Текст книги "Академия Даркбирч 3 Огонь и Тени (ЛП)"
Автор книги: Криста Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Игнатий залезает в фургон. Дракон шипит от боли, когда он наклоняется, чтобы поднять её, движение причиняет боль её травмам, но она не сопротивляется.
Я смотрю, как вампир поднимает её, её форма на удивление хрупкая в его руках. Она – существо огромной силы, существо огня и ярости, сведённое к этому – раненой, закованной девушке. Когда он выносит её на лунный свет, я вижу весь масштаб повреждений. Глубокая рана тянется вдоль её бедра, а руки испещрены синяками цвета запёкшейся крови. Но даже в таком состоянии в ней есть неоспоримая аура власти, царственная осанка, которую цепи и кровь не могут полностью погасить.
Возможно, это плохая идея – приносить ещё один горящий фитиль в нашу пороховую бочку. Дракониха-дворянка, пленница, в самом сердце логова тёмных, в ту самую ночь, когда её народ идёт сжечь нас дотла. Один только политический резонанс может быть взрывоопасным. Я не уверена, что подумал бы Дейн, но его сейчас нет рядом, чтобы посоветоваться, так что...
– Пошли, – говорю я, поворачиваясь спиной к бойне, прежде чем мы передумаем. – Пока ад официально не прибыл.
Игнатий взлетает с драконом – что оставляет Горация, Чэда и меня.
Гораций присаживается, опускаясь достаточно, чтобы я могла забраться на него. Я обхватываю руками его плечи, цепляясь за холодную, тревожно твёрдую фигуру вампира.
Затем Чэд подходит сзади ко мне. Он прижимается вплотную, его грудь прилегает к моей спине, пока его руки обвивают меня, чтобы закрепиться на Горации. Его руки хватаются за плечи вампира чуть выше моих, его дыхание касается моего уха.
Мой пульс взлетает. Я зажата между ними – неподвижная сила Горация передо мной, жар Чэда, запечатывающий меня сзади. Моя спина плотно прижата к груди Чэда, моя голова заправлена ему прямо под подбородок. Мне некуда деться, нет места, чтобы дышать, нет части меня, не зажатой одним монстром или другим.
Мы – сэндвич из тёмных существ, где я – очень смертная, очень перегруженная начинка.
Сердцебиение Чэда вколачивается в мой позвоночник, будто он пытается передать какое-то демоническое сообщение азбукой Морзе через мои позвонки. Он, чёрт возьми, как печка, что было бы здорово, если бы я не была зажата между ним и ледяным ларём Горация. Называй это температурным диссонансом.
Гораций взмывает в воздух с мощным толчком, вышибающим воздух из моих лёгких. Земля уходит вниз, и мы превращаемся в тёмную фигуру, рассекающую ночное небо, Игнатий с его драконьим грузом – парная тень рядом с нами. Я пытаюсь сосредоточиться на подсчёте верхушек деревьев, каталогизации облачных узоров – буквально на чём угодно, только не на бёдрах Чэда, зажатых вокруг моих, будто он оседлал особенно упрямую лошадь.
Затем мир на юге вспыхивает.
Всплеск оранжевого света расцветает на горизонте, беззвучный и ужасный. Мгновение спустя низкий, гортанный рокот прокатывается по небу, звук настолько глубокий и первобытный, что вибрирует в костях. Ещё один столп огня, на этот раз больше, пробивает дыру во тьме, освещая нижнюю сторону облаков мерцающим, адским сиянием.
Ад уже здесь.
– Боги, – выдыхаю я. – Это аванпост чистогорцев.
Лагерь, откуда мы только что бежали. Драконы атакуют его.
С нашей точки обзора мы видим их – массивных, жестоких зверей из чешуи и ярости. Их размах крыльев скрывает целые участки леса, когда они снижаются. Огненные шлейфы вырываются из их пастей, превращая поляну в адское пекло. Мы в милях отсюда, и я всё ещё чувствую ударную силу их атаки, самый воздух дрожит от их мощи. Это... уничтожение.
Сдавленный всхлип прорезает шум ветра. Это пойманная дракониха. Её глаза широко раскрыты, пока она наблюдает за бойней. Всякая гордая дерзость разбита, заменена грубой, неприкрытой тревогой.
