Текст книги "Арии древней Руси"

Автор книги: Константин Пензев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Энциклопедия сообщает о монгольской примеси у мордвы в виде широколицести, однако я уже отмечал выше по тексту, что широколицесть совершенно не обязана быть следствием смешения с монгольской расой, поскольку европеоидная раса не характеризуется, согласно Я. Чекановскому, только лишь длинноголовым и узколицым типом.

Так, например, венгерский антрополог и археолог Тибор Тот использует метод видного советского антрополога Г. Ф. Дебеца, в котором главными признаками разграничения двух больших рас считается не сама по себе ширина лица, признак весьма относительный, а «горизонтальная профилировка лицевого скелета» и «выступание костного носа». Как замечает Т. Тот, «… по наблюдениям советских антропологов, широкое лицо является характерным не только для разных краниологических типов монголоидного ствола, но также и для протоевропейского типа палеометаллической эпохи. Известно, что существовал широколицый, но европеоидный андроновский тип» (Тот Т., Фирштейн Б. Антропологические данные к вопросу о великом переселении народов. Авары и сарматы. Л., 1970).

Общепринятым до недавнего времени являлось считать, что история Великороссии начинается со времен середины XII века, с Андрея Боголюбского, может быть, несколько ранее, после колонизации Северо-Восточной Руси со стороны Киева и Новгорода. Так ли верно это утверждение, высказанное еще в XIX веке В. О. Ключевским и многими другими именитыми российскими историками? Повторим отдельные сведения, приведенные мной в книге «Великая Татария» (М.: Алгоритм, 2007).

Первая перепись населения была проведена татарами в Киевской земле, Подолии, возможно, в Переяславской и Черниговской землях, в 1245 г. В 1258–1259 гг. перепись производилась в Великом княжестве Владимирском и в Новгородской земле, в 1260 г. – в Галиче и Волыни. В 1274–1275 гг. были переписаны восточные княжества, а также Смоленск. После этого никаких исчислений более не проводилось и татары использовали при налогообложении и мобилизации рекрутов старые данные (см.: Вернадский Г. В. Монголы и Русь. М.: Аграф, 2001; http://www.kulichki.com).

Каковы были результаты?

Владимиро-Суздальское княжество (будущая Московия) – 3 млн. человек.

Киевская земля – 200 тыс. человек.

Нижегородское и Тверское княжества составляли по 1 млн. человек каждое, по татарскому мобилизационному плану.

И т. д.

Обычно дело представляется таким незамысловатым образом, что Киевскую землю разорили татары, отчего все киевляне и прибежали к московитам на жительство. Однако здесь дело сложнее. Татары лишь закончили процесс, начатый еще Андреем Боголюбским. Кроме того, каких-либо данных о столь мощных миграциях нет, и никто не может точно утверждать, что, к примеру, в IX веке Киевская земля была гораздо многолюднее славянского северо-востока. Здесь у нас в истории имеется весьма темное пятно.

Откуда есть пошла земля Русская, мы знаем неплохо, а вот откуда есть пошла земля Залесская (Великороссия) представляем крайне смутно. В. О. Ключевский допускал некоторую, более раннюю, миграцию со стороны Новгорода, но такового мнения, что на здешних землях славяне селились издревле, испокон веку или, по меньшей мере, с начала I тысячелетия и в большом количестве, историческая наука широко не высказывала.

Что вызывает интерес при знакомстве с распределением населения Руси XIII века по княжествам? Самой населенной ее частью является, по данным, приведенным Г. В. Вернадским, Владимиро-Суздальская земля, насчитывавшая пятнадцать тем и соответственно около трех миллионов человек. Далее по численности населения идут: Нижегородское и Тверское княжества – по пять тем и по миллиону в каждом, Рязанское – две тьмы и 400 тыс. населения. Все остальные княжества небольшие и составляют по одной тьме.

