Текст книги "Замок Шамбла"

Автор книги: Констан Геру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XVIII

Через несколько дней графини де Шамбла, проезжая по городу, заметили, что очень многие обращают на них внимание, а вернувшись домой, увидели, что на их улице собралось много людей, сбившихся в небольшие группы. Чрезвычайно взволнованные этим, они, тревожно переглянувшись, вошли в дом, гадая, что бы это значило. Графиня позвонила, и на ее зов тотчас явилась Мари Будон. Госпожа поделилась с ней своими опасениями и спросила, не знает ли она, чем вызвано подобное столпотворение.

– Знаю, – ответила служанка, выглядевшая мрачнее, чем обычно.

– Что происходит в Пюи?

– То, что известно всем, кроме вас и госпожи Теодоры. Вам бы не мешало это знать, как, впрочем, и еще одному человеку.

– Еще одному?..

– Да, Жаку Бессону.

– В чем же дело? Говори!

– Завтра начнется следствие и в Пюи вызовут свидетелей из Шамбла, Лардероля, Комбриоля и всех окрестных деревушек.

– Завтра! – прошептала госпожа Марселанж, обессиленно опустившись на стул.

Графиня с минуту молчала, а потом, преодолев свое волнение, спросила служанку:

– Почему ты меня об этом не предупредила, если все знала?

– А зачем предупреждать?

– Чтобы я приняла все меры предосторожности.

– Это уже сделано.

– Кем?

– Мной.

– Как?! – отрывисто воскликнула графиня. – Без моего одобрения? Не посоветовавшись со мной?!

– Есть дела, в которые графиня ла Рош-Негли вмешиваться не должна.

– Ну хорошо. Расскажи мне, что ты сделала.

– Я послала за некоторыми… людьми и жду их сегодня.

– Они придут сюда? – испугалась графиня.

– Успокойтесь, в другое место.

– Ну ладно, и что дальше?

– Положитесь на меня, я вам скажу, когда добьюсь от них того, чего хочу. Повторяю, есть вещи, которых вы не должны знать.

– Хорошо! А потом?

– Я просила их переговорить с лардерольскими крестьянами, с теми, кто знает правду, и с теми, кто о чем-то догадывается, – словом, с самыми опасными для нас. Кроме того, я хочу встретиться еще кое с какими людьми, чтобы заручиться их поддержкой в нашем деле.

– Что ты просила им сказать? По крайней мере, ничего такого, что может поставить нас в неловкое положение? И потом, что это за люди и как они смогут нам помочь?

– Я встречаюсь с ними завтра утром за городом.

– Для чего?

– Чтобы поговорить с ними до того, как их вызовет судебный следователь.

– Мари, а это не слишком опасно?

– О, ваше сиятельство! Теперь не время ждать! – с жаром вскрикнула Мари Будон. – Настало время действовать, и нам надо перехватить инициативу у наших врагов! Суд не дремлет, и Марселанжи тоже не теряют времени даром. Они готовятся день и ночь, чтобы погубить вас, они выставят против вас кучу свидетелей, они предоставят множество доказательств, чтобы уличить вас, а мы, со всех сторон окруженные деятельными, могущественными, ожесточенными, неутомимыми врагами, вдруг станем осторожничать! Нет-нет, графиня, время осторожности прошло, мы оказались лицом к лицу с врагом, теперь надо не хитрить, а сражаться! Мы постоянно должны быть начеку, чтобы знать планы противника, и необходимо всегда его упреждать. Я узнаю, когда этих крестьян вызовут на допрос к судебному следователю, и я поклялась себе, что они явятся к нему, предварительно переговорив со мной.

– Ты просто золото, Мари, – похвалила ее госпожа.

– Я решила, что вам незачем с ними связываться, – решительно ответила Мари Будон. – Это мое дело, и я прекрасно с ним справлюсь.

За обедом все молчали. То, что графиня и ее дочь узнали от Мари Будон, Жак услышал от соседей, но не только не говорил об этом важном событии, но и ничем не выдал охватившего его сильного волнения.