– Ничего из этого не должно было происходить, – выдавливает она, слёзы струятся по её бледным щекам, отражая далёкий огонь. – Всё это было ошибкой. Нам не следовало быть здесь.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.
Её голос срывается. – У нас, в общем-то, не было выбора. Король Аниз... он не оставил нам выбора. Это или быть объявленными предателями. Присоединиться к его войне или смотреть, как наши семьи лишат их имён, их земель... их жизней. Он уже арестовал моего дядю. – Теперь она трясётся, её тело дрожит в объятиях Игнатия. – Я не хочу этого, правда. Мы выживали и жили мирно в нашем доме, не идеально счастливо, но... не в состоянии войны.
Её слова висят в холодном ночном воздухе, разоблачающее и удручающее признание. Конечно, Нисса уже намекнула Эсме, что это не будет единым вторжением. Это призыв. Принудительный марш. Так же, как я прикована к любой войне, в которую втягивают нас старейшины нашего ковена... включая призыв Идов.
Горизонт снова взрывается ударной волной жара и света. Даже в милях отсюда жар бьёт меня по лицу, будто открыл дверцу печи.
– Быстрее, – рычит Чэд, его голос – низкий рокот у моего уха. Он говорит вампирам, но одна из его рук сжимает меня, будто он думает, что я могу раствориться в ночном воздухе, если он не будет держать достаточно крепко.
– Помедленнее, здоровяк, – бормочу я. У меня уже звёзды в глазах.
Кровососы наращивают скорость, и мы мчимся сквозь ночное небо к Даркбирчу, воющий ветер заглушает всё, кроме далёкого рёва драконьего огня, пожирающего всё, что мы оставили позади.
36
ЭСМЕ
Мои глаза резко открываются на бледное, глубоко изборождённое морщинами лицо, зависшее в сантиметрах от моего. Надзирательница Блайт. Её древние руки сжимают мои плечи, её выражение мрачное, срочное.
– Эсме. Просыпайся.
Моё тело чувствуется как свинцовая гиря, каждая мышца протестует от боли. Глубокая, до костей изматывающая усталость пригвождает меня к матрасу, и странный, необъяснимый холод бежит от основания черепа вниз по позвоночнику, заставляя меня натянуть одеяло туже на себя.
Моя голова как туманное облако. Осколки памяти, острые и жестокие, пронзают его. Убийство Бринн теневой сталью. Лицо моей матери, рассыпающееся в прах у меня на руках. Снова и снова, бесконечный, закольцованный кошмар убийства всех, о ком я когда-либо заботилась. Бесконечное Испытание.
Я хочу забыть. Всё это.
Я просто хочу спать.
Я стону, пытаясь перевернуться. Блайт хватает меня.
– Мне жаль, что приходится прерывать твоё восстановление, – говорит она, её голос низкий и отрывистый. – Но у нас нет выбора. Финальное испытание должно начаться сейчас.
Слова не до конца доходят. – С-Сейчас? Как долго я была...
– Несколько часов, – говорит она, её хватка усиливается, заставляя меня сосредоточиться. – Но у нас нет больше времени. Драконы уже слишком близко, Эсме. Ближе, чем ожидалось. Мы должны убедиться, что наша защита может им противостоять, как можно скорее.
Мой рот сухой, как пустыня. Я тянусь к стакану воды на тумбочке, моя рука слегка дрожит. Прохладная жидкость мало что делает, чтобы утолить пустоту в горле, в животе... везде. Я подтягиваюсь, морщась от напряжения, и насколько быстро позволяет моё ноющее тело, одеваюсь в тёмную форму, которую Блайт положила на мой стул.
Блайт берёт меня за руку уверенной хваткой – гораздо сильнее, чем должна иметь любая человек её возраста – и ведёт меня из моей спальни в самое нутро нашей военной академии.
Мы движемся по коридорам, кишащим людьми и приготовлениями. Тёмные в боевой коже пробегают мимо с охапками зачарованного оружия, пока старшекурсники рисуют защитные сигиллы светящимся багрянцем на внешних каменных стенах. В воздухе воняет железом и страхом, перемежаясь металлическим привкусом кровавой магии.
