Текст книги "Академия Даркбирч 3 Огонь и Тени (ЛП)"

Автор книги: Криста Грейвс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

15

БРИНН

Боль ощущается почти физически, словно зазубренный крюк разрывает мой духовный центр. Будто часть самой моей сущности вырвали, оставив сырую пустоту там, где раньше было что-то важное. Моя связь с Хеленой – постоянное, едва уловимое давление в глубине сознания все эти месяцы – исчезла. Не ослабла и не отдалилась. Уничтожена.

Лицо Эсми – бледное пятно надо мной, её голос – далёкое эхо, пробивающееся сквозь рокот в ушах. Я лежу на холодной сырой земле, тело сжалось в комок, пытаясь удержать агонию, у которой нет ни источника, ни конца. Я вцепилась в свой худи, костяшки пальцев побелели, словно физически могу удержать себя от распада.

Затем на меня ложатся другие руки, прохладные и твёрдые. Мама. Её запах сушёных трав прорезается. «Дыши, Бринн», – командует она, её голос – низкий, твёрдый якорь. «Дыши со мной. Сейчас».

Я не помню, как оказалась с кладбища в лазарете, но прихожу в себя на узкой койке в тихой боковой комнате. Резкий, чистый запах антисептика заменил сырую землю. Мама сидит рядом, её рука лежит у меня на лбу, большой палец медленно, успокаивающе выводит круги на виске.

«Она ушла», – выдавливаю я, голос хриплый. «Хелена. Будто что-то… забрало её».

Выражение лица мамы напрягается. «Не знаю, дорогая. Никто по-настоящему не понимает духовное царство. Мы просто учимся жить с тем, что оно даёт… или забирает». Интересно, думает ли она об отце, о том, как он исчез и даже в духовном облике не нашёл дороги назад к нам. Она тихо прочищает горло, будто пытаясь взять себя в руки. «Но, Бринн… три духа? Все это время ты была связана с тремя?»

Я могу только кивнуть, от движения пульсирует голова.

«Почему ты мне не сказала?»

Я пожимаю плечами. «Решила, что мне можно иметь, ну, одну вещь, которая только моя… Это место по сути – сверхъестественный аквариум, все следят за каждым движением друг друга круглосуточно».

Она долго выдыхает, затем поднимает меня, обнимая. Я прижимаюсь к ней, пряча лицо в её плече. Вдыхая её запах, слёзы, о которых я не подозревала, наконец катятся.

У неё за спиной я вижу Иезекииля и Ангуса. Они застыли в ногах у моей койки, словно самый депрессивный комитет по встрече. Их призрачные формы невесомы, но они здесь. Они молчат, но их скорбь – ощутимая тяжесть в комнате… особенно скорбь Иезекииля, мужа Хелены. Я почти чувствую его холодное, тяжёлое одеяло горя. Они тоже потеряли её.

Мама держит меня, кажется, часами, хотя часы на стене показывают, что прошло всего пятнадцать минут. Боль ослабла с уровня «я-умираю» до более привычного «меня-всё-достало».

И последние слова Хелены продолжают крутиться в голове на повторе. «Плоть к плоти… душа к душе… Дракон и темнокров… станут одним».

Звучит как безумие. Полное, абсолютное безумие. Но ведь её буквально вырвали из существования, чтобы доставить это послание… так может, мне стоит прислушаться?

Тем временем совет будет обсуждать стратегии. Эсми станет готовиться к, скорее всего, самоубийственному ритуалу. Дейн попытается вразумить мир, который понимает только насилие. А я буду сидеть здесь, зализывая рану, которую никто другой не видит.

Нет. Не буду.

Оцепенение начинает отступать, сменяясь холодной, острой ясностью. Горе – это роскошь. Хелену не для того вырывали из существования, чтобы я рыдала в лазарете. Она пыталась сказать нам что-то жизненно важное… и, возможно, просто возможно, я должна ей доверять. Или, по крайней мере, дать ей презумпцию невиновности. Что-то, чего совет, в своей бесконечной, упрямой мудрости, вряд ли сделает.

Боги ведают, всей этой ситуации нужен другой взгляд.

Но сначала мне нужно навестить кое-кого.

