Текст книги "Академия Даркбирч 3 Огонь и Тени (ЛП)"

Автор книги: Криста Грейвс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Я киваю. Мне не особо хочется, но я могу быть полезной, а комфорт сейчас действительно не в приоритете. Мы спускаемся в холод подземелья, двоих пленных уже протащили впереди нас и бросили в отдельные камеры. Они уже что-то бормочут под нос, вероятно, какую-то мантру очищения воздуха ясной крови.

Эсми стоит перед первой камерой, скрестив руки. «Кто вас послал?»

Мужчина, его лицо опухшая месиво, просто выплёвывает комок кровавой слюны, которая шипит, ударяясь о руны сдерживания. «Ваша грязь не удержит меня вечно, ведьма».

«Мне не нужна вечность, – отвечает Эсми, её голос опасно тих. – Мне нужно только имя».

Второй оперативник смеётся, резкий, скрипучий звук из соседней камеры. «Вы ничего не получите от нас. Мы скорее умрём, чем предадим дело. Мир будет очищен от вашей породы».

Разочарование Эсми ощутимо почти физически, низкий гул насилия в воздухе. Она привыкла, что вещи ломаются, когда она оказывает давление. Но эти мужчины – как камни, отполированные гладкими их собственным фанатизмом.

Я наблюдаю за ними как за проблемой, которую нужно решить, а не как за угрозой. Головоломкой. Их бормотание – не просто мантра; это заклинание низкоуровневой защиты, техника ментального подкрепления, о которой я читала только в текстах ясной крови. Она примитивна, но эффективна против базового принуждения.

Я делаю шаг вперёд. Эсми смотрит на меня, в её глазах промелькивает предупреждение.

«Их мантра, – говорю я, обращаясь к сестре, но глядя на первого пленного. – Ритм неверный. Они используют седьмую интонацию Кларионского Зова, но резонансная схема – для Чары Непреклонной Воли. Они магически несовместимы».

Мужчина спотыкается. Его глаза расширяются почти незаметно. Он шокирован, что я знаю их внутреннюю магическую терминологию, не говоря уже о том, что могу её критиковать.

Я настаиваю, слова льются из какого-то пыльного уголка моей памяти. «Их смешение создаёт гармонический диссонанс. Он укрепляет вашу волю, да, но также создаёт петлю обратной связи. Духовное эхо». Я позволяю этому улечься. «Оно оставляет след. Очень специфический след, который можно проследить до заклинателя, который научил вас».

Это блеф. Частичный. Теория верна, но проследить его было бы почти невозможно без нужных артефактов. Но они этого не знают. Второй оперативник перестал бормотать. Он сейчас смотрит на меня, сомнение борется с его укоренившейся дисциплиной.

«Итак, – говорю я, поправляя очки на носу, мой голос спокоен, почти академичен. – Давайте попробуем снова. Кто был вашей целью?» Я перевожу взгляд между двумя камерами. «Каковы были ваши точные приказы? Испытать оружие и отступить? Или вам было приказано устранить конкретного члена совета?»

Первый оперативник glare, фанатизм в его глазах едва разбавленный. Второй молчит, его челюсти сжаты.

«Значит, плана по извлечению нет? – продолжаю я, мой тон беседующий. – Расходный материал. Логично. Зачем тратить ресурсы на спасение солдат, чья магическая подготовка столь… ошибочна?»

Эсми догоняет, её губы изгибаются. «Она права. Ваши начальники послали вас сюда умирать. Посмотреть, что будет».

Самообладание первого мужчины наконец трескается. «Мы служим истинному делу! – шипит он. – И мы никогда не дадим вам того, чего вы хотите».

Я медленно выдыхаю. Это, вероятно, пустая трата времени. Я вижу, как разочарование напрягает мышцы в плечах Эсми, готовя её к более жестоким методам.

Затем температура в коридоре повышается на несколько градусов, когда Дейн и Бизу спускаются по лестнице, их присутствие высасывает воздух из узкого пространства. Перемена в пленных заметна. Вызывающие взгляды растворяются в более широких глазах, более подлинном беспокойстве. Они отодвигаются к задней стенке своих камер, прижимаясь к холодному камню. Они сталкивались с тёмной кровью раньше. Очевидно, они неопытны с живыми драконами.

Бизу останавливается перед камерами, медленная, хищная улыбка расползается по его лицу. «Вы что-то говорили о смерти за своё дело? – спрашивает он, его голос низкий грохот. – Я могу это устроить. Медленно».

