вокруг размахивающего мечом врага, ныряя под кривое лезвие, свешиваясь с седла и всплескивая рукавами.

И только когда на земле остались два вражеских тела, Меамори взмахнул мечом – ровно один раз. Кармат опрокинулся на спину и свалился с коня. Лошадь неспешно пошла к рядам воинов аль-Ахсы, волоча зацепившийся ногой за стремя труп.

Сумеречник, высоко вскинув сверкающий меч, галопировал перед восторженно орущими порядками халифской армии.

Азим ибн Амр и нишапурец славили Всевышнего, поднимая сжатую в кулак левую руку.