Я вырываюсь из объятий мамы, моя решимость крепнет. Её глаза вопросительно изучают мои, улавливая внезапную перемену.

«Мне нужно в темницы», – говорю я твёрдым голосом.

Она хмурит брови. «Бринн, тебе нужно отдохнуть–»

«Нет», – говорю я, спуская ноги с койки. Комната на секунду плывёт, но я удерживаю равновесие. «Мне нужно поговорить с Чедом». И, возможно, на этот раз действительно выслушать то, что он скажет.

Пока я иду обратно в темницы, затяжной шок в академии – это низкое гудение, которое я буквально чувствую сквозь подошвы ботинок. Люди снуют мимо, их лица искажены страхом и решимостью. Но я прохожу сквозь всё это, как призрак. Иезекииль и Ангус следуют за мной, их призрачное присутствие по-прежнему – безмолвная, скорбная тяжесть.

Спускаюсь по каменным ступеням обратно в холод. Два мёртвых тела чистокровных убрали, но воздух всё ещё густ от металлического привкуса их ужаса. Чед находится точно там, где я его оставила, стоя у прутьев своей камеры. Он наблюдает, как я приближаюсь, его выражение лица нечитаемо.

Я останавливаюсь перед ним, холодное железо прутьев – резкая черта между нами. Я поднимаю руку, разжимая пальцы, чтобы показать лежащее на ладони кольцо Ротмира. Его взгляд приковывается к нему.

«Поводок», – говорю я, голос бесстрастный. «Так ты его назвал».

«Именно», – подтверждает он, его голос тих.

«И ты отдаёшь его мне».

«Да».

Я перевожу взгляд с кольца на его лицо, ища ложь, подвох, скрытый пункт в этом безумном контракте. Нахожу лишь глубокую, всепоглощающую усталость. С решением, которое кажется одновременно безрассудным и необходимым, я надеваю кольцо на средний палец правой руки.

Магия ударяет по мне, словно погружение в ледяную воду. Это холодная, замысловатая паутина силы, которая вонзает крючки прямо в мой разум, но на этом не останавливается. Одна сияющая нить выстреливает из сапфира, пересекая пространство между нами и проникая глубоко в Чада. Я чувствую его. Его первозданную энергию – бурлящую демоническую силу, которую он так туго удерживает, словно зверь в клетке, мечущийся за решёткой его контроля.

Кольцо определённо ключ, и я держу его.

Странное, головокружительное чувство силы охватывает меня. Я смотрю на него, на его идеальную, скованную осанку. «Давай проверим это, ладно?»

Он просто смотрит на меня, его челюсти сжаты.

Мне нужно это проверить. Что-нибудь безвредное, но невозможное для исполнения с достоинством? Что-то, что выведет его из себя без последствий...

«Погладь себя по голове и потри живот», – говорю я, обнаруживая пределы собственной зрелости.

Его тело дёргается, словно от удара током. Его правая рука поднимается к волосам – тем волосам, которые я редко вижу с выбившейся прядью – и начинает неуклюже похлопывать. Левая рука кругами водит по животу, будто он успокаивает расстроенного ребёнка. Координация – полный провал. Но его выражение лица – вот что бесценно. Чистейший Чед. Половина – убийство, половина – унижение. «Я тебя прикончу» и «прекрати это, сейчас же».

«Ладно, хватит», – приказываю я.

Его руки опускаются по швам. Он смотрит на меня в упор, его костяшки белеют.

«Полностью развлеклась?» – спрашивает он.

«Ещё нет». Холодный гнев, который я лелеяла, всплывает на поверхность, острый и чистый. «Я хочу правду, Чед. Всю. С самого начала. И если я почувствую хотя бы намёк на ложь...» Я сгибаю палец с кольцом. «...я заставлю тебя повторить тот танцевальный челлендж со шпагатом, что стал вирусным в прошлом месяце. Тот с подбрасыванием волос. Поверь, твоя задница не создана для такой гибкости».

Он выдыхает, долгий, медленный выдох, который, кажется, выносит из него всю борьбу. Он прислоняется лбом к прутьям, на мгновение закрывая глаза.