Когда стемнело, Мари Будон надела плащ, закрыла капюшоном голову, чтобы спрятать лицо и защититься от ветра, который дул так же сильно, как и в злосчастный вечер первого сентября, и осторожно вышла из дома, заперев за собой дверь. Она быстро прошла через весь небольшой город, перешла мост, потом свернула в лощину, села на большой камень у дороги и стала ждать. Пытаясь хоть что-то рассмотреть во мраке ночи, Мари Будон пробормотала:

– Здесь темно, хоть глаз выколи.

Примерно через полчаса послышался какой-то глухой шум: шаги нескольких человек гулко отдавались в ночной тишине. Мари Будон насторожилась. Наконец шаги раздались совсем рядом, тогда она встала и громко сказала:

– Я здесь.

Шум тотчас стих. В кромешной тьме Мари ничего не видела, но слышала хриплое прерывистое дыхание нескольких человек.

– Сколько вас? – спросила она.

– Семеро.

– Вы братья Жака?

– Да.

– Где слепой чистильщик?

– Здесь.

Это был самый слабый из восьми братьев Бессонов, отличавшихся Геркулесовым сложением, однако несмотря на свой смиренный и раболепный вид, которого требовало его занятие нищенством, он превосходил остальных братьев своим умом, хитростью, дерзостью и коварством. Мари Будон, давно знавшая братьев, сразу оценила эти качества Мишеля Бессона.

– Дай мне руку, – сказала она ему.

Слепой протянул руку. Мари Будон взяла ее и сказала:

– Хорошо, теперь я словно вижу тебя, и мы сможем поговорить. Вам известно, почему я вас сюда сегодня позвала? – обратилась Мари Будон к братьям.

– Право, не знаю, – ответил Мишель Бессон.

– Для того чтобы спросить: вы хотите спасти своего брата Жака?

– Разве он подвергается опасности? – грубым голосом пробубнил самый мрачный и самый страшный брат из всей ужасной семьи Бессон, прозванный Чугунным.

– Он погиб.

После этих слов воцарилось гробовое молчание. Мари продолжила:

– Да, он погиб, потому что завтра утром четыре человека скажут судебному следователю, что они видели Жака Бессона на дороге из Пюи в Шамбла вечером первого сентября.

– Это ложь! – раздалось несколько голосов.

– Это правда, – холодно возразила Мари Будон.

Братья снова замолчали, пораженные этим известием.

– Да, это так, – повторила Мари Будон, – но об этом знают только те четверо. Теперь вы понимаете, зачем я вас сегодня позвала?

Снова молчание.

– Не совсем, – произнес наконец Мишель Бессон.

– Как?! – воскликнула Мари. – Четыре голоса, всего четыре, могут погубить вашего брата, и вы не понимаете, что они должны молчать, когда завтра утром их станет допрашивать судебный следователь?!

– Это я понимаю, – ответил Мишель. – Но как это сделать?..

– Как! Вы, мужчины, братья Жака, спрашиваете об этом меня?! Послушайте, я вам скажу только одно: если Жак выпутается из этой передряги, то в тот же день, когда дамы вернутся в свое поместье, Жак сделается полновластным владельцем Шамбла, понимаете? Каким образом это произойдет, пока тайна, но вы и сами легко догадаетесь, стоит только поднапрячь мозги. Когда Жак станет хозяином Шамбла, ваша нищета навсегда исчезнет, словно по волшебству. А если он лишится головы, на вас обрушатся всеобщее презрение и ненависть, перед вами захлопнутся все двери, вам даже станут отказывать в работе. Знаете ли вы, какая вас тогда постигнет участь? О, ее можно выразить в трех словах: голод, воровство и тюрьма!

Несколько слов, которыми быстро перекинулись семеро братьев, убедили Мари Будон в том, что она задела в них чувствительную струнку эгоизма.

– Мари, – наконец спросил Мишель Бессон, – а мы знаем этих четверых?

– Да, знаете.

– Как их зовут?

– Первый – Клод Рейно.

– Он видел Жака?

– Видел в лесу Риу.

– Еще кто?

– Матье Рейно, который встретил Жака у креста.

– А другие двое?

– Этьен Гра, видевший его близ родника, и Изабо Делень, проходившая у ручья Леш.

– Хорошо, – сказал Мишель Бессон. – Они не проболтаются. – Потом, обратившись к братьям, он продолжал: – Уже девять часов, а нам надо за эту ночь одолеть по крайней мере шесть миль, так что в путь!

