Текст книги "Академия Даркбирч 3 Огонь и Тени (ЛП)"
Автор книги: Криста Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
29
ЭСМИ
Он снова опускает меня, чтобы я поплыла, его руки сомкнуты под моей спиной, так что позвоночник лежит на воде и камне. Сдвиг усаживает его чуть глубже, вырывая у меня вздох, когда мои руки крепче обвивают его шею. Он по-прежнему держит меня на весу, дрожа от усилия оставаться неподвижным, будто один дюйм, который он приобрёл, уже угрожает нашей шаткой опоре здесь.
Мы дышим вместе в этой мучительной паузе – вдох, задержка, выдох – пока промежуток между пульсациями не исчезает вовсе. Он склоняется, чтобы поцеловать меня, медленные ласки языком и мягкие укусы, язык вырисовывает каждое слово, которое он не скажет вслух: Останься. Чувствуй. Моя. Твоя. Сейчас.
Минуты скользят – три, пять, кто знает? Время теперь ощущается разбитым. Свечение пещеры становится текучим там, где касается нашей кожи; пар целует пот с наших ключиц, создавая новые реки, которые никогда не достигают воды внизу. Я теряю счёт, чья дрожь начинается где, пространству между нами, тому, как долго его тело было прижато так близко к моему.
Затем пещера содрогается вокруг нас, свет мерцает, камень дрожит, будто заклинание вспомнило о своём долге.
Руки Дейна ослабляют хватку вокруг меня, отцепляются от моей спины, словно им никогда и не было суждено оставаться. Я чувствую тот самый миг, когда наши тела разделяются – ноющую пустоту, что не боль, а выдолбленная полость в позвоночнике. За одно сердцебиение я обвита вокруг него, всё ещё внутри бесконечной тишины наших соединённых тел, и в следующее – я выскальзываю на свободу. Вода складывается между нами, словно занавес, внезапно холодная там, где его кожа не касается. Он усаживает меня на уступ, ладони твёрдые, но отступающие.
«Время вышло», – бормочет он, голос низкий, почти извиняющийся.
Я шатко поднимаюсь на ноги, и на секунду всё, что могу – стоять здесь, обнажённая и струящаяся водой, лёгкие судорожно вздымаются. Когда и он выбирается из бассейна, бирюзовый свет рисует реки вдоль его ключиц, пар срывается с них, словно уходящие призраки.
Я чувствую пустоту – ни боли, ни триумфа, ни плана – просто сырое, выскобленное пространство под рёбрами. Моя кожа гудит, каждое нервное окончание оглушено. Кольцо на моём пальце пульсирует раз, другой, затем успокаивается в тихое тепло.
Он тоже не говорит. Его глаза слишком спокойны, широкие зрачки обведены влажной янтарной каймой. Я вижу в них нечто, что отказываюсь признать беспокойством. Мы смотрим друг на друга через расстояние в четыре вытянутые руки, оба дышим, будто только что всплыли с глубины.
Его взгляд скользит по всей длине моего тела, следует за ней, словно он хочет запечатлеть в памяти каждую деталь, затем поднимается обратно к моему лицу.
Его губы приоткрываются, смыкаются. Ни клятвы. Ни насмешки. Ни поддразнивания. Только голая правда о нас: два убийцы, ставшие нежными, оба повержены одним часом. Мне хочется скрестить руки на груди – старый рефлекс доспехов – но движение кажется бессмысленным. Он уже всё увидел, вплоть до пульса, что всё ещё дрожит под челюстью.
Я наконец выдыхаю воздух, отдающий им и солёной водой. «Что будет, когда песок снова начнёт течь?»
Вопрос царапает, слишком мал для того, что я на самом деле имею в виду: что будет с тем, кем мы только что стали?
Он наклоняет голову, капли висят на ресницах.
«Всё, что ты решишь», – говорит он, голос хриплый, но ровный. «Ничего больше».
Это должно утешать меня. Происходит обратное: я чувствую, как момент ускользает, края заворачиваются внутрь, словно горящая бумага. Он стоит недвижимо, позволяя мне смотреть, позволяя помнить. Я тру кольцо о большой палец, что кажется единственным оставшимся маленьким якорем.