«Ротмир нашёл меня, когда я был ещё ребёнком», – начинает он, его голос – низкий монотон. Он рассказывает мне всё. Об убийстве его матери, преступлении, совершённом, по-видимому, неопознанным темнокровом. О годах жестоких тренировок, лепящих из него идеальное оружие, идеального шпиона. О кольце, инструменте для контроля демонической половины, которой Ротмир одновременно жаждал и боялся. Он рассказывает мне о своей миссии в Даркбирч, о докладах о нашей обороне, о передаче Ротмиру моих исследований – но, якобы, не всех.

«Ты, наверное, хотел сблизиться с Эсми», – говорю я, кусочки пазла складываются. «Но вместо неё получил меня».

«Ну, и да, и нет… Она была слишком похожа на него», – говорит он, голос хриплый. «Весь огонь и амбиции. Ты… ты была тихой. Видела то, что другие упускали. Ты была вызовом». Он тогда поднимает взгляд, его зелёные глаза встречаются с моими сквозь прутья. «Ротмир… он хотел Драэтис. Это был конечный результат. И он хотел кровь Дейна».

«И ты собирался всё это ему отдать», – говорю я, обвинение звучит плоско.

«Собирался», – признаёт он. «Пока не случились Соляные Равнины. Пока он, по сути, не сказал мне, что моя смерть неизбежна. Он никогда не собирался называть мне имя убийцы моей матери. Он никогда не собирался отпускать меня. Я был всего лишь инструментом, который можно выбросить».

Он делает вдох, который, кажется, ему чего-то стоит. Свет факелов в темнице ложится на впадины под его скулами, заставляя тени плясать на его лице. Боги, он выглядит уставшим. Почти человечным.

«Поэтому я вернулся», – продолжает он. «Чтобы предупредить тебя. Чтобы… попытаться исправить, что могу».

«Зачем?» Вопрос жжёт в горле. Ничто здесь не сходится, и я ненавижу головоломки, которые не могу решить. «Самосохранение? Внезапный кризис совести? Ты мог просто смыться, начать другую жизнь где-нибудь ещё».

Его глаза впиваются в мои сквозь прутья. «Потому что он использовал бы всё, что я ему дал, чтобы уничтожить это место. Чтобы уничтожить твою семью. Чтобы уничтожить тебя». Слова вылетают из него, будто их преследуют. «Я отдал тебе кольцо, потому что это единственное доказательство, что я с ним покончил. Потому что я не мог позволить ему причинить боль… тебе, всем здесь. Поэтому я вернулся. Потому что я… мне не всё равно. Насчёт… насчёт тебя, Бринн».

Ох.

Его признание обрушивается с грацией пьяного грифона на светском садовом приёме, и я остаюсь смотреть на него, будто у него только что выросла вторая голова – та, что говорит исключительно плохими стихами.

Его лицо замирает таким образом, что говорит мне: он только что удивил себя не меньше, чем удивил меня.

Я не могу перестать на него смотреть. В груди – горячий, тугой ком гнева, но он спутывается с чем-то ещё – чем-то трепетным и нежеланным, что я абсолютно отказываюсь сейчас разбирать. Кольцо внезапно кажется тяжёлым на моём пальце. Поводок. Доказательство. Признание, которого я не просила.

«Эта штука – обуза», – говорю я наконец, мой голос вновь обретает ровный, аналитичный тон. Я снимаю кольцо резким движением. Связь обрывается, и его энергия исчезает так полностью, что остаётся странное пустое чувство, будто провалился на ступеньке лестницы. «Если Ротмир снова получит его в свои руки, он будет полностью контролировать тебя».

«Я знаю». Его голос тих.

«Я поищу способ уничтожить его», – говорю я, убирая кольцо в карман. «Чтобы разорвать чары, не сломав тебя». Я заставляю себя посмотреть на него прямо, и мы смотрим друг на друга примерно семь очень неловких секунд. «Я подумаю насчёт разговора с Рейнхардтом. Объяснения… что бы это ни было. Может, даже поручусь за тебя как за актив, если в тот день буду чувствовать себя особенно не в себе».

На его лице происходит такая борьба между облегчением и настороженностью. Это почти завораживает, в духе лабораторного образца.

«Возможно», – добавляю я, уже поворачиваясь, чтобы уйти, потому что моя квота на эмоциональные откровения на это десятилетие исчерпана. «А пока наслаждайся своим пятизвёздочным опытом темницы. Койки здесь абсолютно убийственны для поясницы. Я знаю – я падала лицом в пол лаборатории достаточно раз, чтобы претендовать на звание мебели».

