Текст книги "Академия Даркбирч 3 Огонь и Тени (ЛП)"
Автор книги: Криста Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
27
ЭСМИ
Я сбилась со счёта, сколько раз я обещала смерть Дейна. Но... я не представляла её такой.
Он не двигается, просто смотрит на меня тем пронзительным, знакомым, оценивающим взглядом. Его янтарные глаза, даже будучи конструкцией, словно горят тем же расплавленным светом. Эта версия одета в простую чёрную форму, облегающую его фигуру, подчёркивая стройную, опасную мощь, которую я так хорошо знаю. Он выглядит плотным. Настоящим. И... не хочу признавать, совершенно сокрушительным.
«Устала, маленькая ведьма?» – спрашивает он, его голос – низкая, идеальная имитация, которая проскальзывает под кожу, как медленный яд. Ленивая, высокомерная улыбка играет на его губах. «Ты выглядишь ужасно. Вся эта упрямая гордыня оставляет тебя истекающей кровью в грязи. Знакомое зрелище».
Я стискиваю зубы, поднимаясь, игнорируя резкий протест со стороны рёбер. «Иди к чёрту».
«Был», – говорит он, отталкиваясь от арки и начиная идти ко мне, его движения – плавная, хищная походка. «Это довольно скучно. Один огонь и крики. Никакого вызова». Он останавливается в недосягаемости моего клинка, его взгляд опускается на рану на боку, затем снова на моё лицо. «Но ты... ты никогда не бываешь скучной».
Моё сердце колотится о рёбра, предательский, глупый ритм. Это не он. Это фантом, оружие, созданное, чтобы измотать меня. Но моему телу, кажется, всё равно. Оно помнит его жар, тяжесть его рук, собственнический огонь в его глазах.
Я пытаюсь обдумать логистику. Блайт должна была извлечь мысленный отпечаток из него, так же, как она должна была сделать со всеми другими добровольцами. Дейну пришлось бы подчиниться заклинанию извлечения. Что означает, настоящий Дейн, скорее всего, сейчас сидит в покоях Мерлина, прибыв вскоре после того, как я начала этот кошмар...
«Ну давай же», – бормочу я, поднимая клинок. «Давай покончим с этим».
Его улыбка расширяется. «Всегда так жаждешь танца, жена».
Он нападает на меня без оружия, размытое пятно скорости. Я наношу удар, но он парирует его предплечьем, отдача сотрясает меня. Он использует открывшуюся брешь, чтобы сократить дистанцию, его тело прижимается к моему, одна рука смыкается на моей шее сзади, словно печь на моей коже. Но он ничего не делает, чтобы попытаться сломать мне горло. Его лицо в дюймах от моего, его дыхание тёплое на моих губах.
«Ты так яростно сражаешься, – шепчет он, его янтарные глаза изучают мои. – Но ты же знаешь, что это неизбежно, правда?» Он наклоняется, и на электрическое мгновение я думаю, что он сейчас поцелует меня. Моя собственная рука поднимается, эфес моего клинка прижимается к его горлу.
«Что ты делаешь?» – шепчу я в ответ, сужая глаза. Он должен быть конструкцией, созданной, чтобы убить меня.
Лёгкая улыбка мелькает на его губах. Он даже не чувствует, кажется, давления стали. Он просто отталкивает меня, разрывая контакт, и бой возобновляется. Но это всё ещё кажется... неправильным.
Он движется, как дым, и бьёт, как молния. Но это не бой насмерть; он больше похож на урок – в моей собственной неадекватности. Он никогда не наносит смертельный удар. Он отбивает мой клинок в сторону, поправляет мою стойку своим движением и снова и снова сокращает дистанцию. Каждый парирующий удар – это снисходительный толчок, каждый блок – пренебрежение моей силой.
«Ты телеграфируешь своё отчаяние, – бормочет он, его рука обхватывает мою руку с мечом, его сила абсолютна. Он скручивает, и мой собственный клинок внезапно оказывается у моего горла, мою собственную руку заставляют держать его там. Его тело плотно прижато к моей спине, его грудь – сплошная стена жара. – Ты тратишь свою энергию на ярость, когда должна беречь её для выживания».