«Один час», – шепчу я. «Недостаточно».
«Больше, чем было у нас вчера», – отвечает он так тихо, что вода поглощает половину слов.
Я один раз киваю, веки горят. Я делаю самый мелкий возможный вдох и выпрямляю спину.
«Но, Эсми», – говорит он, его тон меняется, становится серьёзнее. – «Помни, что я тебе говорил. Это всё ещё испытание. Конструкт. И хоть мне удалось слегка изогнуть его – совсем немного, и только на время – это всё ещё игра, которую я не создавал и в которую ты добровольно вступила, будучи, таким образом, связанной рамками, которые я не проектировал. Однако, я тоже добровольно в неё вступил».
Впервые, насколько я помню, его глаза выглядят… искренне сожалеющими. Моё сердцебиение учащается, когда он отходит от меня, пространство между нами охлаждается ещё сильнее, пока он тянется к своей одежде. «Так что я не могу изменить то, что будет дальше», – заключает он. – «Просто постарайся помнить, что в реальном мире у тебя есть выбор… Постарайся помнить об этом, когда это закончится».
Реальность искажается вокруг меня. Одна минута я стою в интимной, светящейся пещере Дейна, и следующая – я снова полностью одета, стою на обширном, безжизненном плато, что простирается до горизонта, окружённого зубчатыми горами.
Остроугольный обсидиан лежит под моими ботинками, а над головой – небо цвета заражённой крови. Странные колонны чёрного стекла поднимаются из земли. Воздух здесь разреженный и металлический, каждый вдох скребёт лёгкие до крови. Грот уже исчез. Дейн исчез. Вкус его всё ещё на языке, когда воздух затвердевает в вонь железа и чего-то горящего.
Я кружусь, сердце скребёт по рёбрам.
И он здесь.
В десяти шагах, босой на разбитом обсидиане, в тех же чёрных камуфляжных штанах, что снимал в пещере. Но его глаза не те – янтарь выцвел до серно-жёлтого, зрачки сузились в щели, словно у ястреба, чующего добычу.
Он улыбается, и это улыбка настоящего конструкта, пустая, голодная. Но голос, что раздаётся, – Дейна – грубый, знакомый, невыносимый.
«Час истёк, маленькая ведьмочка. Пора выпускаться».
Земля дрожит. Из треснувшего камня поднимаются клинки – сотни их – каждый – зеркальное отражение меча, что я уронила в разрушенном городе. Они окружают нас, создавая границу арены.
Я понимаю с ясностью гильотины: испытание никогда не уходило. Оно лишь притихло на занятое время, замерло в изъяне, который Дейн сумел открыть. Теперь нас выплюнуло прямо обратно в огонь.
В памяти эхом отзывается подготовительное объяснение Блайт: «Ида приманивается, когда душа доведена до точки разрыва, ибо только сильнейшие могут призвать Иду. Она в тебе, Эсми. Просто помни: милосердие будет тебя сдерживать. Ему нет места на войне, и нет места в испытании Идой».
Я чувствую горечь в горле, когда Дейн – нет, существо, носящее его облик – наклоняет голову. Странные руны вокруг его горла вспыхивают ярче, и я внезапно чувствую, как связь между нами вспыхивает так яростно, что у меня подкашиваются колени. Сила хлыщет внутрь, но это не тот опьяняющий вид, что он подпитывал меня прежде; это словно расплавленный металл, выжигающий каждую вену. Я стискиваю зубы, чтобы не ахнуть.
Он начинает идти. Каждый шаг прогоняет через меня ещё одну обжигающую волну, будто земля качает его жизнь прямо в меня – слишком много, слишком быстро. Зрение сужается до тоннеля. Я инстинктивно призываю тени, но они рвутся в момент материализации, будто его собственная сила пьёт их.
Десять шагов сокращаются до пяти. Он не утруждает себя оружием; он сам оружие. Тёмные когти выскальзывают даже в его человеческой форме, чешуйки пробегают волнами по его рукам пятнами обсидианово-золотого. Улыбка конструкта не дрогнет.
Он останавливается в вытянутой руке. От него исходят волны жара, когда он поднимает одну когтистую руку и тыльной стороной костяшки проводит по моей щеке, нежность и угроза сплетены так туго, что я не могу сказать, что из них настоящее.
