Текст книги "Спешите делать добрые дела"

Автор книги: Константин Паустовский

Соавторы: Валентина Осеева,Виктор Астафьев,Аркадий Гайдар,Леонид Пантелеев,Виктор Драгунский,Владимир Железников,Михаил Зощенко,Борис Житков,Юрий Яковлев,Владимир Солоухин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Марья Павловна! До свиданья!

Левка горячей щекой прижался к забору.

– Мурлышечка, до свиданья!

Сережа погладил кончик пушистого хвоста.

Владимир Карпович Железников
(Художник Е. В. Попкова)

Голубая Катя

Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне все кажется пустяком. Но тогда я здорово переживал и считал себя предателем. Хуже нет, когда ты сам себя считаешь предателем.

Но лучше я расскажу все по порядку.

Значит, мы жили с сестрой в одной комнате. Сначала это была моя комната, но когда Катька подросла, ее подселили ко мне. Конечно, мне это не понравилось, ведь она была младше меня на целых пять лет.

– Только попробуй что-нибудь тронь у меня! – сказал я. – Сразу вылетишь.

– Я не трону, – прошептала Катька.

Она стояла на пороге моей комнаты, прижимая к груди куклу.

– Этого еще не хватало! – сказал я. – Здесь не детский сад.

Я думал, Катька начнет меня уговаривать, чтобы я впустил ее с куклой, но она молча убежала.

– Как тебе не стыдно! – сказала мама. – Видишь, она к тебе тянется. Она тебя любит, а ты…

Я недовольно хмыкнул. Я не переносил нежностей.

– Честное слово, Вадик, я ничего не трону. – Катька вернулась уже без куклы. – Честное-пречестное!

– Я тебе не Вадик, – сказал я, – а Вадим.

До этого дня я мало ее замечал, зато теперь стал аккуратно придираться: искал повод, чтобы от нее избавиться.

Но она была тише воды ниже травы: не таскала моих книг, не трогала тетрадей. Ни разу не прикоснулась к коллекции марок!

Стыдно признаться, но я подглядывал за ней.

Как-то я вернулся из школы раньше обычного, подкрался к дверям нашей комнаты и увидел около моего стола Катьку и ее дружка Яшу.

Вот-вот они должны были нарушить мой запрет, вот-вот чья-нибудь рука, Катькина или Яшина, должна была протянуться к моему столу. И я с криком «А-а-а, попались, голубчики!» готов был ворваться в комнату.

Но Катька вовремя спохватилась и отвела Яшу в свой угол.

– Ты ничего не трогай, – сказала она строго. – Вадик не разрешает.

– А почему? – удивился Яша.

– Это не твоего ума дело, – ответила Катька. – Лучше поиграем в кубики.

– В кубики надоело, – сказал Яша.

– Ну тогда давай в вопросы и ответы.

– Давай, – согласился Яша.

– Кто самый сильный из всех мальчишек? – спросила Катька.

– Вадька, – привычно ответил Яша.

– Сколько раз я тебе говорила, что не Вадька, а Вадим! – возмутилась Катька.

– Ты сама называешь его так, – возразил Яша.

– Так то я. Он мой брат, – ответила Катька и спросила: – А кто быстрее всех бегает в нашем дворе?

– Вадим, – выдавил Яша.

– Когда мы вырастем, то будем вместе путешествовать.

– А где вы будете путешествовать? – спросил Яша.

– Сначала мы поедем в Южную Америку, – сказала Катя. – В эти… в леса, которые называются «джунгли».

– Там дикие звери, – сказал Яша.

– Да, – тихо и мечтательно ответила Катька. – Там тигры, леопарды и гремучие змеи. Но мы с Вадиком ничего не будем бояться.

Собственно, эта история началась, когда мы вернулись с дачи.

В тот год Катька должна была идти в первый класс, и поэтому мы вернулись в город раньше обычного. Надо было успеть подготовить ее к школе.

Только мы приехали с дачи и разгрузили вещи и мама тут же впопыхах убежала на работу, как в дверь позвонили. Я открыл и остолбенел. Думал, мама вернулась, а передо мной – Свиридова. Моя одноклассница.

Она раньше никогда не заходила, хотя жила в нашем подъезде.

– Здравствуйте, – сказала Свиридова.

Она здорово изменилась, загорела и выросла.

– Привет, – ответил я.

– К вам можно?

– Конечно, – ответил я.