«Это и должно быть выживанием». Я бью локтем назад в его живот. Словно бью камень. Он даже не крякает, просто использует мой импульс, чтобы развернуть меня, вдавливая в рушащуюся колонну. Мой меч с лязгом падает на булыжник, выскальзывая из досягаемости. Обе его руки прижимают мои запястья к камню над моей головой. Его бёдра запирают мои, его бёдра твёрдые о мои собственные.
Его лицо в дюймах от меня, его янтарные глаза не пустые, как у других, а теперь горят яростным, сосредоточенным светом. Его голова наклоняется в той же аналитической манере, как у Рионы. Но его взгляд не пустой. Они наблюдают за мной, ждут.
Он не марионетка, осознаю я с внезапной, определённой ясностью. Это кажется... реальным. Это кажется им.
Это поражает меня с силой физического удара.
Это не симуляция Блайт. Не сейчас.
«Видишь? – шепчет он, его дыхание – тёплая ласка о мои губы. – Одна, ты ломаешься. Ты всегда будешь ломаться».
Его голос тихий, интимный, и он скользит между моих рёбер, как клинок, который я только что уронила.
Я смотрю на него снизу вверх, прижатая к колонне, каждая точка пульса в огне. «Я не ломаюсь».
«Ты истекаешь кровью». Его большой палец скользит по ране на рёбрах, нежно – слишком нежно. Затем он проникает под разорванный край моей рубашки, огрубевшая кожа касается открытой раны. Прикосновение не клиническое; оно заявляющее права, и связь отвечает, как ударенный колокол. Жар проносится по мне, топя последние остатки гнева в расплавленном желании.
Я ненавижу, что это приятно. Я ещё больше ненавижу, что он знает.
«Я всё ещё могу покончить с тобой», – выдыхаю я, бёдра непроизвольно выгибаются, когда он придвигается ближе.
«Возможно, в твоих снах, – говорит он. – Но у меня может быть идея получше».
Колонна у моей спины разжижается. Грубый камень, который впивался в позвоночник, смягчается, теплеет, становится гладким и влажным. Зернистый, пыльный воздух растворяется в облаке тёплого, ароматного пара, который прилипает к коже и отдаёт минералами и чем-то цветочным, словно лунные лепестки. Тусклый свет разрушенного города гаснет, сменяясь мягким, эфирным бирюзовым свечением.
Мои лихорадочные попытки вырваться прекращаются, пока я осознаю невозможную перемену.
Мы больше не в городе смерти. Мы в пещере, в скрытом гроте. Свет исходит от толстых жил светящегося мха, что извиваются по сводчатому каменному потолку и спускаются по стенам. Маленький, идеальный водопад шепчет по чёрной скале, питая водоём с водой такой прозрачной, что я вижу гладкие, бледные камни на дне. Пар поднимается нежными клубами с его поверхности.
28
ЭСМИ
Дейн больше не прижимает меня. Вместо этого он стоит, погружённый по пояс, в клубящейся воде.
Не конструкт. Он. Каким-то образом я знаю, что это он. Жар, исходящий от него, кажется настоящим, хищная интенсивность в его глазах – его собственная. Он без рубашки, вода стекает по стройным, мощным мышцам его груди и плеч, его тёмные волосы прилипли к коже. Он выглядит как какой-то древний, языческий бог в своём святилище.
«Ты, – шепчу я, обвинение направлено не к конструкту, а к мужчине, которого я знаю, наблюдает откуда-то из реального мира. – Ты... взял контроль?»
«Не совсем, – говорит он, его голос – низкая вибрация, которая, кажется, проходит сквозь воду и вверх по камню в подошвы моих ботинок. Он устраивается в естественном углублении скалы, вода плещется о его грудь и руки, формация обнимает его, словно трон, высеченный точно по его размерам. – Я просто нажал на паузу». Он жестом указывает на воду вокруг себя. «Это всё ещё конструкт. Карманное измерение, созданное магией твоего ковена. Я просто... сделал перестановку. Считай это передышкой. Отдыхом. Даже воины должны дышать, Эсми».
Жар бассейна просачивается сквозь разорванную форму и в кожу, прогоняя фантомный холод того разрушенного города. Я хочу разъяриться на него – за это вторжение, за то, как он использовал свою продвинутую драконью магию, чтобы извратить моё испытание во что-то совершенно иное, – но пар выбивает дыхалку из лёгких.