Вопрос. Почему так? Мы как-то привыкли к названию Киевская Русь и, следовательно, имеем некоторое основание считать, что именно Киевская земля и была самой заселенной.

В. О. Ключевский в свое время писал: «Припомните, как вы изучали явления нашей истории XII и XIII вв. на гимназической скамье, т. е. как они излагаются в кратком учебном руководстве. Приблизительно до половины XII в., до Андрея Боголюбского, внимание изучающего сосредоточивается на Киевской Руси, на ее князьях, на событиях, там происходивших. Но с половины или с конца XII в. внимание ваше довольно круто поворачивалось в другую сторону, на северо-восток, обращалось к Суздальской земле, к ее князьям, к явлениям, там происходившим. Историческая сцена меняется как-то вдруг, неожиданно, без достаточной подготовки зрителя к такой перемене.

Под первым впечатлением этой перемены мы не можем дать себе ясного отчета ни в том, куда девалась старая Киевская Русь, ни в том, откуда выросла Русь новая, верхневолжская» («Курс русской истории»; http://www.magister.msk.ru).

Что же происходит на Руси начиная со 2-й половины XII века?

«…С половины XII в. становятся заметны признаки запустения Киевской Руси, Поднепровья. Речная полоса по среднему Днепру с притоками, издавна так хорошо заселенная, с этого времени пустеет, население ее исчезает куда-то» (Ключевский В. О. Курс русской истории).

Куда же уходит население? До «монголо-татарского нашествия» еще сотня лет.

«Отлив населения из Поднепровья шел в двух направлениях, двумя противоположными струями. Одна струя направлялась на Запад, на Западный Буг, в область верхнего Днестра и верхней Вислы, в глубь Галиции и Польши… В связи с этим отливом населения на Запад объясняется одно важное явление в русской этнографии, именно образование малороссийского племени… Другая струя колонизации из Приднепровья направлялась в противоположный угол Русской земли, на северо-восток, за реку Угру, в междуречье Оки и верхней Волги. Это движение слабо отмечено современными наблюдателями: оно шло тихо и постепенно в низших классах общества, потому и не скоро было замечено людьми, стоявшими на общественной вершине» (там же).

Данное явление, по мнению В. О. Ключевского, привело к образованию великоросской нации. Между тем, следует отметить, что, по его же словам: «Здесь еще до XII в. возникло несколько русских городов, каковы Ростов, Суздаль, Ярославль, Муром и др.» (там же).

Причины миграции, по мнению В. О. Ключевского, следующие: 1) Рабовладение, 2) Княжеские усобицы, 3) Половецкие набеги. Что тут первично, что вторично, сказать сложно. Так же сложно выделить из этих трех причин основную. Но попробовать можно.

В. О. Ключевский пишет о рабовладении. Однако здесь подразумевается не собственно рабовладение как таковое, а в большей степени работорговля. Во время междоусобных войн князья в качестве бонуса захватывали не только материальные ценности, но и брали полон. Взятый полон они, во-первых, расселяли на собственных землях, имея в виду увеличение налогооблагаемого населения, во-вторых, продавали на невольничьих рынках на экспорт. Можно, конечно, их за это осуждать, но в те времена кто только и кого на этих рынках не продавал в рабство, и русские князья здесь не являются исключительным явлением.

Половецкие набеги, безусловно, играли свою роль в оттоке людей. Однако любая энциклопедия может дать вам справку, что половцы совершали набеги на Русь с 1055 г. до начала XIII в. и наиболее опасными были нападения в конце XI в. Прекратились после поражений от русских князей в 1103–1116 годах. Возобновились во 2-й половине XII в.

Возобновление нападений во второй половине XII в. и было, скорее всего, вызвано общим ослаблением власти в Киевской Руси вследствие нескончаемых усобиц. Грубо говоря, князья грызлись между собой, не обращая внимания на каких-то половцев, чем те, конечно, пользовались. Это первое. Второе же заключается в том, что половцы в этот период не являлись самостоятельной силой, а чаще выступали в роли наемников у тех же русских князей в их междоусобицах.