Под их быстро удаляющиеся шаги Мари, закутавшись в свой плащ, вернулась в город.

– Ох, и задам же я работу этому судебному следователю! – прошептала она.

Таким образом, поверив в успех своего замысла, Мари Будон бесстрашно и решительно вступила в схватку с правосудием. Идя по пустым и безмолвным улицам Пюи, она перебирала в уме все методы, которые судьи могут использовать для того, чтобы узнать правду, и ее изобретательный ум тотчас же придумывал различные способы, с помощью которых она надеялась свести на нет усилия тех, кого она называла «нашими врагами».

А тем временем в двенадцатом часу ночи в Лардероле происходили следующие события. Клод Рейно крепко спал, когда его разбудил стук в дверь. Удивленный и несколько испуганный, он не решался встать и пойти открыть, когда постучали опять и чей-то голос позвал его по имени и добавил, что хочет сказать ему нечто важное. Тогда он поднялся, наскоро оделся и пошел открывать.

– Подождите, – прокричал Клод, – я зажгу свечу и открою.

– Свечи не нужно, – раздался голос из-за двери, – откройте, мне надо сказать вам несколько слов.

Совершенно успокоившись, Клод Рейно открыл дверь и тут же в испуге отпрянул. Семеро высоких мужчин один за другим прошли внутрь и молча, словно призраки, окружили его. Последний запер дверь. Клод Рейно перепугался так, что зубы его застучали и все тело затряслось.

– Клод Рейно, – сказал один из братьев гробовым голосом, – хорошенько запомни то, что ты услышишь, и тщательно взвесь свои слова, прежде чем ответишь.

Несчастный хотел заговорить, но челюсти его так тряслись, что он не мог произнести ни слова. Таинственный голос продолжал:

– Верно ли, что ты встретил Жака Бессона в лесу Риу вечером первого сентября?

Крестьянин наконец пролепетал:

– Кажется… помню…

– Ну, ты будешь говорить?

– Ну да, я очень хорошо помню, что встретил первого сентября ночью…

– Не Жака Бессона, верно?

Тон, которым были произнесены эти слова, ясно показывал Клоду Рейно, какой ответ он должен дать.

– Нет-нет, – с готовностью сказал он, – это был не он.

– Ты уверен в этом?

– Совершенно уверен.

– И ты повторишь эти слова завтра утром у судебного следователя?

– Да-да, обещаю вам.

– Если ты скажешь наоборот, это будет ложь, и я клянусь тебе, что дважды ты не солжешь: мы покараем твою ложь смертью.

У Клода Рейно не было сил ответить.

– Помни это, когда явишься к следователю.

– Буду помнить.

– Мы станем следить за каждым твоим шагом и каждым словом. Запомни хорошенько: ты умрешь, если солжешь.

Потом дверь отворилась, и все семеро ушли. Отойдя подальше от хижины Клода Рейно, Мишель Бессон сказал братьям:

– Кажется, насчет этого можно не сомневаться.

– Да-да! – ответило несколько голосов.

– Теперь пошли к другим.

– Сначала к Этьену Гра, это ближе всего.

– Потом к Матье Рейно и Изабо Делень.

– Придется пройти три мили по грязи, дождю и впотьмах, – сказал Мишель Бессон. – Вперед!

В трех других местах повторилась примерно та же сцена. В три часа ночи они разошлись по домам, усталые, насквозь промокшие, но уверенные в том, что ни один из четырех человек, видевших Жака, завтра не осмелится и пикнуть об этом.

XIX

Между мостом и дорогой, ведущей в Пюи, когда-то стояла, а может быть, и до сих пор стоит гостиница, в которой останавливались крестьяне из Шамбла и других соседних деревень. В тот день рано утром, то есть с семи до восьми часов, около двадцати человек, прибывших из Лардероля, Комбриоля и Шамбла, собирались в гостинице группами по два-три человека. Среди них был пастух Андре Арзак, пришедший одним из первых. Накануне он получил от Мари Будон подробные инструкции и назначил гостиницу местом сбора созванных им людей. Уже через час главный зал представлял собой весьма живописное зрелище. За столами сидели крестьяне, а многочисленные стаканы с вином свидетельствовали, что посетители уже успели изрядно «освежиться». Арзак предупредил всех, что они могут пить бесплатно, и это лишь усиливало жажду собравшихся.