Дейн наклоняет голову, вода собирается на его ключицах, прежде чем скатиться в бассейн. «Раздевайся, – говорит он, наполовину спрашивая, наполовину приказывая. – Твоё тело – карта сегодняшних ран. Треснувшие рёбра, рассечённый бок, ушибленная гордыня. Позволь мне прочесть её».
Я смотрю на него, моё сердце колотится. Реальность, кажется, расплывается по краям, словно акварель, проступающая на пергаменте. Мужчина передо мной – Дейн, но одновременно... проекция, версия-сон, сотканная из магии и памяти. И реальный, и нереальный. Противоречие заставляет мою голову кружиться.
«Я не часть твоего клада, дракон, – говорю я, отказываясь уступать, даже когда стены пещеры изгибаются вокруг нас, словно заговорщики. – На случай, если ты не в курсе. Ты не можешь меня каталогизировать».
Медленная улыбка, достаточно горячая, чтобы опалить. «Я уже сделал это, ведьма. Страница первая: шрам, который ты пытаешься скрыть под левой лопаткой. Страница вторая: лёгкая дрожь в правой руке, когда ты лжёшь. Страница третья...»
Его глаза следят за каплей пота, скатывающейся с виска по челюсти. «Страница третья – это то, как ты задерживаешь дыхание, когда загнана в угол. Как твоя магия отдаёт озоном и неповиновением прямо перед ударом. Продолжать?»
Его глаза говорят мне: я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Салем.
Или Драксион, как он теперь называет меня.
Я выдыхаю, пытаюсь дышать ровно.
И напомни мне, как я влипла в эту кашу? Ах да. Путь к этому моменту тянется за мной, как след плохих решений. Сначала был дух моей бабушки с её загадочными полуправдами, представивший кровь дракона как моё единственное спасение. Я выпила её, поверив ей – почему бы и нет? Она была семьёй. Она забыла упомянуть часть сделки о «формировании нерушимой связи с древним хищником». А затем призрак Елены тоже хотел, чтобы я доверяла ей. Ещё одна мёртвая женщина с ещё меньшей связью со мной, предлагающая ещё более туманные обещания с, возможно, ещё большими потенциальными проблемами, таящимися между её слов.
И Дейн... который с момента нашей встречи был ничем, кроме теней и манипуляций. Каждая правда обёрнута в три лжи. Каждое обещание скрывает ловушку – пока я не остаюсь с его золотым обручальным кольцом, в буквальном смысле врезанным в мой палец.
И вот я здесь... снова. В ловушке у него. На этот раз делю его магическую джакузи в карманном измерении.
Я с трудом сглатываю, моё горло сухо, как в пустыне.
«Тебе лучше иметь вескую причину для этого, Дейн, – говорю я, пытаясь сделать голос твёрже. – Моё терпение на исходе».
Он не отвечает сразу, просто смотрит на меня через бассейн тем тлеющим взглядом.
Он почти даже не моргает, так что выглядит почти высеченным из камня. Я вижу, как его ноздри слегка раздуваются, когда он вдыхает. Затем он сглатывает, его кадык едва заметно двигается.
«Я здесь, чтобы дать тебе время подумать, – говорит он наконец. – Потому что мне ясно, что у тебя его редко бывает. Ты прожила свою жизнь привязанной к своему ковену, к его устоям». Его глаза на мгновение скользнут к кольцу. «Я не могу отменить то, что было сделано. То, какие обстоятельства сложились, чтобы это произошло. Но... у нас всё ещё есть уровень контроля – над будущим».
Он немного откидывается назад, спокойный, уверенный, хотя его янтарные глаза не прерывают контакт.
«Ты знаешь фигуры на этой доске, Эсми. Но там, снаружи, ты не думаешь за себя. Ты двигаешься так, как тебя научил твой ковен... как они от тебя ожидают. Разве это не факт?»
По какой-то причине моё дыхание перехватывает, сердце учащённо бьётся. Может, потому что я вижу в этом правду. Может, потому что не хочу признавать это.