Следует сделать вывод, что и набеги половцев, и работорговля являлись следствием княжеских неурядиц или, как сейчас говорят, политической нестабильности. В общем, в то время, когда в Южной Руси бушевали феодальные страсти, внутренняя жизнь Владимиро-Суздальского княжества протекала более мирно и стабильно, что весьма привлекало крестьянские массы. Тем не менее, внутренняя безопасность это еще не все.

Внешняя безопасность обеспечивалась тем, что Владимиро-Суздальская Русь представляла из себя естественную крепость. Это было обусловлено, во-первых, лесами, во-вторых – суровым климатом, в-третьих – обширными пространствами.

Владимиро-Суздальское княжество являлось политически единым государственным образованием. Никакой раздробленности на ее территории не существовало в помине. Да, в руководящих кругах княжества шла определенная борьба за власть. Но борьба за власть идет в любом государстве ежеминутно и никогда не прекращается хотя бы на миг.

Можно назвать еще одну причину «запустения» Киевской Руси. Б. Д. Греков в книге «Киевская Русь» (http://book-case.kroupnov.ru) утверждает следующее: «В XI в. в Европе началось движение, окончившееся тем, что торговые пути в Западную Европу из Византии и Малой Азии значительно укоротились и пошли мимо Днепра…

Города по среднему Поднепровью с перемещением торговых путей стали глохнуть. Ярче всего это обстоятельство сказалось на большом торговом городе Киеве. Лишенный старого своего политического значения, он в то же время терял и свое значение экономическое».

Однако угасание торговых путей может привести разве только что к угасанию торговых центров, однако численность их населения составляла в те времена едва ли несколько процентов от массы всего народа и никоим образом не могла существенно отразиться на общей демографической картине.

Однако вернемся назад, к половецкой угрозе, из-за которой, по мнению В. О. Ключевского, толпы простого народа двинулись из Приднепровья в северо-восточные леса в поисках более спокойной жизни.

Л. Н. Гумилев считал, что В. О. Ключевский некритично принял концепцию С. М. Соловьева «о борьбе леса со степью». Между тем, если внимательно читать В. О. Ключевского, то приходишь к выводу, что колонизация Северо-Восточной Руси могла происходить и естественным путем, когда половецкая угроза в XII веке была некоторым стимулирующим фактором, но не определяющим.

В. О. Ключевский, в частности, сообщает, что колонизация шла задолго до середины XII века и шла она со стороны Новгорода. До этого времени между северо-востоком и югом Руси не существовало прямой дороги. Наконец «около половины XII в. начинает понемногу прокладываться и прямоезжая дорога из Киева на отдаленный суздальский Север. Владимир Мономах, неутомимый ездок, на своем веку изъездивший Русскую землю вдоль и поперек, говорит в Поучении детям с некоторым оттенком похвальбы, что один раз он проехал из Киева в Ростов «сквозь вятичей». Значит, нелегкое дело было проехать этим краем с Днепра к Ростову» («Курс русской истории»).

Возможно предположить, что собственная история Северо-Восточной Руси развивалась достаточно независимо от Южной и является гораздо более древней, нежели принято считать.

Между тем есть сведения, что Северо-Восточная Русь заселялась славянскими племенами кривичей гораздо ранее середины XII века. Так, территорию нынешней Вологодской области кривичи начали осваивать с V–VI вв., как об этом можно узнать из статьи Башенькина А. Н. «Вологодская область в древности и Средневековье» (Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997; www.booksite.ru).

Кривичам принадлежит так называемая культура длинных курганов. Могильники VI–IX веков, в которых бы прослеживались погребальные традиции первой половины I тысячелетия н. э., на территории Вологодской области неизвестны.