Мы направляемся в палату Мерлина, конечно, но, когда мы проходим через главный вестибюль, переполох заставляет меня остановиться как вкопанной.
Зал – узел напряжения. Бринн стоит там, выглядит растрёпанной, но невредимой, очки сидят на носу. Рядом с ней Чэд, его выражение лица как грозовая туча. По бокам от них – два вампира, которых я не узнаю, их лица бесстрастные и бледные. Но фигура, вокруг которой они все собрались, заставляет моё дыхание перехватить.
Раненая дракониха.
Она миниатюрна для своего вида, со светлыми волосами, слипшимися от крови и грязи. Её тело покрыто ожогами и синяками. Но даже поникшая против вампира, который держит её, я узнаю гордую посадку её челюсти, дворянский герб, выжженный на плече.
Она из Рогонов.
Корвин надвигается на них, сухожилия на его шее напряжены, как верёвки, когда он расправляет плечи, его высокая фигура отбрасывает длинную тень на каменный пол. Он скрещивает руки на груди, с тем особенно мрачным видом, который он последнее время часто использует. – Где ты, чёрт возьми, был? Ты исчезаешь на часы, а затем появляешься с этим.
– Спасали её, – говорит Бринн, её голос тяжёлый от усталости. Она начинает краткую, сокращённую версию их истории – лагерь чистогорцев, поимка, драка.
Дракониха поднимает голову, её горящие глаза находят меня через зал. Взгляд, который она бросает мне, полон удивления, подозрения и любопытства.
– Меня зовут Ариэлла, – говорит она, её голос – хриплый от боли, хотя она обращается ко всей комнате. – Из Дома Рогонов. У чистогорцев была я. Они пытали меня... вытягивали мою энергию. Они отправляли меня в Хитборн. Для своих экспериментов. Для своего оружия.
Ариэлла Рогон. Я знаю это имя, даже если не помню, чтобы сталкивалась с ней лицом к лицу в Дретисе. Она – племянница того печально известного полковника, который надрал мне зад, и двоюродная сестра... той стервы Раэль.
Её взгляд задерживается на мне, на этот раз с большим подозрением, и я понимаю почему. Она, вероятно, всё ещё верит той лжи, что распространил Аниз. Что Дейн – убийца родичей, предатель. Что я – его пособница.
Дейн.
Мой мозг спотыкается на его имени. Это шевелит что-то во мне, странную боль в пространстве, которое кажется, должно быть полным... ярости или раздражения, или чего-то. Дейн. Дракон, который похитил меня. Тот, за кем я замужем. Мои глаза бегло осматривают зал, подсознательный рефлекс, но я его не вижу. Интересно, где он. В последний раз я видела его... сразу после последнего испытания.
Рука Блайт крепко сжимает мою руку. – У нас нет времени на это, Эсме. Пошли. – Она не даёт мне ещё одного момента задержаться.
Она проносит меня мимо этой картины, её хватка неумолима, увлекая меня обратно к моей судьбе, обратно к палате Мерлина и последнему испытанию, которое ждёт, чтобы проверить окончательную силу любой души, что осмелится войти.
37
ЭСМЕ
Тяжёлая каменная дверь палаты Мерлина скрипом открывается под рукой Блайт в который, как я надеюсь, будет последний раз при таких обстоятельствах, и знакомый запах пыли и пугающей, дремлющей силы вырывается навстречу нам.
Но это не гробница привлекает мой взгляд первой.
Это... он.
Дейн прислонился к дальней стене, его высокая фигура отбрасывается тенью. Его руки скрещены на груди, челюсть сжата, глаза горят, как расплавленное золото, в тусклом свете.
Он уже здесь, ждёт. Будто знал точный момент нашего прихода. Дыхание застывает в моих лёгких.
Я останавливаюсь так резко, что хватка Блайт дёргает моё плечо. Она шипит упрёк, но я едва слышу. Всё, что я могу, – смотреть сквозь свечное сияние на мужчину – дракона – который, по-видимому, присвоил права скваттера внутри моего пульса.