«Здесь всё на паузе, – продолжает он, его голос слегка понижается. – Испытание. Шум. Ничто не изменится, если ты возьмёшь минуту, чтобы перевести дыхание. Это всё, о чём я прошу. Один час. Чтобы остановиться. Чтобы подумать. Чтобы убедиться. И когда ты вернёшься... что бы ты ни делала, это точно будет потому, что ты сама решила это сделать».
Слова висят между нами в паре.
Час. На паузе... Чтобы выбрать?
Это смехотворно чуждое понятие – идея подлинного выбора. Я почти давлюсь ею. Идея особенно нелепа, исходящая из уст этого дракона, последнего существа на Земле, с которым я когда-либо ассоциировала свободу или согласие. Но в этот момент она почему-то не звучит фальшиво. Она звучит пустотно. Отдаётся эхом в пустом пространстве, где могли бы жить мои собственные выборы. Потому что он прав, в каком-то смысле. Каждая опция, которую мне когда-либо давали, была заряженным пистолетом, направленным куда-то между выживанием и повиновением.
Но так для всех тёмной крови. Мы делаем то, что должны, в мире, который предпочёл бы видеть нас исчезнувшими. То, что сходит за «выбор», – это всего лишь оттенок формы, в которой мы истекаем кровью, и даже это в основном решено за нас.
Всё же адреналин, который кричал во мне часами, кажется, наконец выгорает. Остаётся тяжесть... пустота. Рана на боку пульсирует в такт пульсу. Мои мышцы дрожат, изношенные до кости.
Я смотрю на него. По-настоящему смотрю. Тусклый свет ловит золото в его глазах. Его тёмные волосы прилипли к вискам, влажные от пара. И в тот момент я не совсем вижу короля или похитителя. Просто... что-то твёрдое посреди хаоса. Что-то, что я, вероятно, смогу возненавидеть позже. Но прямо сейчас это кажется... заземляющим.
«Почему?» Мой голос звучит тихо. Хрипло. Кажется, пар содрал защиту, оставив мои слова обнажёнными. «Почему тебе не всё равно, что я выберу? Ты с первого дня нашей встречи не делал ничего, кроме попыток подтолкнуть меня туда, куда ты хочешь».
Он не притворяется иначе. Его челюсть слегка напрягается, мышца играет под бронзовой кожей.
«Потому что подталкивание тебя не сработало, – говорит он. – Оно только заставляет тебя ещё глубже зарываться в позиции».
Наступает пауза, и воздух между нами кажется гуще. Вода рябит от его лёгкого движения, плещется о камень нежным ритмом.
«Я жил дольше тебя, Эсми, – тихо говорит он. – Я видел, как империи поднимаются из праха и обращаются в него. Я видел судьбы, выкованные в огне и разбитые одним упрямым сердцем...» Его голос опускается ниже, почти резонируя в пустоте пещеры. «Я видел, что происходит, когда ты берёшь что-то силой. Это никогда не длится. Не по-настоящему». Его глаза держат мои, твёрдо. Золото в них тускнеет, внезапно кажется почти усталым. Честным так, что это тревожит меня больше, чем гнев. «Я устал пытаться сломать твои стены. Я бы предпочёл, чтобы ты сама решила опустить их, если бы когда-нибудь захотела».
«А если я не захочу? – спрашиваю я. Мой голос должен быть резким, но он выходит изношенным. – Что, если я скажу тебе идти к чёрту и позволю этому испытанию покончить со мной? Что, если я предпочту быть призраком, чем тем, во что ты пытаешься меня превратить?»
Он не вздрагивает. Даже рябь не тревожит расплавленный янтарь его радужек.
«Я не пытаюсь превратить тебя во что-то. Ты слышала слова Елены. Тебе решать, обращать на них внимание или нет».
Тишина растягивается между нами, наполненная лишь шёпотом водопада, низвергающегося по скользкому от мха камню. Пар поднимается ленивыми клубами, венчая его широкие плечи. Он изложил у моих ног, по-видимому, свою правду. И ждёт, непоколебимый, как гора. Он не подталкивает, не приказывает. Он просто ждёт. Даёт мне то, чего не давал никто другой... пространство для решения?