Следует отметить одно важное обстоятельство. А. Н. Башенькин сообщает, что до 70-х годов XX века Вологодская область оставалась слабо изученной в археологическом отношении и к 1980 году имелись сведения примерно о 500 древних поселениях и могильниках.

Ситуация резко изменилась только в 80-е годы ХХ века, когда в области начали работу Онежско-Сухонская экспедиция Института археологии под руководством Н. А. Макарова и Северорусская экспедиция Вологодского государственного педагогического института и Череповецкого краеведческого музея под руководством А. Н. Башенькина.

«В течение 1986–1995 годов масштаб полевых работ Северорусской экспедиции резко увеличился… Работы развернулись во всех районах области, началось планомерное изучение памятников всех эпох. К настоящему времени в области известно около 2300 древних поселений и могильников. Разведочные и раскопочные работы 1980–1990-х годов создали качественно новую источниковую базу» (Башенькин А. Н. Вологодская область в древности и Средневековье // Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997; www.booksite.ru).

Что же выяснилось в результате колоссальной работы? Сложно сказать, как приведенные в статье археологические данные воспримет читатель, но на меня лично они произвели глубокое впечатление. В «период IX–VI тысячелетия до н. э. происходило полное освоение человеком территории области, и с этого времени он уже никогда не покидал ее (выделено мной. – К. П.). Стоянки эпохи среднего каменного века, или, как его иначе называют археологи, мезолита, полностью покрывают территорию области от Вытегры и Чагоды на западе до Великого Устюга и Никольска на востоке. Сейчас известно более 200 мезолитических стоянок».

Кто же заселял нашу родную великорусскую вологодскую землю с незапамятных времен? Однозначно ответить сложно, но вот какие данные вызывают наибольший интерес: «Погребальные памятники второй половины I тысячелетия до н. э. представлены грунтовыми могильниками с погребениями по обряду трупосожжения. Остатки кремации помещались в небольшие грунтовые ямки или на поверхности (могильники Куреваниха-ХХ, Любахин-V на р. Кобоже, Чагода-I). Вещи в погребениях единичны: бронзовые бусы, нож с серповидной спинкой, наконечники стрел. В конце I тысячелетия до н. э. появляется новый обряд погребения, когда остатки сожжения помещаются в глиняные сосуды. Возможно, появление урновых погребений связано с культурными импульсами, идущими с юго-запада. Конец I тысячелетия до н. э. – время серьезных культурно-исторических изменений в регионе, выразившихся не только в появлении урновых погребений, но и в целом в изменении всей культуры. Наряду с грунтовыми погребениями появляются наземные деревянные погребальные сооружения, получившие в литературе название «домиков мертвых». «Домики мертвых» располагались на окраинах поселений или поблизости от них. Они представляли собой срубы размером примерно 5×4 метра. Внутри «домиков» помещались остатки погребений по обряду трупосожжения, часть из них, вероятно, находилась в берестяных туесках или в глиняных сосудах» (Башенькин А. Н. Вологодская область в древности и Средневековье // Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997; www.booksite.ru).

Если это не славяне, то кто же тогда этот народ, проживавший на территории сегодняшней Вологодской области еще с I тысячелетия до н. э., как минимум? Здесь я отсылаю читателя к превосходнейшим по объему исследованного материала и качеству исполнения научным трудам академика Б. А. Рыбакова. Исследованные археологами погребальные памятники могут принадлежать только славянам. Тем более странно выглядит вывод, который делает А. Н. Башенькин – народом, который сжигал своих мертвых на территории Вологодской области являлись… финно-угры! На каком же основании делается данный вывод?

«Особо следует отметить впервые обнаруженные находки предметов степного вооружения: мечи и кинжалы, навершие ножен, бронзовый трехлопастной наконечник стрелы. Женские украшения составляют бронзовые ажурные бляхи, различные подвески, пронизки, булавки, бусы. Большая часть этих вещей имеет аналогии в Волго-Окском междуречье и Прикамье» (там же).