Я ухожу, не дожидаясь его ответа, мои ботинки издают тот драматичный звук эха по камню, который идеально подошёл бы для ухода злодея. Что, учитывая последние события, может быть тем, кем я и являюсь.

16

ДЕЙН

Академия – это улей лихорадочной активности, но я прохожу сквозь неё нетронутым, призраком огня в их холодных каменных залах. Заседание совета было предсказуемым упражнением в тщетности. Они цепляются за свои древние ритуалы и ненависти, как утопающие за якорь. Они скорее пожертвуют своим лучшим оружием, чем доверятся моему.

Ноги несут меня вверх, по спирали через лабиринтные коридоры академии. Мной движет не память, а инстинкт куда более древний, тяга в крови, ищущая свою пару. Узы. На близком расстоянии они гудят, низкое биение под кожей, ведя меня к ней.

Её комната на вершине самой высокой, самой уединённой жилой башни. Конечно же. Насест для хищника, клетка для одинокой души. Её дверь – простое чёрное дерево. Рядом одинокий факел горит розовато-золотым пламенем, ровным даже когда горные ветра скребутся о бойницы. Цвет пламени кажется мне… странно романтичным для Эсми. На мгновение мне смешно. Кажется, даже у самой смертоносной из ведьм есть сентиментальная слабость к красивому огню.

Я коротко стучу в дверь, затем открываю и вхожу.

Комната именно такая, как я ожидал: аскетичная, суровая, свидетельство жизни, лишённой всего, кроме необходимости. Узкая кровать, аккуратно заправленная. Письменный стол, поверхность которого пуста, за исключением одной книги в кожаном переплёте. Ряд клинков поблёскивает на стойке у стены. Воздух пахнет ею – чистым льном, острым стальным запахом и слабым, дурманящим ароматом магии теней и диких цветов.

Она стоит у арочного окна, чёрный силуэт на фоне подбитого синяками сумеречного неба. Она не оборачивается, но я вижу, как напряглись её плечи. Она знала, что я приду.

«Гостевые апартаменты тебе не хватило?» – спрашивает она тихим голосом. «Пришлось вторгнуться и в мою комнату?»

«Я иду, куда хочу», – говорю я, закрывая за собой дверь. Звук эхом отражается в маленьком пространстве, запечатывая нас внутри. «И я не закончил наш разговор».

Я подхожу к центру комнаты, чувствуя даже здесь гнетущий вес магии ковена. Она слабее обычного, но она повсюду, цепляется за камни. Постоянное, раздражающее давление.

«Какой разговор?» – наконец поворачивается она, скрестив руки на груди. Её лицо бледно в угасающем свете, её серые, как буря, глаза широки, но сдержанны. «Я уверена, ты поймёшь, почему у меня сейчас нет свободной минуты. Совет постановил, что испытания начнутся на рассвете».

«Совет постановил бросить тебя в огонь в надежде, что из пепла выползет что-то полезное», – парирую я, мой голос – низкий рёв. «Это не стратегия. Это отчаяние».

«Это просчитанный риск», – говорит она, её подбородок вздёргивается в той раздражающей, упрямой манере. «Мы привыкли их принимать. И этот – мы обязаны принять».

«Риск, который ты должна принять», – поправляю я, делая шаг ближе. Воздух между нами сгущается, заряженный жаром, исходящим от моей кожи. «И ради чего? Ради веры, что пересечение границ смертного как-то приведёт к чему-то хорошему? Есть другие варианты. Мои варианты».

«Твои варианты включают доверие к чистокровным и мольбы о перемирии к драконам», – усмехается она. «Прости, если я не вдохновлена этим планом».

«Мой план не включает в себя твоё направление силы, которая может разорвать твою душу на части». Я уже совсем близко, достаточно, чтобы увидеть всполох чего-то в её глазах: не только гнева, но неуверенности. Она обеспокоена. Хорошо. Страхом можно апеллировать. Упрямой гордыней – нет. «Ты – самая сильная ведьма у них для этого. Но даже ты не справишься с Идой».