Мы прошли в комнату, и Свиридова села в кресло, положив ногу на ногу.

– Я видела из окна, как вы приехали, – сказала Свиридова. – И решила зайти к тебе. Никто из наших еще не вернулся.

Тут в комнату вошла Катька, поздоровалась, выразительно прошептала:

– Вадик! – и показала глазами.

Я посмотрел, и мне стало нехорошо.

В самом центре комнаты стоял Катькин горшок. Я загородил его и подтянул слегка ногой к дивану. А в горшке лежали какие-то драгоценные камни, которые Катька привезла с дачи. И они грохнули.

Свиридова посмотрела на мои ноги, но, по-моему, горшка не увидела.

– Нина, а ты где была? – спросила Катька елейным голоском у Свиридовой. Видно, она решила ее отвлечь.

– В пионерском лагере, – ответила Свиридова. – Жалко, что тебя с нами не было, Вадик.

А я в это время снова двинул горшок к дивану, но не рассчитал: горшок перевернулся, камни посыпались на пол, а моя нога угодила прямо в горшок.

Свиридова громко рассмеялась, и я тоже начал хохотать и ударил по горшку, как по футбольному мячу.

Свиридова совсем закатилась, и Катька тоже начала смеяться. А я на нее разозлился. Ее горшок, а она еще смеется.

– Вот что, горшечница, – сказал я Катьке, – бери сей предмет и выкатывайся.

Катька вся сжалась, но не уходила.

Теперь это стыдно вспоминать. А тогда я так разозлился, что схватил этот проклятый горшок, стал совать его Катьке в руки и кричал:

– Возьми, возьми и проваливай!

У Катьки задрожали губы, но она сдержалась, не заплакала, взяла у меня горшок и вышла из комнаты.

Свиридова после этого тут же ушла, и я остался один.

Не знаю, сколько я так сидел, но когда вышел из комнаты, Катьки дома не было. Сначала я решил, что она спряталась, и я позвал ее, притворяясь, что ничего такого особенного не случилось:

– Кать, отзовись, а то влетит!

Никто не ответил. В квартире было тихо.

Я вышел на лестничную площадку и снова несколько раз окликнул Катьку. Никакого ответа.

Выбежал во двор и спросил у старушек, которые там сидели, не видели ли они Катьку. Они ответили, что не видели.

Побежал обратно домой, ругая ее на ходу: «Ну, попадись мне только, мелюзга, я тебе покажу!» Я все еще сам себя обманывал, что ничего особенного не произошло.

Когда я ехал в лифте, то подумал, что сейчас увижу ее около наших дверей. Зажмурил глаза, думаю: «Открою, когда Катька меня окликнет». Лифт остановился, но Катьки не было.

Походил по комнате, выглянул в окно, покричал ее. «Подумаешь, какая обидчивая, даже пошутить нельзя!» Тут мне стало легче: оказывается, я не по злобе на нее кричал, а просто шутил. А она, глупая, не поняла.

Прошел час. Катька не возвращалась.

Снова выскочил во двор. Обегал все закоулки, бегал, как загнанная лошадь, не переводя дыхания. Наконец наскочил на Яшу.

– А где Катька? – спросил я.

– Не знаю, – неохотно ответил Яша и как-то странно покрутил головой.

– А чего ты головой крутишь?

– Это от волнения, – сказал Яша.

– От волнения? – От страха у меня ноги задрожали. – Где Катька? – я спрашиваю.

– Ушла, – прошептал Яша.

– Куда? – спросил я.

– Обиделась она на тебя, – сказал Яша.

– Подумаешь, какая недотрога! – закричал я. – А когда я ее в коляске катал, она не обижалась? А когда я ее на спине таскал, не обижалась?

– Не знаю, – ответил Яша. – Только она совсем ушла.

– А в какую сторону? – спросил я.

– Не знаю, – неуверенно ответил Яша.

– Яша, – сказал я, – это не та тайна, которую надо сохранять.

Я боялся, что он не поймет моих слов, но он понял, что я был прав.

– В ту сторону, – ответил Яша, – где магазин «Детский мир».

Я бросился на улицу, но, не добежав до ворот, вернулся. Надо было срочно позвонить маме, а мамин телефон на работе был, как назло, занят.

И тут раздался звонок в дверь.

Открыл дверь и вижу: стоит моя Катька живехонькая. Ее чужая женщина привела. Я от радости даже «спасибо» ей не сказал.