«Я дал тебе час», – шепчет он. – «А теперь плати пошлину».
Его сила снова судорожно бьёт. Внутри моей груди что-то, кажется, рвётся – ткань души, не плоть. Я чувствую, как разрыв путешествует вниз, отделяя память от личности. Пещера, грот, то, как он произносил моё имя, будто оно было священным – всё это выскоблено, приколото к этой новой реальности для инспекции.
Он наклоняется ближе, рот у моего уха. «Убей меня, или я разберу тебя на части по кусочкам. Ты знаешь, я могу».
Да. Знаю. Я чувствую, как первый кусочек отрывается – лицо матери растворяется в статике. Следом другой – смех Бринн рассыпается на осколки стекла. Они парят вокруг нас, словно угольки, прежде чем погаснуть. Испытание питается ими, выковывая своё топливо из всего, что я люблю, сплавленное теперь с яростным напряжением драконьей силы.
Я стискиваю крик, рвущийся из горла, и заставляю ноги двигаться. Он преследует; я отступаю по кругу.
«Остановись», – хриплю я, но не знаю, с каким Дейном говорю – с тем, что просил моего выбора, или с тем, что будет сдирать его с меня молекула за молекулой. – «Пожалуйста».
За его глазами мерцает проблеск, тёплый золотой пульс под остротой. Он мал, свеча, заслонённая в шторме, но я вижу его. Я чувствую его. Наша связь отбивает встречный ритм, память о горячей минеральной воде, его губах на каждой части меня, слово здесь.
Конструкт улыбается шире, жесче, и связь сжимается, будто сжатая в кулак. Боль взрывается за глазами. Земля кренится, и клинки, окружающие нас, словно гудят, подстрекая схватить один, использовать, покончить с этим.
«Делай ход, Салем», – говорит он, почти насмехаясь. – «Или следующим будет твой брат».
Испытание жаждет ярости. Оно хочет, чтобы я одичала, лишилась рассудка. И, боги, так легко это дать. Мои тени напрягаются, дрожат – затем вянут под жаром его печи. Я с трудом сглатываю, заставляю фокус сузиться, до кольца, туго сидящего на пальце, и тепла, что оно всё ещё хранит, словно секрет.
Я делаю шаг внутрь, вместо того чтобы отступить.
Он наклоняет голову, позабавленный – и вот я прижата к его груди, ладони плоско, дыхание смешивается. Он намного выше; мне приходится тянуться, чтобы поймать его рот. Я целую его. Не нежно – пожирающе, отчаянно, поцелуй, который пытается выторговать время. Его дыхание врывается, будто он не ожидал, что я сокращу дистанцию. Его руки сжимаются на моей талии, когти впиваются в ткань, предупреждение, замаскированное под ласку.
«Я помню», – шепчу я в его губы, голос разорван. – «Я помню воду. Я помню, как ты спрашивал». Жёлтый в его взгляде становится острее, но под ним тонкая полоска золота светится, мерцая, словно свеча.
Клинки, окружающие нас, поют в безветренном воздухе. Но я не тянусь к одному из них, я тянусь внутрь.
Его сила рвётся сквозь меня, словно оголённый провод, прожигая каждое нервное окончание дотла. Боль восхитительна, невыносима – но под этим адским пламенем я чувствую нечто иное: паутинную нить, нежную, как шёлк паука, но неоспоримо здесь, сотканную из богатого минералами пара пещеры, из жара его дыхания, клеймившего мою шею, из сжимающей хватки его рук, когда они прижимали мои точно туда, где он хотел. Мысленно я хватаю эту нить отчаянными руками. Она шипит в моём сознании, опаляя самую мою суть, точно так, как я и знала. Эта связь превосходит плоть – это он, дистиллированный до своей чистейшей формы; это я, лишённая притворства; это украденный час, что мы вырезали из хаоса, и невообразимый выбор, который он доверил мне одной.
«Прости», – говорю я ему в рот и чувствую вкус железа, и соли, и пара. – «Я собираюсь использовать тебя».
«Всегда так и делаешь», – мурлычет конструкт, и золото мерцает сильнее, словно пульс. На мгновение клянусь, слышу его, настоящего, под жестокой улыбкой.