Моя рука поднимается, непроизвольное движение, и мои пальцы касаются её руки. Её кожа прохладная, и я чувствую, как под кончиками пальцев бешено стучит её пульс, неистовый, дикий ритм. Она вздрагивает, но не отстраняется.

«Твоя мать знает, что это может быть смертным приговором», – бормочу я, мой взгляд опускается на её губы. «Я видел это в её глазах. Твоя сестра знает. Даже Корвин знает, хотя никогда в этом не признается». Я наклоняюсь ближе, мой голос опускается до шёпота. «Ты и сама это знаешь».

Её дыхание сбивается. Её запах наполняет мои чувства, дурманящая смесь дерзости и уязвимости, в которой она скорее умрёт, чем признается. Это опасное сочетание. Оно заставляет меня желать защитить её. Оно заставляет меня желать пожрать её.

«Я привыкла к рискам», – шепчет она. «И это единственный конкретный план, который у нас есть».

«Я не уверен, что последняя часть правда», – говорю я. Мой голос тих, но моя хватка на её руке слегка усиливается. Я внимательно смотрю на неё, видя, как поднимаются её щиты, как твердеет её взгляд. «Твоя сестра сказала нечто в зале совета. О твоей прародительнице. О Хелене».

Она пытается отдернуть руку, но я крепко её держу.

«Это было неважно», – говорит она, её голос резче. «Предковый бред, как я и сказала».

«Ты ужасно врёшь, жена». Слово – умышленная провокация, и оно производит желаемый эффект. Вспышка чистого гнева вспыхивает в её глазах. «Она сказала тебе что-то. Что-то, чего ты не говоришь мне. Чего ты не говоришь им. Другой путь. Что именно она сказала?»

«Я сказала, что это неважно, и уж точно не что-то конкретное!» Она толкает меня в грудь, её сила удивляет. Я позволяю ей разорвать контакт, внезапное отсутствие её прикосновения оставляет странный холод на моей коже. Она отступает, ставя между нами стол, словно баррикаду. «Испытания состоятся, Дейн. С твоим одобрением или без. Я Салем. Я темнокровная этого ковена. У меня есть долг».

«Долг – прекрасная вещь, за которой можно спрятаться», – говорю я, не двигаясь за ней. «Он не защитит тебя от такой силы».

Я вижу правду этого в жёсткой линии её плеч, в том, как она не встречает мой взгляд. Она что-то скрывает. Слова Хелены не были бредом, они были альтернативой. Альтернативой, которую она отказывается исследовать.

Мне нужна каждая деталь того, что сказала Хелена. Драконы могут накапливать знания, но взгляд древнего духа всегда уникален. Они существуют вне физического, видя углы и истины, которых плоть и кость никогда не смогут достичь.

Но тишина затягивается, наполненная невысказанным между нами – узами, поцелуем, войной, тайной, которую она так яростно охраняет. Она идёт на собственную казнь и отказывается от той единственной руки, что могла бы оттащить её от края.

«Уйди, пожалуйста, Дейн», – говорит она, её голос непривычно вежлив, очищен от эмоций. «Мне нужно отдохнуть».

На мгновение я думаю отказаться. Думаю обойти тот стол, прижать её к холодной каменной стене и вырвать правду с её губ. Дракон во мне ревёт при этой мысли, при её неповиновении. Он жаждет покорности. Он жаждет… её.

Но человек – король, который должен мыслить стратегиями и альянсами – знает, что это ничего не решит. Это лишь оттолкнёт её ещё дальше.

Я поворачиваюсь и иду к двери, мои движения скованы усилием сдержать себя. Моя рука лежит на железной защёлке. «Когда ты завтра будешь стоять на краю пропасти, – говорю я, не оборачиваясь, – и почувствуешь, как эта сила начинает тебя разбирать, помни, что ты сама её выбрала. Ты выбрала её вместо правды».

Я оставляю её там, одинокую королеву в её башне, окружённую клинками и тайнами, и выхожу в холодную, бдительную ночь. Испытания начинаются на рассвете.

Но я ещё далеко не закончил.

17

ЧЕД

Звук ключа, поворачивающегося в замке моей камеры, прорезает предрассветный мрак. Я поднимаю взгляд с каменной лежанки, мышцы одеревенели после бессонной ночи, проведённой за перечислением каждой своей ошибки.