– Это ваша, такая голубая? – спросила женщина.

У Катьки в косах были голубые ленты, она поэтому и назвала ее голубой.

– Моя, – ответил я.

Раньше я никогда не называл Катьку «моей».

– Не твоя, – ответила Катька, – а мамина и папина.

Женщина ушла, а у меня вдруг к горлу подступил комок, и я заревел.

– Дура! – кричал я сквозь слезы. – Несчастная дура, дура, дура!

А она взяла свою куклу и стала ее переодевать. Она стояла ко мне спиной, и я видел ее тоненькую шею и несчастные хвостики-косички и ревел белугой.

С этого дня Катька перестала меня замечать. Я пробовал к ней подлизываться, шутил, спрашивал, бывало: «А кто самый сильный среди наших мальчишек?»

Но она только упрямо поджимала губы и ничего не отвечала. Утром первого сентября Катьку одели в новую форму. По-моему, она была красавицей. Я улыбнулся ей и подмигнул. Жалкая улыбочка у меня вышла.

В это время мама вдруг сказала:

– Вадик, придется тебе проводить Катю в школу.

Я пробурчал что-то неясное в ответ, дожидаясь, что Катька сейчас откажется от такого предложения. Но Катька молчала. Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня строго, по-взрослому, исподлобья, но молчала.

И тогда я небрежной походочкой пошел к выходу, открыл двери и оглянулся. Катька шла следом.

Так мы и вышли во двор: впереди я, позади она.

Банты у нее в косах были невероятных размеров. Ну и пусть их! Я теперь готов был простить ей все на свете: и банты, и куклы. Я даже готов был подарить ей свою коллекцию марок.

– Вадик! – крикнула мама из окна. – Возьми Катю за руку.

«Боже мой, – подумал я, – бедная мама! Она не знает, что ее милая Катенька одна целых три часа прогуливалась по городу. Хорошо, что мир не без добрых людей, а то неизвестно, сколько бы нам пришлось ее искать».

«Это ваша, такая голубая?» – спросила та женщина.

Голубая Катька. Смешно!

А если я ее сейчас возьму за руку, она, пожалуй, ущипнет меня, а то и укусит.

Я стоял еще, задравши голову кверху, когда почувствовал в своей руке Катькину теплую ладошку.

История с азбукой

После уроков я зашел в первый класс. Я бы не стал к ним заходить, но соседка поручила присмотреть за ее сыном. Все-таки первое сентября, первый школьный день.

Заскочил, а в классе уже пусто. Все ушли. Ну, хотел повернуться и идти. И вдруг вижу: на последней парте сидит какая-то кнопка, из-за парты ее почти не видно. Это была девочка, а совсем не мальчик, которого я искал. Как полагалось первоклашкам, она была в белом переднике и с белыми бантами ровно в десять раз больше ее головы.

Странно, что она сидела одна. Все ушли домой, и, может быть, уже едят там бульоны и молочные кисели, и рассказывают родителям чудеса про школу, а эта сидит и неизвестно чего ждет.

– Девочка, – говорю, – почему не идешь домой?

Никакого внимания.

– Может быть, потеряла чего-нибудь?

Сидит как статуя, не шелохнется.

Что делать – не знаю. Уйти вроде неудобно.

Подошел к доске, придумываю, как расшевелить эту «статую», а сам потихоньку рисую на доске мелом. Нарисовал первоклашку, который пришел из школы и обедает. Потом его отца, мать и двух бабушек. Он жует, уплетает за обе щеки, а они ему смотрят рот. Получилась забавная картинка.

– А мы с тобой, – говорю, – голодные. Не пора ли и нам домой?

– Нет, – отвечает, – я домой не пойду.

– Что же, ночевать здесь будешь?

– Не знаю.

Голос у нее жалобный, тоненький. Комариный писк, а не голос.

Я оглянулся на свою картину, и в животе у меня заурчало. Есть захотелось.

Ну ее, эту ненормальную! Вышел из класса и пошел. Но тут меня совесть заела, и я вернулся.

– Ты, – говорю, – если не скажешь, зачем здесь сидишь, я сейчас вызову школьного врача. А он – раз-два! – «Скорая помощь», сирена – и ты в больнице.

Решил напугать ее. Я этого врача сам боюсь. Вечно он: «Дыши, не дыши», – и градусник сует под мышку. Холодный, как сосулька.