Мужчина резко вдыхает, жалкий звуок, который находится в другой вселенной от его прежней бравады.

Эсми смотрит с побледневшей ясной крови на Бизу, затем обратно. По её лицу пробегает проблеск чего-то – прагматизма, покорности. Она отдаёт один, резкий кивок. «Сделай это».

Дейн открывает дверь камеры взмахом запястья. Бизу заходит внутрь, дверь с лязгом закрывается за ним. На мгновение воцаряется тишина. Затем начинаются крики.

Я вздрагиваю, отворачиваюсь. Крики эхом отдаются от камня, вгрызаясь в уши. Я не могу это слушать. Никогда не была из тех, кому это нравится.

Мой взгляд скользит по коридору, мимо пустых камер, к последней.

Той, где Чад.

Под аккомпанемент звуков пытки я иду к нему. Гнев всё ещё ощущается как горячий, твёрдый груз в груди. Он предал не только меня, но всех нас. Он использовал моё доверие, мои исследования, мою дружбу как оружие против моей семьи. Насколько я знаю, он мог планировать помочь Хитборну осуществить эту самую бомбардировку.

Он сидит на каменном топчане, его голова в руках. Он поднимает глаза, когда я приближаюсь, его выражение усталое.

Он не предлагает оправданий. Не пытается защищаться.

«Прости, Бринн, – говорит он, его голос тихий, почти теряющийся под звуками с другого конца коридора. – За всё».

«Извинение – всего лишь слово, – тихо говорю я, мои руки сжимают холодные прутья. – Я знаю». Он встаёт и подходит к передней части камеры, останавливаясь в недосягаемости вытянутой руки. «Я знаю, слова бесполезны. Так что… я предложу кое-что другое». Он достаёт из кармана серебряное кольцо, украшенное крошечными рубинами и сапфиром. Я хмурюсь, когда он просовывает его сквозь прутья, предлагая мне.

Я просто смотрю на него.

«Я срезал его с пальца Ротмира, – говорит он. – Это то, как он контролировал меня. Это чародейская узда, связанная с моей… другой половиной. Пока оно у меня, он не может напрямую мной управлять. Но это больше, чем просто кольцо». Он подталкивает его ближе. «Тот, кто носит его, держит поводок. Он даёт вам тот же контроль, что был у него».

Мои пальцы смыкаются вокруг кольца. Оно холодное и тяжёлое. Инструмент? Оружие? Цепь? Я сглатываю.

«Это единственный способ, который я знаю, чтобы доказать, что моя верность больше не с ним, – продолжает Чад, его взгляд твёрдый и прямой. – Оно ваше. Доверяйте мне. Не доверяйте мне. Но это правда». Он делает паузу, и я слышу ещё один влажный, сдавленный крик издалека. «И моё предложение поговорить всё ещё в силе».

Я смотрю с его, казалось бы, искреннего, усталого лица на кольцо в моей ладони. Ключ… испытание? Извинение, обёрнутое в серебро и древнюю магию. Признание того, кем он является: шпион, полу-демон, человек, который общается через рычаги и секреты. Но это также кажется отчаянным актом доверия.

Я сжимаю кулак вокруг кольца, острые края оправы впиваются в ладонь.

«Я подумаю об этом, – говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, прежде чем он сможет увидеть конфликт, борющийся на моём лице.

13

ЭСМИ

Крики наконец прекращаются, сменяясь влажным, булькающим звуком, который каким-то образом хуже. Бринн возвращается к моей стороне, её лицо бледное. Мгновение спустя Бизу выходит, вытирая пятно крови с челюсти тыльной стороной ладони.

«Они мало что знали, – докладывает он, его голос ровный. – Строго по принципу "необходимо знать". Их приказы были выпустить все три снаряда с разных углов. Прощупать слабости. Увидеть, где они могут нанести наибольший урон». Он бросает взгляд в камеру на сломанного человека, рыдающего на полу. «Это была миссия камикадзе».

Я делаю шаг вперёд, мои ботинки бесшумны на камне, и заглядываю в камеры. Оба мужчины в сознании, их тела изувечены, но разумы целы. Это важно. Их глаза, широкие от боли и ужаса, следят за моим каждым движением.