Список длинный.

В дверном проёме стоит Корвин, его лицо изрезано усталостью. Но, к моему удивлению, он смотрит на меня не с презрением тюремщика.

«На ноги, Валгрейв», – говорит он устало.

Я встаю без слов. Он бросает на лежанку свёрток тёмной одежды, стандартное обмундирование Даркбирч. «Переоденься. Тебя переводят».

Я натягиваю одежду, привычная ткань – странное утешение. «Переводят куда?» – спрашиваю я, голос хриплый от долгого молчания.

«В распоряжение Бринн Салем», – говорит он. «Она… замолвила за тебя словечко. Так сказать».

Я сглатываю, пытаясь вернуть влагу в рот. Бринн уже это сделала?

«Тебе всё же удалось сопроводить её в Драэтис», – добавляет Корвин, его взгляд становится острее. «И наши источники подтвердили, что Ротмир получил серьёзное ранение. Он залёг на дно. Местонахождение… неизвестно».

Холодная змея разворачивается в животе при этом последнем известии. Ротмир – не тот человек, кто принимает поражение; он просто усовершенствует методы. Он будет строить новые планы. Тем не менее, теперь у меня есть собственное время. Он не единственный, кто может играть грязно.

«Я приму это к сведению», – говорю я, голос плоский.

Корвин отдаёт короткий кивок. «Иди за мной. Тебя переводят в тень Бринн – наставник, телохранитель – и на любые другие должности, которые могут потребоваться ковену в ближайшие дни. Если ты докажешь свою ценность».

Я киваю скованно, и мы идём по коридорам академии. Это место пропитано страхом – потные ладони, слишком крепко сжимающие оружие, шёпот стратегий, обрывающийся, когда я прохожу. Знакомые лица становятся незнакомыми. Это больнее всего. Даже Маркус – с которым я делил комнату два года – вздрагивает, когда наши взгляды встречаются. Его руки неосознанно сжимаются в кулаки. Я чувствую пустую боль под рёбрами.

Все эти люди когда-то были моими. Теперь я просто ещё одна угроза, которую нужно нейтрализовать.

Но я сохраняю лицо бесстрастным, челюсти сжатыми, взгляд направленным вперёд. Пусть думают, что хотят. Так проще, чем объяснять, что я никогда не хотел их предавать. Благими намерениями вымощена дорога в ад…

Корвин ведёт меня в самое старое крыло, ту часть академии, которую я редко видел, где воздух густ от пыли веков и насыщенного, приторного запаха дремлющей магии. Мы останавливаемся перед тяжёлой, теперь уже знакомой дверью.

«Бринн внутри», – говорит Корвин. «Не облажайся снова». Это одновременно и угроза, и приказ. Он поворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.

Вдохнув, я открываю дверь и вхожу.

В центре холодного, похожего на святилище кабинета находится то, что они называют надгробием Мерлина – глыба древнего гранита, излучающая тихую, огромную силу… спящий бог в сердце школы. Или эквивалент ядерной боеголовки в Даркбирч. Время покажет, чем оно станет.

Мои глаза сначала находят Бринн. Она стоит немного в стороне, у стола, заваленного ритуальными принадлежностями: серебряные чаши, связки трав, графины с кровью. На ней простые тёмные робы. Кольца на пальце нет, но я чувствую его вес в её кармане, будто оно по-прежнему клеймо на моей душе.

Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и, хотя её губы сжаты, уголок рта на долю секунды дёргается вверх: призрак нашего старого взаимопонимания. Она даёт один кивок, который словно говорит: «Ну, раз уж мне приставили телохранителя, так хоть это ты, идиот». Что я пока приму.

Эсми замерла у алтаря… словно оружие, которое калибруют перед применением. Она сосредоточена, её энергия собрана и остра. Дейн – как грозовая туча, мрачащаяся в углу, его золотые глаза пристально устремлены на Эсми. Я чувствую, что он здесь не по её выбору. Его брат, Байзу, прислонился к колонне, наблюдая за происходящим с настороженным выражением.