Его взгляд сцепляется с моим, будто он отсчитывал удары сердца с тех пор, как я ушла. Мой пульс спотыкается. Вспышка жара, быстрая, как статическое электричество, пронзает мою грудину. Я не знаю почему. Я не знаю его, не по-настоящему. Не за пределами похищения, клятв кровью и той странной, пустой боли за рёбрами, когда он рядом. Но воздух кажется другим с ним в нём, густым от кедра, грозы и чего-то щемяще... знакомого.
Блайт отпускает меня, отходя в сторону с отрывистым выдохом. – Дейн, – говорит она, её голос резок от удивления и неодобрения. – Тебя не вызывали на этот раз.
Выражение лица Дейна не колеблется, его внимание не смещается с меня. Если что, оно, кажется, обостряется, будто он читает каждую микро-дрожь моего тела и переводит её на язык, который понимает только он. Его пальцы один раз сжимаются на бицепсах, крошечное движение, но моё тело почему-то отвечает без разрешения, желудок сжимается, дыхание становится поверхностным.
Я отрываю взгляд, сосредотачиваясь на светящихся рунах на полу.
– Мы не считаем твоё присутствие необходимым для этого финального раунда, – продолжает Блайт, жестикулируя вокруг пустой палаты. – И это неуместно. Это испытание требует больше уединения; здесь не будет даже матери или сестры Эсме.
– Я понимаю протокол, Надзирательница, – говорит Дейн, голос низкий, но я улавливаю стальную ноту. – Но я буду присутствовать как наблюдатель. У нас нет времени обсуждать это, так что предлагаю не спорить.
Губы Блайт сжимаются в твёрдую линию. Я вижу, как в её выражении борется спор, но правда его слов неоспорима. Наши часы показывают ноль. Она даёт резкий, неохотный кивок, движение отрывистое от неудовольствия.
– Ладно, – отрезает она. – Сиди, если должен. Но ничего не трогай, или я зарою тебя в этом камне сама.
Она переводит всё своё внимание обратно на меня, её лицо – маска мрачной цели. Затем её рука на моей шее сзади, твёрдая, но нежная, подталкивая меня вперёд. Она направляет меня к краю гробницы Мерлина – тёмный гранит, испещрённый прожилками, которые поблёскивают, будто дышат.
Она кажется темнее теперь, ненасытнее, резьба глубже, гранит излучает ощутимый холод, просачивающийся сквозь мою форму.
Я чувствую, как взгляд Дейна жжёт мою спину, пока Блайт объясняет: – У тебя не будет вступления или инструкций для этого финального испытания. Тебе просто нужно будет выжить в нём, не сломавшись.
Выжить. Мой желудок сжимается. Это всё, что она даёт мне. Она кладёт руки мне на плечи и направляет меня вниз, пока мои колени не встречают холодный, безжалостный пол. Я становлюсь на колени перед саркофагом.
– Закрой глаза, – приказывает Блайт сзади.
Я повинуюсь, погружая свой мир во тьму. Звуки палаты усиливаются – едва слышное капанье воды где-то в камне, шорох одеяний Блайт, ровная, тревожная тишина дракона, наблюдающего за мной. Я чувствую пальцы Блайт, прохладные и сухие, прижимающиеся к моим вискам.
– Твой ковен с тобой, – бормочет она, и её голос становится далёким, будто доносится с другой стороны длинного туннеля. – Предки наблюдают за тобой. Не подведи их.
Её большие пальцы давят сильнее. Странное, покалывающее онемение начинается в точках соприкосновения, холод, который не холод, распространяясь внутрь. Оно ползёт по костям черепа, вниз по позвоночнику, ледяная волна, растворяющая мысли, стирающая ощущения. Пол под моими коленями кажется превращающимся в песок. Воздух редеет, запах камня и магии растворяется в стерильном ничто. Моё тело чувствуется невероятно тяжёлым, затем невесомым: маятник, качающийся между мирами.
Затем я падаю.
Не вниз... но внутрь. Ощущение, будто меня выворачивают наизнанку, каждое воспоминание, каждая тайна, каждый шрам выставлены на невидимый, всезнающий свет. Нет земли, нет неба, только безмолвное, серое пространство, которое кажется, будто всё поставлено на паузу.
Это не конструкция, как другие. Здесь нет лесов, рушащихся городов или обсидиановых равнин.