«Миссия камикадзе, – повторяю я, слова холодные и точные. – Вы пришли сюда с высокими ожиданиями смерти». Я смотрю с одного мужчины на другого, позволяя тишине растянуться. «Вы и понятия не имеете, насколько хуже вам будет. Камикадзе умирает с миссией. Быстрая, чистая смерть в служении вашему делу».

Я останавливаюсь перед первой камерой, мои пальцы касаются холодных прутьев. «Вы двое провалились. И мы не благосклонны к актам войны. Вы не умрёте быстро. Вы не умрёте очень, очень долгое время».

Бринн неловко ёрзает позади меня. Я игнорирую её. Это мой долг. Это наш путь.

«У нас есть целители, – продолжаю я, мой голос спокойный, клинический шёпот. – Они могут поддерживать тело живым гораздо дольше, чем оно должно жить. Мы будем заживлять ваши кости ровно настолько, чтобы их можно было сломать снова. Мы будем держать ваш разум острым, чтобы вы могли ценить каждый отдельный момент. Ваша боль… ваш ужас… это ресурсы, которые мы можем использовать – ресурсы для нас. Они могли бы даже помочь питать наши чары. И, возможно, мы перевели бы вас на полный день в Стимулус-Аннекс, где мы тренируемся, чтобы превращать ощущения в заклинания…»

Мужчина во второй камере начинает рыдать, густые, безнадёжные звуки, эхом разносящиеся в подземелье. Первый просто смотрит, его фанатизм наконец потушен, заменён зарождающимся, сокрушающим душу ужасом.

«Есть другой путь, – предлагаю я, слова – щель ложной милости. – Более быстрый конец, или новое начало, в зависимости от того, как посмотреть. Мы – духовный народ. Мы верим в святость души. Вы можете предложить свою нам. Добровольная жертва нашей духовной сети. Это будет… другой вид существования. Но ваши страдания закончатся. Выбор за вами».

Мужчины смотрят на меня, их глаза умоляют. Долгая, мучительная смерть, питающая нашу магию, или быстрый, окончательный выход. Небольшой выбор.

«Я принимаю, – хрипит первый, его голос сломан. Второй просто судорожно кивает, слёзы и сопли размазываются по его окровавленному лицу.

Я киваю. Дело сделано. Я поворачиваюсь лицом к ним обоим, становясь между камерами. Я поднимаю руки ладонями наружу и начинаю древние слова, призыв, который формализует предложение. «Вы ли, в здравом уме и сломанном теле, добровольно предлагаете…»

Мне не дают закончить.

Каменный пол под моими ногами становится ледяным. Воздух потрескивает, и руны сдерживания на камерах вспыхивают яростным, серебристо-чёрным светом. Прежде чем кто-либо успевает среагировать, из стен извергаются щупальца чистой тени, пронизанные мерцающей духовной энергией. Это не призраки; это сырая, голодная сущность самой сети.

Щупальца взмывают, игнорируя прутья, словно их нет, и врезаются в ясную кровь. Мужчины кричат, высокий, тонкий звуок, который обрывается, когда энергия обволакивает их. Их тела корчатся, выгибаются в невозможных углах, пока свет и тень высасывают их. Я смотрю, ошеломлённая, как их формы словно высыхают, их жизнь, их сущность, их самые души вытягиваются из них яростным, безмолвным потоком.

За секунды всё кончено. Щупальца втягиваются, растворяясь обратно в камень. Свет гаснет. Всё, что остаётся в камерах, – это две пустые оболочки, сморщенные и серые, их лица застыли в маске ужаса.

Мои руки всё ещё подняты, последние слова ритуала мёртвы на моих губах.

Я никогда такого не видела. Никогда не видела, чтобы сеть действовала сама, с таким… голодом. Должно быть, она голодает, отчаянно пытаясь восстановить урон от атаки. Интересно, пригласила ли она уже Старейшину Фэрроу.

Я опускаю руки, странное чувство оседает в груди. Я могу это почувствовать. Тонкий сдвиг в атмосфере подземелья. Низкий гул чар стал на долю сильнее, воздух немного менее разрежённым. Сеть исцеляется, питаясь свежими духами, которые я только что ей дала.

Хорошо.

Я отворачиваюсь от камер, чувствуя, как тяжесть только что произошедшего оседает в моих костях, словно холодное железо. Сеть накормилась. Мы получили силу от их жертвы. Это жестокая арифметика нашего выживания.