Сделай это.
Я действую.
Моя левая рука остаётся на его лице, пальцы в его волосах, удерживая его именно там, где нужно – нос к носу, дыхание к дыханию. Правая опускается и раскрывается. Я не призываю клинки. Я не призываю тени. Я кладу ладонь ему на сердце.
Кожа к горнилу. Кольцо к кольцу. Сила, бушующая во мне, вопит.
Вместо того чтобы пытаться придать ей форму, я позволяю найденной в воде нити – тонкой, хрупкой, золотой – пройти прямо сквозь мою руку в него и обратно, цепи, замкнутой ртом, и дыханием, и последними остатками моего рассудка. Улыбка конструкта режет меня, но под ней я чувствую его мерцание, то, как он наклоняется на мельчайшую долю в моё прикосновение, как делал в гроте, будто подставляя горло под выбранный им нож.
«Смотри на меня», – шепчу я, крадя его собственную команду, и когда его зрачки расширяются, я действую.
Я поворачиваю проводник внутрь.
Захватывая бушующий во мне лесной пожар – то, что обдирало меня с живца – я вцепляюсь в него пальцами и дёргаю. Внутрь. Я вливаю его обратно в него самого.
Его сила врезается в его грудь под моей ладонью, словно имплодирующая звезда. Жар поднимается по моей руке, обжигающий, и кольцо на моём пальце становится бело-раскалённым, воздух вокруг нас трещит от запаха горящей сосны и монеты. Конструкт рычит, пытается вырваться, но моя левая рука сжимается в кулак в его волосах и втягивает его в поцелуй, словно в благословение, словно в скрепление. Теперь он отдаёт железом, жасминовым паром и чем-то, что разбивает меня.
На одно сердцебиение жёлтый в его глазах даёт трещину. Золото поднимается – не голодное, не жестокое – просто Дейн. Тот, кто ждал. Тот, кто сказал «один час» – и имел это в виду.
Золото под жёлтым в его глазах разливается широко, всего на один вздох. И затем его вес исчезает из моих рук, его тело рассыпается в горячую золу у моих ног.
30
ЭСМИ
Золотистая пыль оседает на тёмной земле, цепляясь за мою одежду и кожу, словно призрачная ласка. Арена из клинков дрожит и втягивается в землю, оставляя плато пустым. Пустым. Я стою в тишине, моя рука ноет от ожога, которого нет, кольцо на моём пальце – тупой, пульсирующий вес. Пространство, где он стоял, – пустота, что тянет за собой воздух, свет, дыхание в моих лёгких. Я сделала то, чего требовало испытание. Я победила. Ощущается это точь-в-точь как смерть.
Обсидиановая земля трескается под моими ногами, не яростно, а с тихим распадом заканчивающегося сна. Кроваво-тёмное небо бледнеет до знакомых подбитых синяками сумерек. Металлический привкус в воздухе уступает место запаху сырой земли, тисовых деревьев и старого камня. Кованые железные ограды, их наконечники-копья поблёскивают призрачным лунным светом, поднимаются из растворяющейся земли.
Я знаю это место. Мои ноги стоят на ухоженной траве кладбища Даркбирч.
Но почему я здесь сейчас?
Мой взгляд фокусируется, и я понимаю, что стою прямо перед холодной гранитной плитой могилы моей бабушки. Эстер Эсми Салем.
Теперь странно видеть моё имя, смешанное с её, женщины, с которой я когда-то чувствовала такую близость… и несмотря на то, что я недавно столь интимно засвидетельствовала её последние мгновения, я всё же чувствую, что между нами застряла дистанция. Дистанция, которая, я не уверена, когда-нибудь полностью закроется.
Выгравированные буквы, кажется, смотрят на меня в ответ, полуобвиняюще, хотя я не уверена, почему.
Я собираюсь с силами, мои руки сжимаются, каждая мышца напрягается в ожидании новой атаки. Армии мёртвых. Призрака скорби, рождённого моей собственной кровной линией. Я должна быть готова ко всему. До конца этого проклятого испытания ещё остались часы.
Затем холод, не имеющий ничего общего с ночным воздухом, скользит по моей коже. Туман сгущается перед надгробием, уплотняясь и принимая знакомую, внушительную форму.