Однако данные вещи могли поступать на исследованную территорию и по торговому обмену, тем более что несколько ниже А. Н. Башенькин сообщает:

«Привлекают внимание и находки в «домиках мертвых» стеклянных бус, в том числе золоченых. Золото-стеклянные бусы поступали сюда из Египта, где технология их изготовления была разработана в последние века до н. э. Наиболее вероятным центром изготовления этих бус считается Александрия. Для лесного севера на рубеже эр это были дорогие «престижные» украшения. По-видимому, их, как и другие привозные украшения, получали в обмен на меха».

Между тем, следуя логике уважаемого автора статьи, следует полагать, что в свое время территорию Вологодской области населяли еще и египтяне. Безусловно, что народ проживавший на этой земле в I тысячелетии до н. э., который сжигал своих умерших и оставил после себя погребальные памятники, соответствующие вышеуказанным, мог и мигрировать сюда, хотя бы из тех же степей, как то считает автор статьи. Но являлся ли этот народ финно-угорским? Да, среди найденных украшений были найдены зооморфные подвески, изображающие медведя, водоплавающих птиц и птиц с широко раскрытыми в полете крыльями. Да, культ медведя существовал у финно-угорского населения с древнейших времен. И что же?

Во-первых, культ медведя принадлежит лесным народам, причем здесь вывод, сделанный А. Н. Башенькиным о том, что «распространение нового погребального обряда, находки степного вооружения, поясной гарнитуры, южных украшений свидетельствуют о появлении здесь на рубеже эр групп нового населения с юго-востока, со стороны Волги. Исходный район миграции, по-видимому, находился где-то в степной зоне (?! – К. П.)». Кроме того, медвежий культ исповедовали племена фатьяновской культуры, относящиеся многими исследователями к не разделенным еще предкам славян, германцев и балтов.

Во-вторых. Всякие украшения и вооружение могут без проблем приходить и в результате товаробмена, что и доказывает наличие бус из Египта (!). Исполнение украшений в виде медведей, уток, оленей, коней еще ничего, собственно, не доказывает, поскольку сегодняшние женщины в России носят бижутерию, в том числе и в виде знаков зодиака, но это еще не означает, что они исповедуют некий «зодиакальный культ». В общем, на основании подобных фактов вряд ли можно делать какие-то выводы об этнической принадлежности.

Если мы говорим именно об украшениях, то нет ничего удивительного в том, что, родившись в той же финно-угорской среде, некоторые виды украшений могли быть заимствованы, или покупаемы, или даже изготовляемы соседними народами. Так, например, А. Варенов, научный сотрудник Института археологии РАН, в статье «Утка, конь-олень – шелестящие обереги» (http://www.nkj.ru:8080/16/9911/16911062–2.html) сообщает, что в XII – начале XV века на севере Руси были распространены подвески типа «полые коньки». «Коньки как бы сохраняют водную сущность: по их нижнему краю проходит рельефная волнистая линия, символизирующая воду. Во множестве их изготовляли в Новгороде, здесь найдены четверть всех известных амулетов такого рода и остатки ремесленных мастерских, в которых их производили. Находят их и на Ижорском плато (земля финно-угорского народа Водь и Ижора), и в костромском Поволжье».

Если изготовленные в Новгороде украшения носили, к примеру, ижорцы, то можно ли отсюда считать новгородцев финно-уграми? И наоборот.

Какой же можно сделать вывод?

Вывод напрашивается следующий. Как минимум, с I тысячелетия до н. э. землю Вологодской области уже населяли славяне (или предки славян), т. е. задолго до пришествия сюда кривичей.

Есть сомнения?

Попробуем выяснить, что представляли из себя погребальные обычаи финских и угорских народов. Для чего воспользуемся опять же археологическими данными.