Бринн смотрит на меня, её лицо – маска тихого ужаса, но я не могу сейчас заниматься её деликатными чувствами. Это война. Ужас – это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Также не могу я встретиться с тем другим ощущением – тем, что жжёт между лопаток. Глаза Дейна, наблюдающие за мной.

14

ЭСМИ

Мои ботинки отдаются звоном по каменным ступеням, когда я покидаю холодные объятия подземелья. Мне нужен воздух, не заражённый смертью и пытками.

Моя мать ждёт наверху лестницы, скрестив руки. Когда я достигаю её, она кладёт твёрдую руку на моё запястье и направляет меня прочь от главной магистрали, вниз по тихому, редко используемому коридору, ведущему в её кабинет.

Учитывая, что она главный аптекарь лазарета ковена, он довольно маленький. Круглая комната заставлена книгами, загромождая пространство ещё больше, и воздух пахнет старой бумагой, сушёными травами и пчелиным воском. Одно большое окно выходит на внутренние сады, где зимние бледные розы цепко держатся за свои шипы.

Она закрывает дверь, защёлка с тихим щелчком, и звуки академии – далёкие крики и гул магии, пока люди бросаются на ликвидацию последствий, – затихают.

«Ты многое пережила, Эсми, – говорит она, её голос тихий. Она жестом указывает на потёртое кожаное кресло у окна. – Садись».

Я остаюсь стоять. «Я в порядке. Нет времени».

«Не лги мне, Эсми». Её голос резкий, но не холодный. «Ты что угодно, только не в порядке».

Я сглатываю. «Сейчас не нормальные времена».

Я подхожу к окну, глядя в сад. Розы выглядят как замёрзшие брызги крови на сером камне.

«Духовная сеть была ненасытна, – говорю я. – Отчаянна… как и все мы».

Моя мать подходит, чтобы встать рядом со мной, её отражение бледный призрак в стекле. «Потерпи меня. Я не прошу времени. Я прошу тридцать секунд, в течение которых ты не будешь притворяться, что сделана из железа. А теперь садись и позволь мне тебя осмотреть».

Я знаю, когда не стоит спорить с матерью. Мои плечи опускаются, и я опускаюсь в кресло. Кожа скрипит под моим весом, прохладная и гладкая.

Она смотрит на меня, её выражение нечитаемое, пока я снимаю верхние слои одежды, пока на мне остаётся только бюстгальтер. Воздух в комнате прохладный, мурашки бегут по рукам. Я чувствую себя обнажённой, не только физически, но словно она может видеть изношенные края моей души.

Её руки такие же, какими я помню их с детских осмотров – прохладные, сухие и нежные. Сначала они находят точку пульса на моём запястье. Её большой палец прижимается, и её брови почти мгновенно хмурятся. Она держит эту позицию долгое, безмолвное мгновение, её глаза закрыты, словно она слушает историю, которую может рассказать только моя кровь.

«Твой пульс слишком быстрый, – наконец бормочет она, её голос напряжённый. – И твоя температура… ненормально высокая».

Я ничего не говорю. Я знала, что она это почувствует. Чужой жар, который теперь живёт во мне, низко горящая сила, не принадлежащая мне. Его.

Она переходит за кресло, её пальцы скользят по линии моего позвоночника, нажимая на ключевые точки, где скапливается духовная энергия. Её прикосновение клиническое, точное, но я чувствую, как она слегка отстраняется, едва заметный вздрагиванье, которое я могла бы пропустить, если бы не была её дочерью.

«Есть… узоры, – говорит она, её голос напряжён. – Под твоей кожей. Линии энергии, которые не принадлежат тебе… нашей крови». Её руки вычерчивают их, деликатное, но ужасное исследование изменений, которые он произвёл. Я не уверена, что хочу знать их все. Иногда знание только добавляет тяжести.

«Что он с тобой сделал?» – шепчет она со смесью заботы и гнева.

«В принципе, то, чего хотела бабушка, – не могу удержаться от ответа, горечь окрашивает мой тон. – Он дал мне свою кровь».

«Дал тебе? – повторяет она, и теперь там есть обвинение, холодное и острое, как осколок стекла. – Или влил насильно? Эсми, это больше, чем простое переливание. Это словно узда. Изменение на глубочайшем уровне. Он отметил тебя… Потребовал тебя».

Я медленно выдыхаю. «Да, он в принципе уже говорил мне это, – говорю я. – Но он мог и не давать мне свою кровь, если бы я не попросила… если бы бабушка не велела мне требовать её. В Хитборне она сказала, что мне нужно выпить её, чтобы пережить его ритуал освобождения». И я всё ещё не уверена, правда ли это – могла ли я пережить это, не выпив его крови.