Среди всеобщего веселья только один человек хранил мрачное молчание, опершись локтем о стол и задумчиво глядя прямо перед собой. Это была женщина лет шестидесяти, высокая, сильная, с прямым станом и гордо посаженной головой, загорелая, с черными блестящими и очень подвижными глазами. Ее широкий лоб прорезали две глубокие морщины, как бы подчеркивающие ее энергичный, вспыльчивый и злопамятный характер. Эта женщина была матерью восьми братьев Бессон, от одного имени которых весь Шамбла приходил в ужас. Она сидела молча и не притрагивалась к вину, потому что Жак, самый любимый из всех ее сыновей, подвергался смертельной опасности. От ходивших об этом слухов ее сердце разрывалось от печали, беспокойства и тревоги, дотоле неведомых ее суровой душе.

– Однако же позволь узнать, – вдруг закричал крестьянин Пьер Гра, – для чего ты нас здесь собрал, Арзак? Полагаю не затем же, чтобы просто угостить вином!

– А почему бы и не для этого? – нарочито весело ответил Арзак, который не так-то легко говорил правду, даже когда решался сказать ее.

– Потому что это сильно бьет тебя по кошельку, хотя говорят, будто с некоторых пор у тебя карманы набиты золотом и серебром.

Андре Арзак при этих словах вскочил на ноги. Он побледнел и весь дрожал – трудно сказать, от страха или от гнева.

– Кто тебе это сказал? – прошипел он задыхаясь. – Кто тебе сказал, что у меня в карманах золото? Это ложь, и первому, кто это повторит, я размозжу голову вот этой палкой.

Он указал на массивную палицу, которая может служить грозным оружием. Воцарившееся после этой вспышки гнева молчание подействовало на Арзака, словно ушат ледяной воды. Он понял, что допустил оплошность, и поспешил ее исправить.

– Да, зря я так вспылил, – признался он, садясь. Лицо его приняло равнодушное выражение. – Я знаю, почему вы так думаете: это наверняка проделки моей тетки Маргариты Морен, которая болтает невесть что на каждом углу, – и добавил смеясь: – Золота у меня нет, и плачу за вино не я.

– А кто же? – поинтересовался Антуан Перен.

– Может быть, дамы, – отважился заметить Пьер Гра.

– А хоть бы и так, – ответил Арзак. – Что с того? Может, кто-то сомневается, что графини де Шамбла щедрее Марселанжей?

– Это уж точно, – согласился Жак Сулон, шорник из Камбриоля.

– Не только щедрее, но в десять раз богаче, – продолжал пастух. – Оттого-то мы и знаем, кто одержит верх на суде.

– Дамы богаты, это правда, – заметил Пьер Гра. – Но у Марселанжей тоже кое-что имеется. Я слышал, что они дали десять тысяч франков нотариусу на подкуп свидетелей, а жандармам поручено разыскивать этих свидетелей и подкупать их. Это правда, Арзак?

– Истинная правда, – ответил тот.

После этих слов все притихли. Арзак тотчас же продолжил:

– Да, это правда. Но вы спросите Жака Сулона, и он вам скажет, что дамы три дня назад заняли тридцать тысяч франков под залог Шамбла, а для кого? Для тех, кто будет давать показания… какие следует… у судебного следователя и в суде.

Судя по восторгу, который эти слова вызвали у всех без исключения собравшихся, их свидетельства можно купить за тридцать тысяч франков.

– Да, деньги получить не худо, – сказал Пьер Гра после минутного раздумья. – Притом я всегда был предан дамам и буду очень рад дать показания в их пользу. Однако говорят, что судьи сурово карают лжесвидетелей, даже посылают их на галеры…

– Дурак! – вскрикнул женский голос позади Пьера Гра.

Все обернулись и увидели Мари Будон, которая успела незаметно войти в зал и уже несколько минут стояла у дверей.