А. Г. Петренко в статье «Костные остатки животных в погребальном обряде финно-угорских могильников I тыс. н. э. в Прикамье как этнографический признак» (http://www.tataroved.ru) сообщает:

«Остеологические материалы Варнинского могильника поломской культуры получены из 50 погребений и с 22 поминальных участков. По видовым характеристикам черепа лошадей, крупного рогатого скота, так же как и в вышеописанных могильниках неволинской культуры, преобладают, но представляют собой в целом более пеструю картину. Из 50 погребальных комплексов в 26 встречены остатки лошадей, в 18 случаях захоронения с костями крупного рогатого скота (ребра, позвонки), в 3 – сочетания остатков крупного и мелкого рогатого скота и в трех случаях – кости диких видов: лось, медведь, дикая утка. Из 26 погребальных случаев, представленных фрагментами лошадей, в 7 случаях были захоронены только целые головы коней, в 8 – только черепа и в 8 – только нижние челюсти. В 3 погребениях обнаружены следующие кости ног лошадей: пясть, вторая и третья фаланги, хвостовой позвонок. В процентном выражении эти данные составляют: захоронения с черепами и головы коня – 52 %, крупного рогатого скота – 42 % и части диких видов – 6 %. Поскольку кости крупного рогатого скота представляют собой обломки ребер и позвонков, они являются несомненно фрагментами заупокойной пищи. Данные возрастного анализа на костях лошадей из погребений человека говорят о том, что при захоронении людей убивали животных 6–7 лет и очень редко 12–15 лет.

По данным Семенова В. А. (см.: Семенов В. А. Варнинский могильник // Новый памятник поломской культуры. Ижевск, 1980), погребения Варнинского могильника поломской культуры располагались неровными рядами, вытянутыми преимущественно с севера на юг и реже с запада на восток. Размеры могил часто определялись социальным положением умерших».

Финно-угорские племена хоронили своих умерших по обряду ингумации. А. Г. Петренко датирует рассматриваемые в статье захоронения не ранее IV века (поселение «Лобач»), однако и это время уже позволяет делать кое-какие выводы.

Таким образом, исследования финно-угорских захоронений позволяют обосновано утверждать, что открытые на территории Вологодской области погребальные памятники, выполненые по обряду кремации, вряд ли входят в число финно-угорских.

Прошу обратить внимание еще и на следующие слова А. Г. Петренко: «Основные принципы погребально-поминальных обрядов у различных этнических групп людей сохраняются на протяжении многих столетий и являются наиболее устойчивым этническим признаком, несмотря порой на религиозные изменения. Поэтому исследования их представляются особенно интересными для выяснения этнической принадлежности археологических памятников».

Между тем, вышеприведенное «Описание всех в Российском государстве обитающих народов» повествует о погребальных обычаях, к примеру чувашей, следующее:

«Умерших своих погребают они по Черемисскому (марийскому. – К. П.) обыкновению… В Охтябре же закалает всяк у могилы своих родственников овцу, корову, бычка, а иногда и лошадь и, сваря там же, едят так, что невеликие бывают остатки, кои кладут на могилу и ставят при том небольшую мерку пива».

Что же касается до похорон самих черемисов, то о них «Описание» сообщает следующее: «Покойников своих кладут они во гроб в самом лучшем одеянии. Похороны бывают в тот же самый день, в который кто умер; причем как мужчины, так и женщины провожают. На кладбище роют могилы с Запада на Восток, и головою покойников кладут на Запад». Кстати говоря, обычай хоронить умерших в первый же день после смерти присутствует в описаниях погребальных обрядов многих финно-угорских племен и народов.

Безусловно, если у читателя мои выводы вызывают сомнение, то он может предпринять самостоятельное расследование, тем более, что материалов о погребальных обрядах славян, тюрков и финно-угров в сети Интернет вполне достаточно.

Никто не будет отрицать, что в этногенезе великорусского народа приняли участие еще и финские племена. Иногда данный факт преподносится с некоторой непонятной иронией, дескать, русские есть ославяненные финны, а вовсе не славяне. Впрочем, если посмотреть, сколько нелепых измышлений высказывается и в адрес славян, то становится непонятным, чем финны-то могут быть хуже?