Есть только я и единственный, возвышающийся книжный стеллаж, уходящий в серое ничто выше и ниже. Он сделан из тёмного, полированного дерева, и вместо книг он наполнен... моментами. Я вижу их сверкающими за тонкими стеклянными панелями: мой первый успешный кровяной сигил, дрожащий узор птицы, нарисованный из одной капли моей крови; рука матери, отводящая волосы с моего лица; Джакс, смеющийся так сильно, что фыркает супом... мой отец, учащий меня держать кинжал, когда мне было девять, его мозолистые руки поправляют мои маленькие пальцы на рукояти, его улыбка одновременно гордая и осторожная. Время, когда я сломала руку, упав с восточной стены академии. День, когда я получила свой первый свиток с заданием. Моя жизнь, отобранная и выставленная на показ.
Холод просачивается в серую пустоту, знакомый холод, напоминающий могильную землю и осуждение. Затем передо мной стоит Эстер, её призрачная форма здесь более осязаема, чем я когда-либо видел. Но её глаза устремлены на стеллаж, а не на меня.
– Разочаровывающе, – говорит она, её голос эхом разносится в не-пространстве. Она указывает на несколько стеклянных панелей. – Такой потенциал, но всё ещё нереализованный.
– Почему ты здесь? – выдыхаю я.
– Чтобы делать то, что я всегда делала, дитя: направлять тебя к выживанию. И твоему, и нашего народа. Теперь я здесь, чтобы помочь тебе пересечь эту финальную черту.
– Какую черту? – спрашиваю я, мой голос тонкий в гнетущей тишине. – Что это за место?
– Это горнило, – говорит Эстер, её взгляд скользит по сверкающим воспоминаниям. – Финальный фильтр. Ид призывается не одной силой. Он призывается жертвой. Готовностью сжечь те части себя, что слабы.
Её призрачная рука поднимается, указывая на воспоминание обо мне в шесть лет, плачущей над мёртвой птичкой, которую я пыталась исцелить. – Это, – говорит она, её голос спокоен. – Эмоция, которая не даёт ничего взамен. Дренаж, ответственность.
Стеклянная панель светится болезненным светом. Я чувствую тягу глубоко в животе, фантомную боль, будто этот кусочек меня натягивают.
– Чтобы пригласить силу, что ждёт, ты должна быть чистой целью, – продолжает она, её глаза холодны, как зимний камень. – Ты должна предложить Иду проводник, не запятнанный сожалением или любовью. Ты должна выбрать, что отсечь.
Моя кровь стынет. Это не испытание в бою, где я могу уворачиваться и парировать, или испытание на выносливость, где я просто переживу боль. Это как... духовная хирургия. Точное иссечение того, что делает меня слишком человечной. И моя мёртвая, безжалостная бабушка здесь, чтобы держать нож.
Мой взгляд фиксируется на воспоминании о птичке. Я помню бешеный стук её крошечного сердца о мою ладонь, прежде чем оно замерло. Первый раз, когда я поняла, что моя магия не может всё исправить. Что некоторые вещи просто заканчиваются.
У меня перехватывает горло. – Если мы сделаем это, я потеряю эти воспоминания навсегда?
Призрачные губы Эстер изгибаются в то, что должно быть мягкой улыбкой, но ничто никогда не выглядит по-настоящему мягким на матроне Салем. Может, это то, что делают с лицом десятилетия крови. Боги знают, я, вероятно, уже ношу версии её выражения.
– «Навсегда» редко бывает точным, когда дело касается разума, дитя, – отвечает она. – Воспоминания – упрямые штуки. Они прячутся под поверхностью, ожидая триггера, чтобы воскреснуть. – Её холодные пальцы зависают возле стекла. – Отстранённость была бы... достаточной. Достаточно долго, чтобы завершить то, что должно быть сделано.
Моё дыхание становится резким, скребущим по лёгким, которые могут быть выстланы льдом. Горькая правда оседает: я собираюсь вырезать части себя по приказу женщины, чья кровь течёт в моих жилах, но чьи намерения я научилась ставить под сомнение.
– Давай начнём, – говорит она, и её призрачные пальцы проплывают мимо плачущего ребёнка, мимо мёртвой птички. Они останавливаются на воспоминании, от которого у меня перехватывает дыхание.