«Возможно, она была права, что это было для твоей защиты, – говорит мама. – Но это не меняет… ситуации».

«Которая?» – бормочу я.

«Что это навсегда».

Отлично. Подтверждение прямо из уст моей матери.

«И мы также не знаем, как это может повлиять на испытания Идов: наличие чужой крови, текущей по твоим венам».

Я хмурюсь. «Блайт и Корвин, кажется, думают, что это будет преимуществом. Добавочная сила».

Мама колеблется. «Мы надеемся, но не можем быть уверены. Вся эта ситуация… беспрецедентна. По крайней мере, насколько я знаю».

Её рука соскальзывает с моего плеча, вниз по руке, и берёт мою. Я ожидаю, что она снова проверит мой пульс, но она просто держит её, её внимание на золотой полосе на моём пальце. Её большой палец скользит по замысловатому узору, и я чувствую слабый тёплый импульс от металла, тонкую реакцию на её прикосновение. Она чувствует магию, вплетённую в него, чужую, огненную подпись, которая теперь прилипла ко мне, словно вторая кожа.

«Что это?» – выдыхает она.

Деталь, которую я опустила на совете, была тем фактом, что я действительно вышла замуж за Дейна. В то время это не казалось… полностью уместным.

«Это брачное кольцо, – говорю я, слова кажутся чужими и абсурдными на моём языке. Я пытаюсь отдернуть руку, но её хватка сильна.

Её глаза расширяются. «Брак?» Слово – задыхающийся шёпот. «Эс, что ты наделала?»

«То, что должна была сделать, чтобы выжить, – огрызаюсь я, защитная реакция острая и автоматическая. – Это был политический ход, чтобы спасти свою шкуру. Это ничего не значило».

Ложь на вкус, как пепел во рту. Это ничего не значило. Но мой пульс всё ещё колотится от одного только вида его в подземелье, и это кольцо чувствуется, будто срослось с самой моей костью.

«Ничего?» Она отпускает мою руку, словно её обожгли, её лицо бледнеет от ужаса. «Драконья клятва – это не "ничего". Это древняя, связывающая магия. Это не политика. Это… ещё одно притязание». Её голос понижается, дрожит от ярости, которую я не видела годами. «Он связал тебя с собой, телом и душой».

«Не совсем, – резко говорю я. – У меня всё ещё есть свободная воля».

И даже произнося эти слова, я чувствую, как вкрадывается холодное сомнение. Потому что это не политический контракт. Это что-то, чего я не понимаю. Что-то, что имеет собственный голод, собственный аппетит. И что-то, что говорит мне, что я могла бы отказываться от этого каждый день в течение следующего столетия и всё равно чувствовать его жар в своих венах, когда он в полуконтиненте отсюда.

Потому что я всё ещё не знаю, куда это ведёт.

Я резко встаю. «Мне нужно идти. Мы можем поговорить… позже».

Дорожка к кладбищу ковена скользкая от тонкого слоя мха, растущего между каменными плитами. Эта старая, тихая часть территории, спрятанная за главным лазаретом, где древние тисовые деревья погружают мир в почти вечные сумерки.

Пора уже связаться с источником всего этого, архитектором всего моего нынешнего бардака – или хотя бы попытаться.

И у меня не так много времени. Мы не знаем, когда будет следующая атака.

Воздух становится холоднее, пока я спешу под кованой аркой, знакомый запах сырой земли и гниющих листьев наполняет лёгкие. Надгробия, некоторые настолько старые, что имена стёрлись веками дождей, стоят безмолвными, упорядоченными рядами. Хотя это, конечно, не место скорби. Это батарея. Или должно быть. Казармы для в настоящее время повреждённой армии духов.

Я нахожу камень моей бабушки и опускаюсь перед ним на колени, сырость земли просачивается сквозь джинсы на коленях.

«Это ты сделала, – шепчу я, слова едва слышны в безмолвии. – Ты послала меня к нему… ты связала меня с ним. И теперь… я должна направлять Ида, с чужой магией, горящей в моих венах».

Я достаю маленький серебряный клинок из ботинка и надрезаю кончик большого пальца, знакомое жжение. Я смотрю, как образуется единственная, идеальная капля крови, затем прижимаю палец к холодному камню, размазывая кровь по её имени.