– Дурак! – повторила она. – Ты разве не понимаешь, что это дело только между Шамбла и Мерселанжами? Судьи! Неужели ты думаешь, что им не все равно, кто на самом деле убил Марселанжа? Им-то какая печаль? Ведь он им был не родственник и не друг, стало быть, им всем наплевать, как его звать – Пьером или Жаком. Судьи такие же люди, как ты, я и все мы: они ничего не делают даром. На этом свете за все надо платить, и если они хотят навлечь подозрение на Жака, то только потому, что им за это платят Марселанжи, которые хотят послать на эшафот бедного невинного человека, чтобы опозорить дам.

Как это ни странно, но Мари Будон, говоря о продажности судей, делала это не из каких-то тайных корыстных побуждений, а просто высказывала то, что думала, и ее слова были встречены с одобрением. Крестьяне придерживались мнения, что все на свете продается и просто невозможно, чтобы судьи прилагали все усилия, дабы найти виновного, если бы им за это не платили люди, заинтересованные в том, чтобы упечь за решетку или на галеры неугодного им человека, виновен он или нет.

– О! Судьи-то похитрее вас, – продолжала Мари Будон. – Они сказали себе: «Вот две семьи, ненавидящие друг друга, которые поклялись погубить одна другую и для этого готовы на все. Здесь речь идет не о правосудии, а о мщении; дело здесь не в том, чтобы найти убийцу, а чтобы осудить того, чья кровь может запятнать знатную фамилию, бросить на нее подозрение и тем самым покончить с ней. Словом, надо оказать услугу, а за такую услугу хорошо платят». Потом они условились с Мерселанжами о цене, составили план действий и стали искать свидетелей против Жака Бессона. Они их найдут, если им хорошо заплатят. А вы все, слушающие меня, станете сомневаться, принять ли деньги и покровительство графинь де Шамбла, когда речь идет о том, чтобы спасти невинного.

– Никто этого не говорил, – возразил Пьер Гра. – Я только сказал, что мне не хотелось бы отправиться на галеры как лжесвидетелю и что…

– Да ладно вам! – закричала Мари Будон. – На галеры! Это все хитрости, высокопарные слова, чтобы запугать дураков. Лжесвидетель! А как они это узнают? Для этого надо влезть вам в душу, а они этого не могут. Не пугайтесь их длинных мантий, их строгих физиономий и угроз, это просто комедия. Зарубите себе на носу, что они ведут игру, чтобы заполучить деньги Марселанжей и заставить вас признаться из страха перед ними. Упорно стойте на своем, они ничего не смогут вам сделать. И помните, что дамы вас не только щедро вознаградят, но, когда они получат Шамбла обратно, великодушно отблагодарят тех, кто остался им верен, и жестоко отомстят тем, кто решился пойти на попятный!

Не успела Мари Будон закончить, как мать Жака Бессона встала, медленно окинув всех собравшихся своим зловещим взглядом, и спросила тихим и глубоким голосом:

– Кто осмелится давать показания против Жака? – На мгновение она умолкала, а потом продолжила: – Послушайте, вы знаете, что у меня восемь сыновей. Все они сильны, мужественны и повинуются всем моим приказаниям. Я вам клянусь здесь и сейчас – запомните это хорошенько, – клянусь, что даже если бы мне пришлось увидеть, как все они один за другим взойдут на эшафот, я все равно укажу им всех тех, кто станет свидетельствовать против Жака, сказав им при этом: «Убейте этого, убейте того, убейте всех, всех, всех!» И если останется один-единственный клеветник, а всех моих сыновей арестуют, то тот, последний, умрет от моей руки – в этом я вам клянусь.

После этих слов, произнесенных с неимоверным хладнокровием, величественная старуха села на свое место и опять облокотилась на стол, опустив голову на руки.

– Она сделает то, что говорит, – прошептал Пьер Гра Жаку Сулону.

– Знаю, – подтвердил тот, – мамаша Бессон шутить не любит.

– Притом, – добавил Пьер Гра, – мы знаем, сколь богаты дамы, к тому же они скоро вернутся в Шамбла, да и знатные какие… А Марселанжи фамилия ничтожная, и мы их больше не увидим. Нет, кто как, а я решительно беру сторону дам.

– И я тоже. Что уж тут сомневаться-то, буду работать в замке и… и притом я не хочу связываться с братьями Бессон.