Эстер стоит там, со всем призрачным авторитетом, которым она всегда обладала, её седеющие волосы собраны в строгий пучок, её тёмнокровные робы безупречны. Её острые глаза сужены, её изборождённое морщинами лицо – маска… холодной, абсолютной ярости. Что-то в её чистом, ледяном присутствии говорит мне, что это не просто часть испытания. Что она не конструкт.
«Ты должна была выпить его кровь, – выдёргивает она, её голос прорезает тишину. – А не спать с ним».
Горячий, унизительный румянец поднимается по моей шее, лицу, всему телу. Она знает. Каким-то образом, в этой искажённой реальности, она знает. Она почувствовала или увидела. Интимность пещеры, украденный час, вырваны наружу, выставлены напоказ под её неодобрительным взглядом. Стыд бьёт меня, словно физическая тошнота в животе. Но по его пятам следует ярость такая чистая и раскалённая добела, что сжигает стыд в пепел.
«Ты правда смотрела?» – Вопрос – это разрыв в горле.
«Я всегда наблюдаю», – парирует она, словно это её божественное право. – «Ты – будущее этого ковена. Я наблюдала, как ты выбросила его ради мгновения жалкой, плотской слабости».
«Слабости?» – Я делаю шаг вперёд, мои костяшки побелели. Вся жизнь почтительности, благоговения, проглатывания каждой её команды внезапно разбивается. – «Ты сказала мне выпить его кровь! Ты толкнула меня на его путь без предупреждения, без объяснений! Думаешь, я планировала что-нибудь из этого? Что, по-твоему, должно было случиться?»
«Я ожидала, что ты последуешь плану. Возьмёшь его силу, а не будешь валяться в его постели!»
Мой голос срывается, я почти ору: «Не было никакого плана!» – Звук отдаётся эхом от надгробий. – «Ты просто – ты просто явилась с какими-то загадочными полуправдами и ожидала, что я во всём разберусь! Ты забыла упомянуть про кровную связь? Или про часть с браком? Боги, Эстер!» – Я удивляюсь сама себе, обращаясь к ней по имени, чего никогда в жизни не делала. Я дрожу так сильно, кулаки сжаты так туго, что ногти почти впиваются в кожу. – «Ты толкнула меня к нему, и теперь ты что – удивлена, что он проник под мою кожу? Это на тебе. Всё это. Каждая чёртова вещь, что случилась, началась с той крови. Ты чиркнула спичкой, и я обожглась!»
Её призрачная форма, кажется, вибрирует от волнения. Воздух вокруг неё становится холоднее, туман у её ног кружится, словно разгневанные духи. «Не дерзай понимать мои замыслы. И понизь тон, дитя. Твои чувства… этот поступок… это развращение… скомпрометировали тебя. Я вижу, это затуманивает твоё суждение и ослабляет твою решимость в самый момент, когда тебе нужно быть острее всего».
«Это заставило меня чувствовать себя живой», – выдыхаю я в ответ. Слова вырываются прежде, чем я могу остановить их, шокируя нас обеих. Признание кажется сырым и кровоточащим в воздухе между нами. Что-то, чего твои планы никогда не умудрялись сделать. – «Кроме того», – я беру себя в руки. – «Разве ты не знаешь, что этого хочет Хелена? Чтобы я… спала с ним?»
Из горла Эстер вырывается смех, глубокий, презрительный. «И что ты знаешь о Хелене, кроме того, что рассказал тебе драконий король?»
Я сглатываю, стискивая челюсти. Признаюсь, я не знаю много о моей пра-пра-прабабушке, кроме её попыток наладить союзы с драконами… и её неудачи в этом.
«Слабости Хелены скомпрометировали безопасность всего её ковена, – выдёргивает Эстер. – Они привели к гибели десятков её собственных людей, включая двоих её детей. Они привели к её краху. И теперь ты будешь слушать её вместо меня?»
Её слова висят в холодном воздухе, отягощённые грузом её собственной истории. Истории, которую каждый студент Даркбирча изучает на первом курсе. Я не могу спорить с её послужным списком. Каждый маг в Даркбирче знает эти истории.