Я смотрю на воду, её поверхность мерцает опаловым отливом, обещающим облегчение. Мои мышцы ноют от глубокой усталости, от которой горячий бассейн выглядит всё более и более неотразимым. Медленно мои дрожащие пальцы двигаются к пряжке моего мечевого пояса. Щелчок расстёгивающегося металла неестественно громко эхом раздаётся в гроте, отражаясь от стен, усыпанных кристаллами.
Я позволяю поясу соскользнуть с бёдер, вес моего клинка мягко падает на влажный камень с металлической окончательностью. Затем следуют кожаные ремни моей брони, каждая пряжка сдаётся с неохотным щелчком. Наручи на предплечьях – с выгравированным фамильным гербом Салемов – оставляют бледные отпечатки на коже, когда я снимаю их. Кажется, будто каждая часть представляет собой слой моей личности, откладываемый в сторону, оставляя меня всё более уязвимой. Я понимаю, что мои руки слегка дрожат, когда стягиваю через голову разорванную, заскорузлую от крови рубашку, ткань хрустит, отделяясь от полузаживших ран.
Я стою в тёплом, влажном воздухе, лишь в тонком хлопковом исподнем, прилипшем к коже. Каждая отметина на мне выставлена напоказ – карта моих провалов. Рана на боку всё ещё свежая, пятидюймовая полоса гневно-красного на бледной коже, её края стянуты и сочатся. Синяки в разных стадиях заживления темнеют на руках и рёбрах – фиолетово-чёрные, где они свежие, болезненно-желтовато-зелёные, где они исчезают. Я чувствую себя слишком обнажённой.
Дейн смотрит на меня через клубящуюся воду. Его глаза медленно скользят от моего лица к ранам, задерживаясь на каждой отметине с выражением, которое трудно прочесть. Его взгляд тяжёл, как расплавленное золото, но в нём нет осуждения. Просто... сосредоточенность.
Я делаю шаг к бассейну. Затем ещё один. Когда мои пальцы ног достигают края, жар, исходящий от воды, заставляет мои мышцы ныть в предвкушении. Я медленно опускаюсь внутрь, шипя, когда жар касается раны на боку – сначала резко, затем смягчаясь.
Вода обволакивает меня, густая и тёплая. Она вытягивает часть тяжести из моего тела. Моё дыхание замедляется без моего намерения. Я позволяю голове откинуться назад и закрываю глаза. На мгновение мне не нужно двигаться. Мне не нужно сражаться. Я просто... существую.
Когда я открываю глаза, он ближе, его силуэт прорезает поднимающийся пар. Я не слышала, как он двинулся – ни одна рябь его не выдала. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать его присутствие в воде как течение тепла, возмущение в богатом минералами бассейне, не имеющее ничего общего с движением и всё – с неестественным жаром, который излучает его тело.
Его глаза ловят мои сквозь туман. «Позволь мне», – тихо говорит он.
«Что?» – шепчу я, горло сухое, несмотря на влажность, давящую на кожу.
«Помочь твоим ранам». Его пальцы сжимаются, текстура его ладоней – тихое напоминание о силе и опыте.
Я колеблюсь, затем киваю, один раз – самая маленькая капитуляция, с которой я могу жить, лёгкий наклон подбородка, едва тревожащий воду, омывающую мои ключицы.
Он пересекает бассейн со звуком, словно шёлк, протянутый сквозь кольцо. Жар, который он несёт, меняет температуру концентрическими кругами вокруг него; поверхность вздрагивает, пар опахивает мою кожу. Сначала он не касается меня. Его рука зависает прямо над разорванной плотью на боку, его ладонь – солнце, которое я и хочу, и не хочу.
«Тише», – бормочет он, и слово находит во мне место, всё ещё готовое к удару.
Я держусь очень неподвижно.
Что-то вспыхивает между нами – не пламя, всего лишь тонкая золотая нить, которая, кажется, гудит вдоль связи, ток, который он подпитывает так осторожно, что я почти пропускаю его. Вода становится теплее на градус. Боль обостряется, затем раскрывается, словно разжимающийся кулак. Он наклоняется ближе, его другая рука скользит под водой, чтобы упереться с внешней стороны моего бедра. Контакт твёрдый, безличный в своём намерении, интимный по факту. Моё дыхание всё равно прерывается.