«Поговори со мной, – умоляю я, мой голос сорванный. – Почему ты сказала мне пить от него? Что ты знаешь об этой связи?»

Я закрываю глаза, простирая чувства, выискивая в духовном эфире то знакомое, внушительное присутствие. Эстер Эсми Салем. Я пробиваюсь сквозь низкий гул любых меньших духов, ища тот один, острый, властный голос.

Но ничего.

Связь мертва. Пустота там, где должно быть её могущественное присутствие. Словно кричать в пустую комнату. Сеть, возможно, питается, но по какой-то причине моя связь с её самым могущественным духом всё ещё не работает. Холодный узел затягивается в животе. Я одна в этом. Не то чтобы я была уверена, что могу теперь полностью доверять тому, что она говорит…

«Я же говорила, что это плохая идея».

Я открываю глаза. Бринн стоит в нескольких шагах, её руки обхватывают себя, её выражение омрачено беспокойством.

«Шпионишь за мной теперь?» – спрашиваю я, вытирая окровавленный палец о джинсы.

«Ты не особо скрытна, когда ворчишь, – говорит она, подходя ближе. – Я подумала, что ты окажешься здесь». Она смотрит на надгробие Эстер, затем на меня. «Что-нибудь?»

Я качаю головой, разочарование горько во рту. «Она молчит».

«Может, она наконец осознала тот бардак, что устроила», – бормочет Бринн. Она садится на край ближайшего каменного саркофага.

«Говорила, что плохая идея?» – спрашиваю я.

«Насчёт испытаний, Эсми… Не могу поверить, что ты серьёзно собираешься их проходить».

Я выдыхаю. «Это оружие. Единственное надёжное, которое у нас есть, достаточно мощное».

«Оружие, которое мы не можем нацелить, – добавляет она. – Ид – это не дух, которым можно просто командовать, как ты привыкла. Мы не знаем, будет ли это даже Доминик Мерлин, каким мы его знаем… Не могу не думать, что должен быть другой…»

Воздух между нами мерцает, и следующее, что я знаю, – перед нами Елена.

Но это не тот спокойный, ясный дух, которого мы видели в Драэтисе. Её призрачная форма – нестабильная, дёргающаяся проекция, конвульсирующая – её длинные волосы растрёпаны – почти выглядит, будто её бьёт током.

«Елена!» – Бринн ахает, вскакивая на ноги.

«Слушайте…» – голос Елены искажённый визг.

«Что с тобой происходит?» – спрашиваю я, делая шаг вперёд.

«Нет времени!» – хрипит она, её форма яростно мерцает. «Связь… не завершена… наполовину сформированное оружие…» Она смотрит прямо на меня, её глаза-глубокие колодцы широко открыты отчаянной, безумной срочностью. «Ей нужен… катализатор… слияние…»

Она внезапно дёргается назад, словно её дёрнула какая-то мощная сила, и она кричит, звук, который одновременно беззвучен и оглушителен в моём разуме. Она, кажется, борется с этим, вся её форма вибрирует.

«Ритуал… – она выдавливает слова, словно каждое даётся с огромным усилием, – …должен быть завершён! Плоть к плоти… душа к душе. Свет и тьма… должны связаться… полностью. Дракон и тёмная кровь… станьте одним. Ни колебаний. Ни сомнений. Нет другого пути, Эсми!»

Затем её засасывает назад в кружащийся вихрь небытия, её безмолвное, кричащее лицо – последнее, что мы видим, прежде чем она исчезает.

Воздух с щелчком возвращается к неподвижности, тишина абсолютна.

Прежде чем я могу собрать связную мысль, Бринн издаёт сдавленный, задыхающийся звук и падает. Она ударяется о сырую землю с глухим стуком, её тело сворачивается в тугой клубок. Она хватается за грудь, её лицо – маска агонии.

«Бринн!» Я мгновенно оказываюсь рядом с ней, опускаясь на колени. «Что такое? Что случилось?»

«Она… порвалась, – задыхается она, её суставы белеют там, где она вцепляется в свою одежду. Слёзы текут из её глаз. – Моя связь… с ней… её нет. Словно что-то… что-то вырвало её из меня!»

Я смотрю с сестры, корчащейся от боли, которую я не вижу, на пустое пространство, где наш прародитель только что был насильственно… уничтожен? Мой разум кружится, отдаваясь эхом последних, безумных слов Елены.

Что, в семи адах, только что произошло?