Мой отец. Он улыбается, его глаза прищурены, когда он поправляет мои девятилетние руки на рукояти тренировочного кинжала. Воспоминание тёплое, прочное, краеугольный камень того, кто я есть. И одно из немногих, что у меня есть о нём до его исчезновения.
– Нет, – шепчу я, звук поглощается пустотой. – Только не это.
– Любовь заставляет лезвие колебаться, – говорит Эстер, её голос лишён какого-либо тепла, что держит воспоминание. – Она делает владельца слабым.
Я смотрю на неё, парящую там, эту женщину, которая могла смотреть на собственного сына – моего отца – с такой клинической отстранённостью. Мать Теодора Салема отточила искусство иссечения эмоций, как опухолей, отрезая всё, что могло обременять её погоню за выживанием и властью... это ясно.
И она хочет, чтобы я стала такой же, как она.
Пальцы Эстер движутся с тревожным спокойствием, приближаясь к изображению улыбки моего отца. Я вздрагиваю, мой глубочайший инстинкт хочет отшлёпать её руку.
Затем голос прорезает серую пустоту, твёрдый, реальный и совершенно невозможный.
– Эмоции не обязательно делают тебя слабой.
Я оборачиваюсь.
Дейн каким-то образом стоит там, в десятке футов, руки непринуждённо по бокам. Он выглядит точно так же, как в палате Мерлина – тёмная форма, внушительная фигура, глаза, как горящий янтарь. Реальный. Будто он просто вошёл.
Призрачная форма Эстер замирает, её раздражение почти ощутимая волна холода. – Тебе здесь не место, Драксион. Это испытание Салемов. Священное пространство.
– Душа твоей внучки на кону, – говорит Дейн, его голос спокоен, но с подводным течением опасности. Он делает шаг вперёд, его взгляд холодный, аналитический. – Я здесь лишь для того, чтобы предложить противоположное мнение твоей... довольно предвзятой лекции.
Он переводит взгляд на книжный стеллаж, на воспоминания, запертые в стекле. – Ты говоришь о жертве, об отсечении слабости. Я понимаю логику. Твой ковен выживал веками, будучи безжалостным, ставя целое выше отдельного. – Его глаза встречаются с моими на долю секунды, и что-то, чего я не могу назвать, мелькает в них. – Но этот путь, по которому ты её толкаешь, это призывание...
– Прибереги лекцию, – отрезает Эстер. – Она будет проводником для силы, которая спасёт нас всех. Силы, которой драконы боятся.
– Я не боюсь силы, – говорит Дейн, его голос понижается. – Я боюсь фанатиков, которые владеют ею, не понимая цены.
Он делает ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними.
– Почему бы тебе не рассказать мне, Эстер Салем, – продолжает он, – почему ты так боишься альтернативы? Почему ты так слепо предана Идам, силе, которая требует, чтобы она изувечила собственную душу, чтобы использовать её? Что случилось, чтобы ты поверила, что полное уничтожение – единственный путь к спасению?
Форма Эстер мерцает, её самообладание трескается. – Это не «полное уничтожение», – шипит она, звук как бритва в тишине. – Использование силы Идов – это просто естественная эволюция нашего вида. Это укрепит нас, заставит расти, приведёт к новым высотам... – Она презрительно смеётся. – И ты говоришь о спасении? Ты ничего не знаешь о спасении. Ты – уничтожение. Ты и твоя орда, которая сожгла наш мир прежде, а теперь осмеливается сомневаться в наших методах спасения того, что осталось... Так что отойди в сторону. У нас кончилось время.
Серая пустота вокруг нас, кажется, содрогается от её гнева, и следующее, что я знаю, её рука взмахивает, и она бьёт по книжному стеллажу. Волна призрачного инея, чёрного и пронизанного серебром, вырывается из её руки, направленная прямо на воспоминание о моём отце.
Дейн движется с невозможной скоростью. Он перед воспоминанием ещё до того, как иней может коснуться его, одна рука поднята. Щит из сплошного золотого света возникает, блокируя атаку и поглощая её. Чёрный иней исчезает в золоте, не оставляя даже намёка.