Он выдыхает, медленно, намеренно. Воздух, что опахивает мою кожу, слабо пахнет горячим металлом и кедром, и там, где он касается раны, жар просачивается глубже, точный, как игла. Я чувствую, как края пореза стягиваются, сближаются – давление, покалывание, затем делительная, тянущая боль.
Он ждёт каждого небольшого сдвига в заживлении, подстраивая своё дыхание под моё. Когда я гримасничаю, его большой палец сжимается в мышце у бедра – не собственнически, не совсем, просто утяжеляя, стабилизируя. Его глаза всё это время на моём лице, не на крови, не на синяках. Следя за отступлением.
«Ещё?» – спрашивает он.
Я тихо киваю, позволяя воротам приоткрыться чуть шире. Золотое тепло просачивается сквозь шов боли, распространяется под моей кожей медленной волной. Рана перестаёт кричать, приглушаясь до тихого ропота. Вода вокруг нас слабо светится, пронизанная светлячковыми нитями, что закручиваются и исчезают о мою кожу.
Наконец он убирает руку – без спешки, без задержки. Его ладонь скользит ниже вдоль рёбер, вычерчивая уродливые фиолетовые пятна, распустившиеся там. Жар, который он призывает на этот раз, тупее, глубже, проникая в самую плоть меня. Синяк смягчается под ним, давление исчезает. Он прослеживает линию моего предплечья, где я слишком много раз блокировала костью вместо клинка. Его костяшки один раз касаются нежной гряды, затем зависают, жар пульсирует в такт сердцебиению, пока боль не отступает.
Когда его рука поднимается к моему левому плечу, вспыхивает инстинкт; я цепенею. Этот шрам. Тот, что я всегда прячу, неровное напоминание о моём первом убийстве ясной крови в тринадцать – когда я не двигалась достаточно быстро, когда я узнала, что промедление стоит крови. Плеть Очистителя достала меня прежде, чем я могла увернуться. Это отметина, которая заслужила первое по-настоящему разочарованное хмурение моей бабушки и её твёрдые слова: «Салем не проявляет слабости».
Его кончики пальцев останавливаются на расстоянии дыхания... и он ждёт.
Я качаю головой. Он старый. Не от испытания. Я не уверена, почему он думает, что может исцелить что-то, полученное вне этой виртуальной реальности.
Он замечает мою вспышку замешательства. «Ты права, – бормочет он. – Лучше оставить старых призраков в покое».
Он слегка, едва заметно, наклоняет голову и оставляет это. Маленькая искорка уважения сидит у меня в груди, как чуждая монета.
Затем он убирает обе руки обратно в воду, светящиеся нити угасают до тусклейшего уголька.
Вода успокаивается вокруг нас, последние остатки его силы отступают в тихое гудение в крови. Отсутствие боли – шок, оставляющий полое пространство там, где она была. Это тревожно. Я чувствую себя странно лёгкой, отвязанной.
Я наблюдаю за ним, ожидая, когда упадёт вторая туфля, потребования, которое всегда следует за подарком от кого-то вроде него. Но он просто держит мой взгляд, его выражение нечитаемо в тусклом, бирюзовом свете.
Тишина растягивается, густая и тяжёлая, как пар.
Затем он движется. Мои мышцы напрягаются, рефлекс, который я не могу остановить. Но он не тянется ко мне – не чтобы удержать или сдержать. Он складывает ладони лодочкой, зачерпывая тёплую, чистую воду из бассейна. Медленно, словно приближаясь к дикому зверю, которого предпочёл бы не спугнуть, он подносит руки к моему лицу. Мой первый инстинкт – дёрнуться назад, отшлёпать его руки. Но я не делаю этого. Я остаюсь застывшей, моё сердце – лихорадочная птица о рёбрах, пока он нежно плещет водой на мою кожу.
Его большие пальцы, огрубевшие и тревожаще нежные, скользят по изгибу моих скул, стирая грязь и засохшую кровь от испытания. Он работает с сосредоточенностью такой тихой, что ощущается почти как благоговение, очищая грязь с виска, челюсти, уголка рта. Его прикосновение – не требование прав или клеймо. Это... забота. Простой, ошеломляющий акт нежности, против которого у моего разума нет защиты. Дрожь пробегает по мне, не имеющая ничего общего с холодом.