– Ну и хорошо. Поеду в больницу.

Честное слово, она была ненормальная.

– Можешь ты сказать, – закричал я, – что у тебя случилось?!

– Меня брат ждет. Вон во дворе сидит.

Я выглянул во двор. Действительно, там на скамейке сидел маленький мальчик.

– Ну и что же?

– А то, что я ему обещала сегодня все буквы выучить.

– Сильна ты обещать! – сказал я. – В один день всю азбуку?! Может быть, ты тогда школу закончишь в один год? Сильна врать!

– Я не врала: я просто не знала.

Вижу, сейчас заплачет. Глаза опустила и головой как-то непонятно вертит.

– Буквы учат целый год. Это непростое дело.

– У нас папа с мамой уехали далеко, а Сережа, мой брат, сильно скучает. Он просил бабушку, чтобы она написала им от него письмо, а у нее нет свободного времени. Я ему сказала: вот пойду в школу, выучу буквы, и напишем маме и папе письмо. А он мальчикам во дворе рассказал. А мы сегодня весь день палки писали.

Сейчас она должны была заплакать.

– Палки, – говорю, – это хорошо, это замечательно! Из палок можно сложить буквы! – Я подошел к доске и написал букву «А». Печатную. – Это буква «А». Она из трех палок. Буква-шалашик.

Вот уж никогда не думал, что буду учителем. Но надо было отвлечь ее, чтобы не заплакала.

– А теперь, – говорю, – пойдем к твоему брату, и я ему все объясню.

Мы вышли во двор и направились к ее брату. Шли, как маленькие, за руки. Она сунула мне свою ладошку в руку. Мягкая у нее ладошка и теплая, пальцы подушечками.

Вот, думаю, если кто-нибудь из ребят увидит – засмеют. Но не бросишь же ее руку – человек ведь…

А этот печальный рыцарь Сережа сидит и болтает ногами. Делает вид, что нас не видит.

– Слушай, – говорю, – старина. Как бы это тебе объяснить? Ну, в общем, чтобы выучить всю азбуку, нужно учиться целый год. Это не такое легкое дело.

– Значит, не выучила? – Он вызывающе посмотрел на сестру. – Нечего было обещать!

– Мы писали палки весь день! – с отчаянием сказала девочка. – А из палок складываются буквы.

Но он не стал ее слушать. Сполз со скамейки, низко опустил голову и поплелся утиной походочкой.

Меня он просто не замечал. И мне надоело. Вечно я впутываюсь в чужие дела.

– Я выучила букву «А». Она пишется шалашиком! – крикнула девочка в спину брату.

Но он даже не оглянулся.

Тогда я догнал его.

– Слушай, – говорю, – ну чем она виновата? Наука – сложное дело. Пойдешь в школу – сам узнаешь. Думаешь, Гагарин или Титов в один день всю азбуку одолели? Тоже ой-ой как попотели! А у тебя и руки опустились.

– Я весь день на память письмо маме сочинял, – сказал он.

У него было такое печальное лицо, и я подумал, что зря родители не взяли его, раз он так скучает. Собрались ехать в Сибирь, бери и детей с собой. Они не испугаются далеких расстояний или злых морозов.

– Боже мой, какая трагедия! – говорю. – Я сегодня приду к вам после обеда и все изображу на бумаге под твою диктовку в лучшем виде.

– Вот хорошо! – сказала девочка. – Мы живем в этом доме, за железной изгородью… Правда, Сережа, хорошо?

– Ладно, – ответил Сережа. – Я буду ждать.

Я видел, как они вошли во двор и их фигурки замелькали между железными прутьями забора и кустами зелени. И тут я услышал громкий, ехидный такой мальчишеский голос:

– Сережка, ну что, выучила твоя сестра все буквы?

Я видел, что Сережа остановился, а сестра его вбежала в подъезд.

– Выучить азбуку – знаешь сколько надо учиться? – сказал Сережа. – Надо учиться целый год.

– Значит, плакали ваши письма, – сказал мальчишка. – И плакала ваша Сибирь.

– Ничего не плакала, – ответил Сережа. – У меня есть друг, он уже давно учится не в первом классе; он сегодня придет к нам и напишет письмо.

– Все ты врешь, – сказал мальчишка. – Ох и силен ты заливать! Ну, как зовут твоего друга, как?

Наступило молчание.