– И с Мари Будон тоже, – сказал тихо Пьер Гра, искоса посматривая на служанку.

Собравшиеся шепотом вовсю обсуждали обещанные им деньги и сулимые после возвращения дам в Шамбла блага, видя в этом важном и ужасном деле только подкуп голосов двумя враждующими семействами. Только один человек угрюмо сидел в углу и ни с кем не говорил. Это был Андре Арзак. Глубоко погруженный в свои мысли, он даже забыл, где находится и кто его окружает. Вдруг чья-то рука хлопнула его по плечу, и он аж подскочил от неожиданности. Арзак поднял голову и вздрогнул, увидев Мари Будон, которая пристально смотрела на него.

– Арзак, – сказала она, понизив голос, чтобы только он один мог ее слышать, – ты помнишь, как однажды вечером в Шамбла господин Марселанж занемог, поев яичницы?

– Но, – прошептал пастух, – я не знаю… не думаю…

– А помнишь еще, – невозмутимо продолжала Мари Будон, – как за три дня до этого я поручила человеку, который был тогда пастухом в Шамбла, купить в Пюи белый порошок, о назначении которого он прекрасно знал? О! Не притворяйся невинной овечкой, ты прекрасно все это помнишь, знаешь и человека, о котором я говорю… ты знаешь его лучше всех на свете. Ну а если этот человек не поведет себя перед судьями должным образом, если из-за него осудят Жака или станут подозревать дам, знаешь, что тогда случится? О! Нечто очень любопытное, ручаюсь тебе! Я донесу сама на себя и на пастуха из Шамбла. Причина – попытка отравить господина Марселанжа.

Арзак побледнел, но попытался возразить с притворной улыбкой:

– Да ладно, никто сам добровольно судьям не сдастся.

– О! Ты же знаешь, что мысль о смерти не остановит меня.

– Знаю.

– И потом, – продолжала Мари Будон, – кто мне помешает уехать далеко отсюда, оставить Францию и оттуда написать судьям всю правду?

Арзак промолчал, по его лицу было видно, что он нервничает.

– Зачем вы мне это все говорите? – вдруг спросил он.

– Затем, что я догадалась, о чем ты так задумался.

– Вы догадались?! – вскрикнул Арзак, оторопев.

– Ты прикидывал, что для тебя выгодней: принять сторону дам или судей с Марселанжами, а потом решил – я это прочла в твоих глазах, пылавших алчностью, – не будем торопиться, подождем.

Увидев на лице пастуха испуг, Мари Будон поняла, что слово в слово передала ему его мысли.

– О! Не надо так удивляться, – сказала спокойно Мари Будон. – Я знаю тебя как облупленного, сегодня я в который раз убедилась, что ты хитрее лисы. Но если ты дорожишь своей шкурой, не старайся перехитрить Мари Будон, это может плохо для тебя кончиться.

Она отошла от пастуха, напоследок бросив на него взгляд, от которого тот затрепетал. Потом, обратившись ко всем присутствующим, она сказала:

– Ах, дети мои, известно ли вам, что судьи, то есть Марселанжи, дадут вам за то, что вы пришли издалека и потеряли целый день, от силы два-три франка? К счастью, дамы об этом узнали. Они пришли в негодование и поручили мне дать каждому из вас по луидору. – И, положив на стол пригоршню золота, она добавила: – Вас здесь двадцать, вот двадцать луидоров, пусть каждый возьмет по одному.

Крестьяне бросились за деньгами, и Арзак в том числе. В конце концов из двадцати луидоров на столе остался только один.

– Кто не взял своей монеты? – спросила Мари Будон, очень удивленная подобным поведением.

– Клодина Бессон, – ответил Пьер Гра.

– Возьмите, это ваше, – произнесла Мари Будон, пододвинув монету к старухе Бессон.

Та оттолкнула ее и пристально посмотрела на Мари.

– Нет, – сказала она с важным видом, – мне этого не нужно, я не хочу брать денег от дам.

– Почему? – удивленно спросила Мари Будон.

– Потому что не хочу ничего принимать от них, пока все это не кончится. Кто знает? Вполне возможно, им придется платить по страшным счетам.

После этих слов она встала и медленно вышла. Все оставшиеся очень удивились, а Мари Будон не на шутку встревожилась.