«Это из твоего драконьего руководства по ухаживаниям? – выдыхаю я, мой голос выходит сдавленнее, чем я хотела. – Глава четвёртая: "Заманить дикую ведьму в горячий источник и отмыть её"?»
Его большие пальцы замирают у уголков моего рта. Его руки останавливаются, и медленная улыбка пробивается в одном уголке его рта.
«Глава седьмая, – говорит он. – Сразу после "Как иметь дело с раздражающе упрямыми женщинами"».
Его пальцы возвращаются к моей коже, словно он никогда не останавливался, жар от них заставляет моё дыхание спотыкаться.
«И я не планировал позволять тебе истечь кровью в моём пространстве, – добавляет он. – Плохо для атмосферы».
«Очень предусмотрительно», – бормочу я.
Его руки скользят, чтобы обхватить мою челюсть, большие пальцы располагаются под ней. Просто... держат.
Удерживают меня там. Свет играет на кольце, которое он носит, его бледное золото соответствует тому, что окружает мой собственный палец.
«Ты не моя заложница, Эсми».
То, как он произносит моё имя, заставляет меня застыть.
«Тогда кто я?» – выдыхаю я.
Его глаза опускаются к моим губам. Возвращаются к глазам.
«Проблема, – мягко говорит он. – И я никогда в жизни не хотел проблемы так сильно».
Пар сдавливает нас вокруг. Мой пульс спотыкается. Я чувствую его в горле, в мягком месте под его большими пальцами. Дрожь пробегает по позвоночнику. Мои глаза скользят к его рту, затем отводятся, затем снова возвращаются, словно я не доверяю им вести себя прилично.
Он видит это. Конечно, видит. Что-то в его выражении сдвигается – не мягче, именно, просто осторожнее. Более осознанно.
«Ты борешься со всем, не так ли, – бормочет он. – Даже когда ничто не пытается причинить тебе боль».
Он наклоняется, достаточно медленно, чтобы я могла отстраниться. Его лоб почти касается моего. Мы замираем там. Дыхание к дыханию. Без контакта. Просто то узкое, как лезвие, пространство между сдержанностью и... гибелью.
Я закрываю глаза, борясь, чтобы сохранить контроль. Смотреть на него вот так – ошибка, которую я уже чувствую формирующейся.
«Я не знаю, как остановиться», – говорю я. Слова выскальзывают всё равно.
Его дыхание опахивает мои губы. «Тогда не останавливайся. Просто будь здесь».
Я открываю глаза.
Он не отодвигается. Если что, он теперь ближе, жар исходит от него, ровный и уверенный.
«Это место, – бормочет он, оглядывая камень и пар, – не существует вне себя. Мир, которого ты боишься, не может достичь его. И когда ты уйдёшь... ничто не последует».
Слова приземляются, внезапные и ясные. Что-то внутри меня сжимается, затем разжимается, словно узел, потянутый и затем освобождённый.
Фантазия... Запечатанный момент. Конечно. Мы всё ещё в конструкте.
Мой пульс разбивается о рёбра, когда идея укореняется. Никакого расплаты. Никаких последствий. Просто это лезвие между нами.
И свобода выбирать.
Его слова оседают у меня в груди, словно горячие угли, комфорт и ожог одновременно.
Я чувствую вкус пара, минеральный привкус воды, тянущийся между нами. Где-то в реальном мире тикают часы. Но здесь, внутри этой украденной пузырьковой камеры испытания... песок в часах заморожен.
Никакого долга. Никакой войны.
Никакого прошлого. Никакого будущего.
Просто этот момент, застывший во времени, в месте, которого не существует. Просто он, наблюдающий за мной.
Ждущий.
Я поднимаю руки к его запястьям, едва касаясь кожи, проверяя границу между нами. Это первый раз, когда я коснулась его первой без клинка или уже начертанного заклинания.
Его пульс ровный под моими кончиками пальцев. Уверенный. Непреклонный.
«Один час, – бормочу я, больше для себя, чем для него. – Никаких армий, никаких призраков, никакого ковена, никаких будущностей?»