В чем тут дело? Все такие околонаучные рассуждения, в принципе, есть проявление информационных войн, которые в том же Интернете ведут все против всех. Размышляя такими категориями, можно договориться и до того, что, к примеру, восточные немцы есть «онемеченные славяне», и прочее. Лично меня, в принципе, подобные эскапады о «высших» и «низших» расах мало трогают. Все это неважно. Великорусский народ есть славяно-финнский сплав. О пропорциях этого сплава можно рассуждать сколько угодно. Важно другое. Сплав этот оказался весьма удачным, стоит только вспомнить, кто первым приступил к освоению космоса, однако основным вопросом будет являться время начала слияния.

В целом есть три точки зрения. В. О. Ключевский считает, что синтез начался с середины XII века. Современные археологические данные (см.: Башенькин А. Н. Вологодская область в древности и средневековье // Вологда. Краеведческий альманах. Вып. 2. Вологда, 1997; www.booksite.ru) позволяют отнести время начала сплавления с V–VI вв., т. е. с появлением на территории Северо-Восточной Европы кривичей. Между тем данные, полученные А. Н. Башенкиным, могут сдвинуть это время на тысячу лет ранее и даже далее.

Так почему не сдвигаем?

Вот это самый интересный вопрос.

Однако сейчас мы вернемся к статье Р. Доманского «Горнило народов». Безусловно, для великоросского национального самолюбия будет достаточно лестно, что прародина индоевропейцев находилась где-то в районе Москвы. Хотя, зная наших людей, можно утверждать, что их не особенно заботит и предполагаемое начало нашей истории с 862 года. Приятно, конечно, быть очень древним народом, но и молодым народом приятно быть не менее. Все еще впереди. Так что, многое зависит от того, с какой точки зрения смотреть на вопросы начала нашего великорусского этногенеза.

На первый взгляд стремление Р. Доманского поместить прародину индоевропейцев в район великорусских областей стоит в том же ряду, что и попытки германских историков сместить прародину индоевропейцев в сторону Запада, куда-нибудь на север Германии. По таким принципам работает достаточно большое количество ученых. Между тем, в статье Р. Доманского содержится два положения, которые сразу вызвали во мне полное сочувствие к его рассуждениям.

Первое. «В 1934 году Институт археологии опубликовал работу известного нашего археолога Петра Николаевича Третьякова «Происхождение земледелия», к сожалению, мало оцененную до сих пор. Автор писал, что родину земледелия видят обычно лишь в долинах Месопотамии, Нила и Инда. Но, видимо, есть еще один центр. До изобретения плужного земледелия – а это довольно позднее событие в истории человечества – люди были слишком слабы, чтобы бороться с буйной сорной растительностью Юга. А в лесах Севера у древнего человека была могучая помощь в виде огня, способного глубоко прожигать почву, уничтожая сорняки, их корни и вместе с тем удобряя ее золой. На пережженных лесных землях первые три года получают небывалый для любой другой системы урожай с прибавкой до 150 раз против посеянного зерна – «сам-150» (Р. Доманский. Горнило народов; http://kladina.narod.ru).

Второе. «В древности не умели получать металл из тех руд, с которыми работает современная металлургия. Эту технологию дал только XIX век. А до того железо выплавляли из озерно-болотных руд – самых легкоплавких и самых высококачественных из всех, которые известны на Земле. Три четверти запасов озерно-болотных руд Евразии сосредоточено в Центральной России, и там же – крупнейшие запасы сырья для древесного угля, с которым только и умела работать древняя и средневековая металлургия» (там же).