Еще минута – и должен был раздаться победный, торжествующий возглас ехидного мальчишки, но я не позволил этому случиться. Нет, это было не в моем характере.

Я влез на каменный фундамент забора и просунул голову между прутьями.

– Между прочим, его зовут Юркой! – крикнул я. – Есть такое всемирно известное имя.

У этого мальчишки от неожиданности открылся рот, как у гончей, когда она упускает зайца. А Сережка ничего не сказал. Он был не из тех, кто бил лежачих.

А я спрыгнул на землю и пошел домой.

Не знаю почему, но настроение у меня было хорошее. Весело на душе, и все. Отличное было настроение. Даже петь хотелось.

Три ветки мимозы

Когда он утром подошел к столу, то увидал огромный букет мимозы. Они были такие хрупкие, такие желтые и свежие, как первый теплый день!

– Это папа подарил мне, – сказала мама. – Ведь сегодня Восьмое марта.

Действительно, сегодня Восьмое марта, а он совсем забыл об этом. Вчера вечером помнил и даже ночью помнил, а сейчас вдруг забыл. Он побежал к себе в комнату, схватил портфель и вытащил открытку. Там было написано: «Дорогая мамочка, поздравляю тебя с Восьмым марта! Обещаю всегда тебя слушаться». Он вручил ей открытку, а сам стоял рядом и ждал. Мама прочитала открытку в одну секунду. Даже как-то неинтересно – как взрослые быстро читают!

А когда он уже уходил в школу, мама вдруг сказала ему:

– Возьми несколько веточек мимозы и подари Лене Поповой.

Лена Попова была его соседкой по парте.

– Зачем? – хмуро спросил он.

– А затем, что сегодня Восьмое марта, и я уверена, что все ваши мальчики что-нибудь подарят девочкам.

Ему очень не хотелось тащить эти мимозы, но мама просила, и отказывать ей тоже не хотелось. Он взял три веточки мимозы и пошел в школу.

По дороге ему казалось, что все на него оглядываются. Но у самой школы ему повезло. Он встретил Лену Попову. Подбежал к ней, протянул мимозу и сказал:

– Это тебе.

– Мне? Ой, как красиво! Большое спасибо!

Она готова была благодарить его еще час, но он повернулся и убежал.

А на первой перемене оказалось, что никто из мальчиков в их классе ничего не подарил девочкам. Ни один. Только перед Леной Поповой лежали нежные веточки мимозы.

– Откуда у тебя цветы? – спросила учительница.

– Это мне Витя подарил, – сказала Лена.

Все сразу зашушукались и посмотрели на Витю, а Витя низко опустил голову.

– Вот как! – сказала учительница. – Ты оберни концы веток в мокрую тряпочку или бумагу, тогда они у тебя не завянут.

А на перемене, когда Витя как ни в чем не бывало подошел к ребятам, хотя чувствовал уже недоброе, они вдруг закричали:

– Тили-тили-тесто, жених и невеста! Витька водится с девчонками! Витька водится с девчонками!

Ребята засмеялись и стали показывать на него пальцами. А тут проходили мимо старшие ребята и все на него смотрели и спрашивали, чей он жених.

Он еле досидел до конца уроков, и как только прозвенел звонок, со всех ног полетел домой, чтобы там, дома, сорвать свою досаду и обиду.

Он забарабанил изо всех сил по двери и, когда мама открыла ему, закричал:

– Это ты, это ты виновата, это все из-за тебя! – Он почти плакал. Вбежал в комнату, схватил мимозы и бросил их на пол. – Ненавижу эти цветы, ненавижу!

Он стал топтать их ногами, и желтые, нежные цветочки лопались под грубой подметкой его ботинок.

– Это мне подарил папа, – сказала мама.

А Лена Попова несла домой три нежные веточки мимозы в мокрой тряпочке, чтобы они не завяли. Она несла их впереди себя, и ей казалось, что в них отражается солнце, что они такие красивые, такие особенные… Это ведь были первые мимозы в ее жизни.

Рыцарь

Саша вышел во двор и огляделся… Двор был пуст, только у гаража, который стоял в глубине, ворота были открыты настежь.

Ну, машины – это была его страсть. Он знал все марки советских автомобилей.

Саша подошел к гаражу, осторожно заглянул и остановился на пороге. Дальше идти без разрешения он боялся.