Надзирательница Блайт прочищает горло, её голос прорезает тяжёлую тишину. «Предварительная настройка завершена. Теперь нам следует ограничить количество фоновых духовных сигнатур в комнате». Её взгляд скользит по нам. «Остаться могут лишь те, кто необходим для ритуала. Эсми, разумеется. Бринн, ты можешь быть полезна. И…» Она колеблется, её глаза скользят к Дейну. «Твоя… связь… делает твоё присутствие фактором, который мы пока не можем игнорировать».

Дейн даже не моргает. Байзу отталкивается от колонны со вздохом. «Значит, остальным нам место в коридоре?» – бормочет он.

Он выходит небрежной походкой, и я следую, мой желудок сжимается, когда я бросаю последний взгляд на Бринн. Её плечи напряжены знакомым, упрямым напряжением – та же поза, которую она принимает перед каждым плохим решением. Тяжёлая дверь закрывается с тихим, окончательным стуком, который больше похож на погребальный звон. Мы остаёмся в коридоре, тишину прерывает лишь низкое гудение защитных чар и бешеный пульс моего внутреннего демона. Какую бы древнюю силу они ни собирались выпустить там внутри, меня не оставляет уверенность, что Бринн поставит себя между ней и своей сестрой, если что-то пойдёт не так. Я хочу быть готовым вмешаться, но в данных обстоятельствах я сейчас не в том положении, чтобы испытывать границы...

Байзу прерывает тишину, его голос – тёплое течение в холодном коридоре. «Салемы – это нечто, правда?» Он небрежно переминается с ноги на ногу, прислонившись к стене, движение подчёркивает рельефные мышцы под облегающей рубашкой. Его золотые глаза, так похожие на братские, с искренним любопытством встречаются с моими. «Твоя подруга-учёная, Бринн – она с кем-нибудь встречается?»

«Она не моя», – говорю я плоско. «И решения принимает сама».

В уголке его рта играет улыбка. «Справедливо». Он проводит рукой по тёмным волосам, взъерошивая их. «Не вини меня за вопрос. Связь моего брата с Эсми преобразила его – добавила невероятную интенсивность его магии». Он слегка наклоняется вперёд, понижая голос. «Между нами? Я бы не отказался испытать такое партнёрство сам».

То, как непринуждённо он говорит об этом – о Бринн, об узах, в которые вступила Эсми – заставляет демона в моей крови шевелиться с низким, животным гневом. Я заставляю его утихомириться.

По коридору раздаются шаги. Двоюродные близнецы Бринн, Ридж и Нив Салем, идут в ногу, их тёмная боевая экипировка резко контрастирует с древним камнем. Между ними, пытаясь и не успевая за их шагом, их младшая сестра, Изола. И они спорят.

«…процент отторжения меньше пяти с современными техниками, – говорит Изола, её голос – резкое нарушение приглушённой атмосферы. – Это просчитанный риск. Одно увеличение плотности мышечных волокон…»

«Ответ – нет», – обрывает её Ридж, его голос – низкий рёв. «Никаких постоянных модификаций тела, пока тебе хотя бы не исполнится двадцать один. Точка».

«Это не татуировка, Ридж, это тактическое улучшение!» – огрызается она.

«Это приживление чужого сухожилия к собственным костям, Изола, – вставляет Нив, её тон окрашен знакомой, едкой нетерпимостью. – Накосячишь с привязкой, и будешь ходить со спазмами в спине и хромотой до конца жизни. Если вообще сможешь ходить. Так что перестань ныть».

Наконец заметив Байзу и меня, они замирают на месте. Три пары холодных серых глаз впиваются в нас. Семейная склока испаряется мгновенно, сменяясь единой, осязаемой враждебностью, которая колет мою кожу. Переход поразителен. От ссорящихся братьев и сестёр до сплочённой боевой единицы за одно сердцебиение.

Ридж инстинктивно делает полшага вперёд, прикрывая Изолу, его рука ложится на рукоять кинжала у бедра. Поза Нив не меняется, но её глаза сужаются на мне, и я знаю, она только что перечислила с десяток способов убить меня, прежде чем я успею вздохнуть. Даже младшая, Изола, теряет свою капризность, её выражение твердеет в холодный, оценивающий взгляд.

«Валгрейв», – говорит Ридж, имя звучит скорее как проклятие. «Что ты здесь делаешь?»