Конечно, у современного читателя может вызвать удивление столь высокая цифра урожайности подсечно-огневого земледелия, однако ничего удивительного в данном случае нет. В. П. Петров (см.: Петров В. П. Подсечное земледелие. Киев, 1968.) писал, что при ведении подсечного хозяйствования «почти всегда можно получить 100 пудов при посеве 3 пуда на десятину, с плодородных лесопарков… можно снять до 150 пудов ржи с десятины, посеяв пуда 2–3».

Это означает получение урожая сам-30–75 (а иногда и сам-100), в принципе, совершенно невероятного в условиях пахотного земледелия. Безусловно, в современных условиях подсека невозможна, т. к. она требует больших площадей для ведения хозяйства. Между тем, где-нибудь в районе I тысячелетия до н. э. и вплоть до XV века, подсека являлась более чем работоспособной схемой. И что же получалось в результате? Высокая урожайность приводила к быстрому приросту населения, которое, в силу ограниченности площадей, достаточно скоро достигало своеобразного порога насыщения, вследствие чего избыточная его часть, время от времени, предпочитала мигрировать в поисках неосвоенных территорий. Кроме того, высокая урожайность и обилие хлеба может позволить народу выделить большое количество людей для ремесленного производства, и в первую очередь на изготовление вооружения.

Подсечно-огневое земледелие имеет ряд специфических черт. Во-первых, оно требует практически полукочевого образа жизни. Во-вторых, земледелец должен иметь глубокие знания о жизни леса, он же являлся еще, в немалой степени, охотником, собирателем и должен был наблюдать округу весьма большого радиуса. Эту территорию крестьянин знал досконально. При подсечно-огневом земледелии человек живет в лесном массиве, как в своем родном доме, в котором при необходимости он и его семья могут укрыться от кого угодно, в том числе и от иноземных захватчиков. При таком образе жизни человек малоуязвим для степняков, в то время как степнякам следовало куда больше опасаться освободившихся в зимнее время от работы крестьян, собирающихся под руководством какого-нибудь вождя для грабежа тех же скотоводческих хозяйств.

Какова же была организация жизни в древнерусских княжествах при господстве подсечно-огневого земледелия? Для работ при данном способе хозяйствования вовсе не требуется усилий всего рода, а потому подавляющее большинство русских деревень насчитывало всего один-два двора! Так, например, в XV веке 70 % населения Северо-Западной Руси проживало в одно-двухдворках (см.: Аграрная история Северо-Западной Руси. Вторая половина XV – начало XVI века. Л., 1971, с. 324). В трех-четырехдворках – еще 20 %. Остальные 10 % были сосредоточены в более крупных деревнях и городах. Городов же на Руси существовало великое множество (а как иначе контролировать разбросанное население и реализовывать излишки сельскохозяйственной продукции и пушнину?). Не случайно в более ранние времена скандинавы называли Русь Острогардом. Такое большое количество городов было вызвано как нуждами племенной обороны, так и торгово-промышленными потребностями. Во Владимиро-Суздальском княжестве их число доходило до 300 в XIII в. (см.: Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 2002), по другим данным – около 200. Однако население этих городов редко превышало 1000 человек (см.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города; http://www.russiancity.ru), что доказывается небольшими площадями, которые занимали их детинцы. Если предположить среднюю численность древнерусского города в 500 человек (около 50 семей), то общая численность городского населения Владимиро-Суздальского княжества составляла от 100 тыс. до 150 тыс. человек, что составляет от 3 % до 5 % общего народонаселения княжества (3 млн. в XIII веке) и представляется весьма значительной цифрой. Соответственно еще от 5 % до 7 % населения сосредотачивалось в районах ополий (например – Нерльское ополье во Владимиро-Суздальском княжестве). 90 % населения селилось в лесах, разбросанное по большой территории. Любое нашествие в подобных условиях напоминало бы попытку с помощью сабли бороться против разъяренного осиного роя, т. е. возни и крику много, а физиономия, вся опухшая от укусов. Главная же проблема – снабжение фуражом и провиантом за счет грабежа населения не решается при данном положении дел никоим образом.