Эстер, во время Вторжения в Хитборн 88-го, в одиночку сумела заманить отца директора Ротмира в ловушку, из которой он никогда не выбрался. Она разгромила «Багровую Длань», культ чистокровных, обратив их собственные ритуалы очищения против них самих, пока их священная роща не стала просто полем стерильного пепла. Она обрушила целую лей-линию во время Пограничных Стычек, акт магии окружающей среды настолько дерзкий, что на десять лет парализовал северную экспансию Хитборна.
И в конечном счёте, она пожертвовала собой, чтобы защитить наш ковен.
Она – легенда. Оружие. Она – фундамент, на котором построен весь мой мир. И она стоит здесь, в этом кошмарном испытании, называя меня слабой.
Моё сердце глухо стучит в груди. Её слова должны жалить сильнее, чем жгут. Вместо этого, я чувствую, как на меня нисходит странная, холодная решимость.
Потому что в этом и проблема истории: у каждой стороны своя версия, свои предубеждения, какими бы ни были их намерения. И, что бы ни случилось в прошлом, я не чувствую желания слушать сейчас кого бы то ни было, кроме собственных инстинктов. Собственного выбора… впервые.
«Прости, бабушка, – говорю я с холодностью, которая кажется столь чужой при обращении к ней, – но ты потеряла очки в моих глазах в тот момент, когда решила принудить меня выпить кровь высшего хищника, утаив важную информацию. Прости, что я не спешу снова исполнять твои приказы. Я предана ковену, и я сделаю всё, чтобы защитить его, но отныне – с открытыми глазами».
Эрго: я покончила со слепым следованием духам, какими бы близкими, новыми или древними они ни были.
«Тогда ты не должна слепо доверять и Хелене», – резко говорит Эстер. – «Её подход приведёт к худшим последствиям».
Я вдыхаю. Что ж, не беспокойся. Мы ещё далеки от этого. То, что случилось только что, было лишь в конструкте. Чтобы желания Хелены сбылись… Я подавляю мысли о паре и жаре, грозящие захватить меня – о том, чтобы прожить ту сцену в пещере с Дейном… по-настоящему.
«В любом случае, – продолжает Эстер, её голос слегка смягчается, – признаю, я могла бы поступить иначе. В Хитборне обстоятельства были… срочными. Но я должна была рассказать тебе больше». Она поднимает подбородок, её взгляд задерживается на мне, словно что-то взвешивая. – «Но сейчас важно то, чтобы ты обуздала то, что течёт в твоих жилах: контролировала его силу, а не позволяла ей контролировать тебя».
Я хмурюсь. «И что именно ты имеешь в виду?»
«Я имею в виду, воспользуйся новой, уникальной магией, бушующей в тебе, чтобы защитить свой народ, а не скомпрометировать его. Это начинается с завершения этих испытаний. Так что я оставлю тебя сейчас с этим…» – Она отплывает назад, её форма слегка истончаясь. – «Однако, есть одна вещь, которую я могу сделать, чтобы исправить свою прошлую ошибку. Помочь тебе встретить то, что грядёт».
Моя хмурость углубляется. «Помочь как?»
Прежде чем я успеваю среагировать, она устремляется вперёд – холодное размытие света и намерения – и проходит прямо сквозь меня так, как никогда прежде. Так, как я даже не знала, что она способна. Удар расцветает у основания моего черепа, ледяные щупальца вплетаются в мой разум, расползаясь, достигая, и я чувствую невыносимое давление за глазами. Дыхание выбивает из меня. Затем она вырывается наружу с другой стороны, и на одно сердцебиение мир становится полностью, абсолютно чёрным.
31
ДЕЙН
Когда час в том гроте разбился, отдача была словно физический удар. В один миг она была в моих объятиях, её вкус на моём языке, пульсация её всё ещё отдавалась в моей собственной крови. В следующий – её не стало, вырванной неумолимой логикой испытания, и я остался с призраком её тепла и холодной, жёсткой реальностью покоев Мерлина.