Шофер, совсем молодой на вид парень, возился в моторе «Волги». Он поднял голову и улыбнулся.

– Здравствуйте, дядя, – сказал Саша.

– Здравствуй, малый, если не шутишь, – ответил шофер.

– Я не шучу. – Саше понравилось, что шофер назвал его малым. Это для него звучало необычно, ну, вроде как он сродни стал этому необыкновенному человеку, от которого так хорошо пахнет бензином, мазутом и еще чем-то таким, от чего просто захватывает дух.

– А если не шутишь, вот тебе ведро, принеси воды, – сказал шофер. – Вон там, в глубине гаража, есть водопровод.

Саша взял ведро, дужка его глухо звякнула. И он, Саша, пошел в глубь гаража.

В гараже было полутемно, но Саша совсем не боялся, он легко и свободно шел среди машин. Потом набрал полнехонько ведро воды, еле дотащил, а когда шофер сказал, что ведро, пожалуй, было для него тяжелым, он улыбнулся: ерунда, мол, не такие таскали! Хотя в своей жизни не притащил ни одного ведра воды. И сейчас, когда тащил, от собственной неловкости облил себе ноги.

Шофер залил воду в машину, закрыл капот и протянул Саше руку.

– Заходи, когда будет время, – сказал он.

Саша крепко пожал ему руку и ответил:

– Обязательно зайду, я ведь живу в этом доме.

Шофер уехал, а у Саши на руке осталась широкая темная полоса – это шофер вымазал его руку машинным маслом. Жалко, что во дворе не было ребят: некому было показать шоферскую заметину. Так и ушел Саша домой, но шофера теперь считал лучшим своим другом.

Прошло несколько дней, и как-то этот шофер, выезжая из ворот, обругал Сашину бабушку. Она стояла в воротах, разговаривала с женщиной и не видела, что загородила дорогу машине.

– Эй, тетка! – грубо крикнул шофер. – Нашла где стоять, а то толкану машиной – костей не соберешь.

И Саша это все услышал. Это так кричали на его бабушку, на самого хорошего, доброго человека! И кричал не кто-нибудь, а его друг-шофер. Саша покраснел, потом побелел и вдруг бросился со всех ног за машиной. Он подскочил к шоферу и крикнул ему в лицо:

– Если вы еще раз когда-нибудь закричите на мою бабушку, я вас… я вас ударю! – Он кричал высоким тонким голоском.

Вот сейчас что-то должно было случиться.

– Ух ты! – сказал шофер. – Какой рыцарь, прямо благородный рыцарь! – Он оглушительно рассмеялся.

Больше он ничего не мог сказать. Просто не знал, что ему говорить. Может быть, ему было стыдно. До сих пор он часто так гремел басом на людей и никогда не задумывался, что обижает их. Он кричал на них и уезжал дальше своей дорогой. А тут впервые ему сказали такие слова. И кто сказал? Маленький мальчик, которого он мог одним щелчком опрокинуть на землю, о котором он даже не помнил, стоило ему уйти с работы. Он даже не знал его имя.

А Саша стоял перед ним, как дикий зверек, – решительный, отчаянный, готовый до конца отстоять свою бабушку. Он сейчас совсем не боялся и совсем не стеснялся, это было с ним впервые. Пусть все-все люди смотрят на него, а он ничего не боится. Пусть на него смотрят случайные прохожие. И только где-то в глубине его глаз шофер увидел и боль и обиду. Тогда он сказал:

– Ну, прости, малый, виноват. Кругом сто раз виноват, и вы, бабушка, великодушно простите.

Он тронул машину и помахал Саше рукой.

А бабушка хотела сначала отругать Сашу за то, что он лезет не в свое дело, но потом передумала. Разве можно ругать человека за благородные поступки? Нет, конечно! И бабушка это отлично знала. Тем более что у нее в голове вдруг запела старая, забытая песня. Ей захотелось запеть эту песню вслух – так у нее было радостно на сердце, но она сдержалась. Пели одни глаза, пели тысячи мелких морщинок около глаз, пели губы. Они почему-то расползлись в улыбку. Никто бы даже не поверил, что бабушка умеет так весело и молодо улыбаться. Пели руки, когда они стали, непонятно зачем, поправлять шапку у Саши. Так у нее было хорошо на сердце, ведь до чего дожила: Саша заступился за нее! Значит, не зря она сидела около него ночами, когда он болел. Жив человечек!