Я надолго замираю, позволяя их яду омыть меня. Я чувствую тяжесть их ненависти, теперь уже знакомое давление. Но под ней я вижу нечто иное. Ту яростную, неразрывную преданность. В частном порядке они могут рвать друг друга на части, но для внешнего мира они – стена. Это сила, которую я никогда не знал. Сила, которую Ротмир никогда не смог бы воспроизвести, сколько бы пешек он ни ломал и переделывал.

«Не дошла записка? – наконец отвечаю я, оставаясь в тени у стены. – Корвин выпустил меня». Не уточняю, благодаря части меня, которая всё ещё считает, что я этого не заслужил.

«Мы наслаждаемся архитектурой», – гладко отвечает Байзу, отталкиваясь от стены. Он улыбается близнецам. «И ждём моего брата. Вы, должно быть, остальные из помёта».

Рука Нив сжимается. «Следи за языком, дракон».

Взгляд Байзу останавливается на Нив, его интерес мгновенно пробуждается. Он выпрямляется, медленная, одобрительная улыбка расползается по его лицу. «Ещё одна грозная Салем. Ваша семья не перестаёт впечатлять».

«Рейнхардт хочет тебя видеть, Байзу, – говорит Ридж, его голос отрывист. – У него вопросы о структуре командования в Драэтисе».

Нив не удостаивает дракона больше, чем взгляда, её серые, как буря, глаза остры и осторожны. «А ты просто ещё одна ящерица, которая мнит себя королём, – бросает она, холодная как иней. – Таких у нас тоже полно. Пошли».

Байзу не моргает. Вместо этого он позволяет сорваться с его губ короткому, плавному смешку. Он идёт следом, руки расслаблены по швам, походка уверенная, его вес невозможно игнорировать. Каждый шаг излучает любопытство, голод и невысказанный трепет перед вызовом.

Не та реакция, которой она добивалась.

Я не могу сдержать усмешку, касающуюся моих губ, пока они не исчезают за поворотом. Но веселье угасает так же быстро, как и пришло, оставляя меня одного в безмолвном, холодном коридоре.

Я поворачиваюсь обратно к двери в покои Мерлина, моя рука поднимается, чтобы коснуться её, но я останавливаю себя. За этой древесиной они готовятся пробудить бога или чудовище. Они играют жизнью Эсми, и Бринн стоит прямо в эпицентре взрыва. И впервые за долгое-долгое время я ловлю себя на том, что молюсь любой сущности, которая может услышать, чтобы они все вышли из той комнаты живыми.

18

ЭСМИ

Мои глаза прикованы к алтарю, к громоздкой плите тёмного камня, которая является последним пристанищем Мерлина. Воздух вокруг него настолько холоден, что кажется, он вытягивает тепло из моей кожи.

Присутствие Дейна позади меня жжёт спину, словно клеймо. Я готовилась к тому, что он вмешается, схватит меня за руку или зарычит какой-нибудь приказ. Но вместо этого он просто… ждёт. Наблюдает. Не уверена, почему это меня больше беспокоит.

«Старые обряды единения недостаточны для нашей цели, – начинает надзирательница Блайт, её голос низок, захватывая мои мысли. – Мы не просто ищем наставления. Мы пытаемся направить фундаментальную силу, саму Иду прародителя нашей линии, и закрепить её на нашей разрушающейся духовной сети. Для этого проводник должен быть… закалён».

Она поворачивает оценивающий взгляд на меня. «Старая система испытаний, давно заброшенная, будет перепрофилирована. Три испытания, Эсми. Каждое предназначено для того, чтобы напрячь и укрепить твою связь с родословной, с самой сутью того, что значит быть Салем. Чтобы сделать тебя сосудом, достаточно сильным, чтобы вместить бога. Чтобы доказать свою достойность ему».

«Старую систему испытаний забросили, потому что сочли слишком психологически разрушительной», – вставляет Бринн, её голос напряжён. Она делает шаг ко мне. «Эсми, они буквально сводили ведьм с ума…»

«Как я уже объясняла, – резко прерывает Блайт, – хотя мы следуем шаблону, это будет не совсем старая система испытаний. Условия теперь иные, не в последнюю очередь из-за особой… конфигурации Эсми». Её взгляд приковывается ко мне. «Я уверена, ты достаточно сильна, чтобы преуспеть».