Воздух здесь затхл от старой магии. Блайт стоит, как статуя, возле алтаря, её лицо бесстрастно. Мать Эсми и её сестра – в нескольких футах, живая картина тревоги. Они видят лишь серебряные руны, светящиеся на полу, где тело Эсми лежит неподвижно, потерянное в конструкте, пока она проходит испытание. Они не могут видеть то, что видел я. Они не могут чувствовать то, что всё ещё чувствую я.
Моё собственное тело – предатель. Каждый нерв гудит от воспоминаний о её коже на моей. Её запах – соль, тень и нечто, что есть чистая Эсми – цепляется за мои чувства. Тот час был ставкой такой величины, какую я не делал веками. Я обнажил собственную душу, предложив ей выбор, когда каждый мой инстинкт вопил просто взять. И она выбрала. На один невозможный, застывший час она выбрала меня. Не короля, не дракона, но человека, который держал бы её в воде и ждал.
Нежность этого – ноющая боль в груди, уязвимость, о существовании которой я забыл. Это ужасная и восхитительная слабость.
Я почувствовал сдвиг. Запустение обсидиановой равнины. Я наблюдал через хрупкое окно, что мне удалось создать, используя нашу связь, как испытание бросило на её пути извращённую, жестокую пародию на меня. Боль была обратной связью; её истощение, её страх, свежее жало предательства – всё это хлынуло обратно ко мне. Я чувствовал её ужас, когда конструкт говорил моим голосом, когда угрожал разобрать её воспоминания. Наши воспоминания.
Мои руки сжимаются по бокам, желание разнести эту комнату вдребезги – физическая сила, которую я должен обуздать. Такова цена. Чтобы позволить ей стать тем, кем она должна – кузнецом собственного пути – я должен позволить этой пытке. Я должен был наблюдать, как её заставляют уничтожить самую вещь, которую я только что умолял её доверять.
Но она – Эсми. Она не ломается; она приспосабливается. Когда она шагнула вперёд, не с клинком, но со своим телом, когда её рот нашёл конструкт, через меня пробился шок. Это была отчаянная, блестящая ставка. Она не сражалась со мной. Она использовала то, что я дал ей. Она использовала нас.
Я чувствовал, как она пробивается сквозь боль, сквозь яростный поток силы, который испытание вгоняло в неё, и находит ту тихую, золотую нить, сотканную между нами в гроте. Она помнила. Перед лицом уничтожения она выбрала помнить. Яростная, дерзкая гордость, что вздулась во мне, была настолько сильна, что едва не поставила меня на колени. Она взяла силу, нашу связь, нашу близость, и превратила её не в оружие ярости, но в оружие связи. Она влила мою собственную сущность обратно в конструкт, перегружая его, заставляя смотреть на себя моими глазами, глазами человека, который скорее сгорит, чем причинит ей вред.
Когда конструкт рассыпался в золотую пыль, обратный удар через связь был беззвучным криком освобождения. Она победила. Она выжила. Она выбрала третий путь.
Но испытание не было с нею покончено. Сцена снова сместилась, воздух похолодел, и я почувствовал другое присутствие. Древнее. Женское. Горькое, как замёрзший пепел. Эстер.
Низкое рычание нарастало в моём горле, и я увидел, как голова Блайт слегка поворачивается в мою сторону, её фокус на мгновение нарушается. Я подавил звук. Я наблюдал, беспомощный, как старый призрак материализовался, её ярость – ощутимая волна холода. Я слышал её обвинения, её ядовитые суждения о самой близости, что только что спасла жизнь Эсми. Я чувствовал, как её собственная ярость поднимается навстречу, её дерзость – прекрасная, острая вещь, что застряла у меня в груди. Она защищала нас. Она защищала свой выбор.
И затем призрак двинулся.
Я почувствовал нарушение, будто мою собственную кожу пронзили. Холодное, призрачное вторжение, проходящее сквозь неё, психический шок, что отразился ко мне волной тошноты. Давление за глазами, ощущение разрыва в ткани моего собственного разума, когда магия Эстер делала… что-то. Что-то вторгающееся. Что-то неправильное.
Для Эсми мир почернел, и на мгновение связь через наши узы прервалась, оставив меня в мучительной тишине. Это длилось минуты, затем часы, и теперь она пробивается через остаток испытания – а я, к своему бешенству, не могу видеть ни единого его сердцебиения.
Что сделала эта сука?