«Один час, – подтверждает он. Вода плещется о мои рёбра, и моё сердце отвечает, словно эхо. – Я даже заблокировал ощущение связи, по большей части, так что тебе не придётся... думать об этом».
Я смотрю на него, мои пальцы сжимаются на его запястьях, и понимаю, что не чувствую того постоянного, вторгающегося гула связи в моём сознании, у основания черепа... Это просто я. И просто он.
Я всё ещё могла уйти, прямо сейчас. Я могла перейти на другую сторону, одеться и потребовать, чтобы он отпустил паузу. Я представляю, как делаю это – холодная, собранная, салемская сталь. Образ мерцает, тонкий, как туман.
Вместо этого мои ладони скользят вверх по его предплечьям, вычерчивая жар и сухожилия. Он остаётся неподвижным; только его глаза сужаются, следя за каждым дюймом.
«Если я позволю тебе остаться, – говорю я, – это не значит...»
«Я знаю, – мягко прерывает он. – Это не значит, что ты моя. Это просто значит... ты всё ещё здесь».
Его слова висят – опасные, прозрачные – в паре между нами.
Затем я двигаюсь.
Не прочь... пока.
Мои ладони завершают медленное скольжение по рельефным предплечьям и останавливаются на его плечах. Под моими большими пальцами его пульс учащается, одно предательское трепетание против огромной устойчивости его. Я чувствую задержку его дыхания, сдержанную спираль драконьего жара, и это поражает меня, полностью, в этот момент, когда впервые выбор принадлежит только мне.
Мир сужается до влажного блеска на его ключицах, до запаха кедра и горячего камня, поднимающегося с его кожи. Я наклоняю лоб вперёд, пока он не покоится на его – едва шёпот, но это контакт, намеренный, незащищённый. Его ответный выдох треплет мои влажные волосы. На удар сердца мы просто два существа, делящие один и тот же тёплый воздух.
Бассейн сдвигается, вода плещется выше. Я скольжу большими пальцами по чёткой линии его челюсти, вычерчивая места, где дракон притворяется человеком. Когда я отодвигаюсь достаточно, чтобы встретиться с его глазами, янтарь стал жидким, расплавленным и неуверенным.
«Один час, – напоминаю я нам обоим, голос сорванный. – Потом запретительный приказ снова вступает в силу».
Он мягко усмехается, его рука поднимается не чтобы потребовать, а чтобы обнять мой затылок.
«Один час, – повторяет он, словно обет. – Позволь мне дать тебе один момент, который принадлежит только тебе».
Выдох вырывается, прежде чем я могу его запереть, наполовину отчаяние, наполовину облегчение. Я киваю о его ладонь. Затем, с той храбростью, что приходит только от того, чтобы не думать слишком много, я закрываю последний дюйм пространства между нами.
Мои губы находят его прежде, чем осторожность может вмешаться. Поцелуй не нежный – скорее стычка, чем сдача, зубы и жар и грань насилия. Потому что ужасная, честная, предательская правда в том, что я хочу этого. Моё тело, освобождённое от жёсткой дисциплины моего разума, жаждет жара, силы, грубой, собственнической мощи его.
Он встречает меня с равной свирепостью, низкий рык вибрирует в его груди, который я чувствую под ладонями. Впервые я не разбираю его на части и не ищу подвох. Я просто пожираю вкус его жара, дракон и человек, слитые в одного, то, как он сжигает начисто туман смерти, всё ещё цепляющийся за меня.
Его руки скользят с моей шеи вниз по изгибу позвоночника, прижимая меня плотно к твёрдым плоскостям его груди. Горячая кожа, горячая вода, горячее дыхание – я не могу сказать, где кончается одно и начинается другое.
Поцелуй становится голодным – ненасытным – словно каждый спор, который у нас когда-либо был, пытается пролезть мне в горло и задушить меня желанием. Я сжимаю кулаки в его влажных волосах, тяну достаточно сильно, чтобы низкий рокот в его груди стал рыком. Он отвечает тем, что поднимает меня с ног; вода поднимается вместе с нами, омывая мою талию, пока я обвиваю ногами его бёдра. Моя разорванная майка мокро прилипает между нами.