– Не трогай её воспоминания. – Голос Дейна опускается в тёмный, раскалённый рык, что скользит прямо по моему позвоночнику. Воздух колышется вокруг него, мерцая над лепными плоскостями его плеч, медленным, контролируемым подъёмом груди, безошибочной командой в его позе – горячее, смертоносное обещание неповиновения против смертельного инея моей бабушки.
Эстер издаёт звук чистой ярости. Она оставляет тонкость, её призрачная форма растворяется в вихре клубящейся серебряной энергии. – Убирайся из этого пространства, дракон, предупреждаю в последний раз: это не твоя территория.
Когда Дейн не шелохнулся, её энергия устремляется на него, безмолвная буря прародительской ярости и силы. Он стоит на своём, бастион золотого света, и две силы сталкиваются с беззвучным взрывом, от которого сама ткань этого не-места пульсирует.
Я отшатываюсь, задыхаясь. Как он это делает? Это не физический план. Это место души и памяти, духа и чистой воли тёмных, глубочайшее святилище магии Салемов. Его здесь вообще не должно быть, не говоря уже о том, чтобы владеть духовной силой, которая может сталкиваться с настоящим духом на её же условиях.
Это не драконья магия; это что-то совершенно иное.
И он определённо не гость в этом испытании. Он... агрессивно ворвавшийся бог.
– Ещё раз, Эстер Эсме Салем, – говорит Дейн, его голос низкий и обжигающий, драконий рык кипит под словами, пока они резонируют в самом воздухе этого царства, – ты недооцениваешь силу собственной крови.
Затем в затылке возникает странное ощущение. Оно начинается как тонкое тепло, фантомное прикосновение к моей коже, чуть ниже линии волос. Это так не к месту в этой стерильной пустоте, что я почти думаю, что это воображение. Но оно растёт, распространяясь, как солнцем согретый мёд, ровное, укореняющее тепло.
На мелькнувшее, невозможное мгновение серая пустота растворяется, и я снова на коленях в палате Мерлина, запах камня и воска острый в носу. И я чувствую его. Дейна, стоящего позади меня, его рука лежит на моей шее сзади, большой палец с владельческой, нежной силой гладит мою кожу. Ток, горячий и жидкий, пронзает меня при этой мысли, но затем ощущение размывается, и я снова в серой пустоте, моё сердце колотится о рёбра.
Книжный стеллаж моей жизни содрогается, стеклянные панели гремят. Золотой свет Дейна бьётся против призрачной бури Эстер, солнце пытается сдержать метель чёрного льда. Он – щит над моим прошлым, яростная, живая стена между моей бабушкой и воспоминаниями, которые она хочет вырезать.
– Ты вмешивалась в последний раз, – шипит Эстер, её форма сгущаясь в остро заточенную точку чистой воли. Она бросается на него, и удар посылает трещины, паутиной расползающиеся по серому ничто вокруг нас.
Дейн встречает её атаку, низкий рык вырывается из его горла. Его сила груба, первобытна, территориальная ярость, которую я никогда не видела, чтобы он высвобождал. Это уже не просто щит; это оружие. Золотые когти света рассекают её призрачную форму, и она вынуждена отшатнуться с беззвучным криком, от которого воспоминания на стеллаже мерцают и тускнеют. Они разрывают это место на части. Они сражаются за куски меня.
Я уже собираюсь закричать «СТОП», когда другой звук пронзает пустоту.
Сначала он слабый, высокий, тонкий вой с невозможной дали. И я каким-то образом знаю, что это не часть испытания. Это реально. Звук разрезает стерильное пространство, за ним следует другой, более глубокий и гортанный – рог, его нота долгая и отчаянная. Серая ткань пустоты рябит, и я знаю, мы слишком долго медлили.
Пустота яростно содрогается, и на этот раз не от их драки. Эхом разносится другой звук. Рёв, далёкий, но очень реальный. Звук зверя размером с город, ревущего свою ярость небесам. И затем ещё один. И ещё один. Армия. Уничтожение. И они близко. Слишком близко.
Дейн и Эстер разлетаются в стороны, оба поворачиваясь к источнику помехи. Вопли разрешаются в слова, лихорадочные, просачивающиеся в конструкцию из внешнего мира.