Я отказываюсь уходить. Я остаюсь в покоях каждое мучительное мгновение, расхаживая, ожидая, прислушиваясь к чему угодно – пока наконец Эсми не шелохнётся. Пока она не вернётся.
Её глаза открываются. Серебряные руны на полу тускнеют. Она поднимается, её движения скованные, выражение ошеломлённое. Блайт мгновенно оказывается рядом, склянка в руке. Бринн и её мать бросаются вперёд, их лица изрезаны облегчением.
«Ты сделала это, – говорит Блайт, её голос напряжён от одобрения. – Второй этап. Закончен. У тебя будет двенадцать часов отдыха до третьего, и последнего, испытания».
Но я не слушаю её. Я наблюдаю за Эсми. Только за Эсми. Она моргает, её взгляд скользит по комнате, охватывая семью, покои, угасающую магию. Её глаза встречаются с моими.
И нет ничего, что указывало бы, что она помнит. Помнит час, что мы разделили.
Ни неконтролируемого румянца на щеках. Ни остаточного жара. Ни отголоска воды, или пара, или отчаянного способа, которым она цеплялась за меня. Лишь знакомую, настороженную оценку, которую она обычно даёт мне. Оценку солдата, измеряющего угрозу.
Проклятие жжёт заднюю стенку горла. Мне следовало ожидать этого.
Она отводит взгляд, переключая внимание на Блайт, которая уже проводит линию крови по её ладони, чтобы смазать могилу Мерлина. Земля содрогается яростно – более яростно, уверен, чем в прошлый раз – но я едва чувствую это. Когда земля и пыль успокаиваются, Бринн поздравляет Эсми, её голос светел от облегчения, которого я не могу чувствовать.
Всё, что я чувствую, – это холодный, ползучий ужас, который начинает твердеть в уверенность, твёрдую и острую, как камень. Близость, выбор, память – всё исчезло. Стерто досуха.
Эта сука. Эта вмешивающаяся, ревнивая привидень…
Она не просто прошла сквозь Эсми. Она что-то забрала.
Она забрала наш час. Она забрала меня. И глядя на истощённое, но прекрасное, дерзкое лицо Эсми, я осознаю с кристальной ясностью, что моя борьба больше не с ковеном или вторгающейся армией. Она – с призраками её собственного прошлого. И впервые за тысячу лет я не уверен, готова ли я к этой войне.
Но я готова. Должна быть. Проблеск сомнения – человеческая роскошь, и я гашу его холодным, древним огнём. Та старая карга могла выиграть эту стычку, но война за душу Эсми только началась.
32
ДЕЙН
Я наблюдаю, как её мать ведёт её из покоев, Бринн хлопочет у её локтя. Эсми двигается, как марионетка с обрезанными нитями, её истощение глубоко. Она не оглядывается на меня, и отсутствие этого взгляда – рана глубже любого клинка. Она – доска, стёртая начисто, и последними словами, написанными там, были мои.
Ярость в моей груди чувствуется, как сдержанная сверхновая, но она же каким-то образом и тихая, терпеливая вещь. Такая ярость, что строит империи и кончает их. Эстер Салем совершила фатальную ошибку. Она думает, что убрала препятствие. Вместо этого она дала мне причину. Прежде я хотел Эсми как мою королеву, мощную, стратегическую партию, чтобы обеспечить моё будущее и её. Теперь я хочу женщину из грота. Ту, что дрожала в моих объятиях и выбрала сгореть со мной. Я не соглашусь ни на что меньшее.
Я позволяю женщинам Салем уйти с ней, даруя им иллюзию безопасности, уединения. Моя битва не с ними. Они лишь хранители приза. Я обращаю своё внимание на надзирательницу Блайт, которая методично гасит ритуальные свечи, её движения точны, не выдавая ничего. Но я чувствую напряжение в ней, то, как воздух трещит, когда моя тень падает рядом.
«Захватывающее испытание, надзирательница, – говорю я, мой голос – низкий шёпот, что несётся во внезапной тишине покоев. – Его параметры, кажется… податливы».
Она не поднимает глаз от задачи. «Бесконечное Испытание адаптируется к субъекту. Оно ищет ядро их силы и сердце их слабости».