– ...самая слабая восточная граница пала! Повторяю: экстренный ответ на прорыв СЕЙЧАС!
Они здесь. Драконы здесь. Они уже прорвались в Даркбирч. И мы не готовы.
Голова Дейна резко поворачивается, его глаза сцепляются с моими через пустоту. Золотой свет его призрачной формы мерцает, его внимание разорвано. Битва за мою душу была жестоко прервана битвой за наши жизни. Ярость в его выражении заменена холодной, ужасной срочностью. Он должен вернуться. Он должен защитить наши физические тела, всё ещё стоящие и сидящие на полу той палаты.
Его форма начинает растворяться по краям, становясь прозрачной. Он тянется ко мне, рука всё ещё твёрдая и протянутая. – Эсме, иди со мной. Сейчас. Я могу вытащить тебя.
Но Эстер быстрее.
– Она завершает то, что начала, – рычит моя бабушка, её форма сгущаясь в яростного призрака. Прежде чем я могу среагировать, прежде чем я могу даже подумать взять руку Дейна, она на мне. Ледяные щупальца духовной энергии обвивают мою талию, мои руки, моё горло, оттягивая меня от него. Холод абсолютный, просачивающийся в кости, парализующий.
– Нет, подожди! – выдавливаю я, борясь с её хваткой.
– Эстер, не надо! – Голос Дейна эхом разносится, переплетённый с яростью, превосходящей границы между мирами.
Но уже слишком поздно. Моя бабушка дёргает меня назад, увлекая прочь от книжного стеллажа, от звуков войны, от него. Серая пустота растягивается, искажается, и меня затягивает в более глубокую, тёмную пустоту. Последнее, что я вижу, – яростное, золотое пламя глаз Дейна, прежде чем меня поглощает тишина и удушающая хватка мёртвых.
38
ДЕЙН
Отдача – как физическое насилие. Моё сознание врезается обратно в моё тело с силой удара грома, стерильная серая пустота заменяется запахом камня и дыма. Моя рука всё ещё на её шее. Кожа тёплая, пульс под ней ровный, но связь – золотая нить, позволившая мне последовать за ней в ту раздирающую душу бездну, – исчезла. У меня не было выбора, кроме как отпустить.
Проклятие, гнусное и древнее, клубится в животе. Эстер. Эта вмешивающаяся, жаждущая власти призрак. И Аниз – этот интригующий, терпеливый ублюдок – чьё время выбрано так безупречно раздражающе, что это могло родиться только из тысячелетия предательства.
Блайт смотрит на меня, её лицо бледное, глаза широко раскрыты от нервозности, не имеющей ничего общего с испытанием. Палата дрожит, пыль сыпется с потолка. Далёкий, ударный гул вибрирует через пол, звук, который я знаю на костях. Драконий огонь.
Мой большой палец скользит по коже на затылке Эсме, и на мгновение мир сжимается вокруг этого ощущения. Податливость её кожи, спотыкающийся пульс под ней... Я хочу, чтобы всё остальное замолкло. Я хочу, чтобы пустота, огонь, хаос над нами исчезли, пока не останется только она, под моими руками, дышащая для меня.
Я хочу подхватить её, отнести в самую глубокую, наиболее укреплённую дыру в этом проклятом институте и самому стоять на страже. Но палата снова содрогается, и я знаю с тошнотворной уверенностью, что сейчас самое безопасное место для её физического тела здесь, в этой зачарованной гробнице, со старой надзирательницей. Наверху – ад.
Но я не могу оставить её так. Не с тем призраком. Не пока я иду на войну.
Прежде чем Блайт может среагировать, я двигаюсь. Я хватаю церемониальный кинжал с алтаря и провожу им по подушечке большого пальца. Кровь, густая и тёмная, с вкраплениями золота моей родословной, мгновенно выступает.
– Что ты делаешь? – Голос Блайт резкий, её тело напрягается, чтобы вмешаться.
Я не смотрю на неё. Мне не нужно. – Тронь меня, Надзирательница, – говорю я, слова – низкая, смертоносная вибрация в дрожащем воздухе, – и я спалю эту палату в шлак вместе с тобой.
