Текст книги "Партизаны Великой Отечественной войны советского народа
Сборник"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Разгорается пламя всенародной партизанской войны

Пленный немецкий капитан признался, что его напугало и поразило то, что он видел с воздуха со своего «хейнкеля».

Вдоль рек, вдоль опушек бескрайных лесов, на буграх и в лощинах с восхода и до захода солнца работает миллионная рать белорусского народа. Она, эта народная рать, готовит отпор фашистским полчищам. Она строит укрепления. Эти укрепления будут использованы частями действующей Красной армии против озверелого врага.

Человечество, которое живет и мыслит, никогда не забудет, никогда не простит Гитлеру и его подручным этих злодеяний. Вот сухие, проверенные, страшные факты.

Женщины, дети, старики отправились из города по шоссе на Могилев. Немецкие летчики расстреливали уходящих беззащитных людей. Скорбная и молчаливая текла по дорогам народная толпа. Для немецких летчиков это была отличная цель. По ней нельзя было промахнуться. И река народа стала кровавой рекой. И дорога усеялась трупами.

В захваченных селах и местечках Белоруссии немецкие фашисты расстреливали, насиловали, грабили белорусский народ. Тут же, на глазах у потрясенного отца, немецкие фашисты из пулеметов вели огонь по мальчику четырнадцати лет, который все же успел убежать и скрыться в ближайшем лесу. В Смолевичах фашисты согнали весь народ на площадь; тем временем солдаты бросились по пустым домам, и начался неудержимый, страшный грабеж. В город Червень фашистская танковая группа вошла с красными флагами, выдавая себя за друзей. Когда навстречу вышли советские люди, все они были тут же на месте расстреляны из пушек и пулеметов. Неисчислимы злодеяния фашистов!

И белорусский народ, придя в себя после внезапного и коварного нападения заклятого врага, ответил всенародной отечественной войной. Слова великого и родного Сталина глубоко запали в душу каждого советского патриота.

Переплывая многоводные реки, по горло в воде, переходя топкие болота, пробираясь между колоннами немецких танков, броневиков и мотоциклов с пулеметами, советские белорусские патриоты держат связь с великой родиной, выполняют свой священный долг борьбы за честь, за свободу.

В Березинском районе партизанский отряд в сто человек произвел нападение на немецкую мотопехоту, расположившуюся биваком в белорусском селении и занявшуюся, по обыкновению, грабежом. Сто пятьдесят фашистских грабителей было убито партизанами, остальные рассеяны.

Другой партизанский отряд устроил в лесу засаду. По дороге двигались танки противника. Партизаны залегли в густой траве и кустах, близ самой дороги. Когда танки фашистов поровнялись с тем местом, где поджидали их партизаны, навстречу полетели бутылки с горящим бензином. Восемнадцать немецких машин сгорело в этой беспримерной схватке.

Третий партизанский отряд взорвал мост на реке Птичь. Немецкие фашисты наткнулись здесь на меткий огонь партизан. Целый день партизаны сдерживали продвижение врага, подтянувшего сюда значительные силы.

В Несвижском районе крестьяне, пылающие огнем священной ненависти к немецким фашистам, разобрали железнодорожный путь, а рельсы утащили на лошадях в болото, в лес.

В Полоцком районе отряд в 65 смельчаков сжигает немецкие танки, расстреливает немецкую пехоту на дорогах и в селах. Секретарь Домбровского райкома партии товарищ Гончаров вместе со всей своей парторганизацией устраивал одну засаду за другой, беспощадно уничтожая немецких насильников. Окруженная кольцом врагов, вся парторганизация билась до последнего и погибла в неравном бою смертью храбрых.

В Пинске имело место следующее. Три немецких танка ворвались в город Пинск. Фашисты не рассчитали: у них кончилось горючее. Танки остановились на площади. Пинские партизаны вмиг окружили немецкие машины. Ловкие и сильные удары кувалдами по стволам пулеметов – и фашисты уже не могут стрелять. Но их защищает броня. Как же добраться до них? Кряжистые пинские молотобойцы и кузнецы десятками кувалд и молотов начали лупить по броне танков. Вскоре, не выдержавшие этого своеобразного испытания грохотом, немецкие фашисты сдались.

* * *

Единый и монолитный встал против заклятого врага своего белорусский народ. И немцы знают о неистребимой ненависти к ним всех белорусских людей.

И я думаю: до какой же степени боятся немецкие фашисты советского народа, если женщины и дети для них враги, которых они стремятся уничтожить!

На линии фронта грохочут залпы. Красная армия громит врага.

За линией фронта, в тылу врага, пылают пожары, звенят выстрелы. Белорусские партизаны уничтожают фашистов.

Наше дело правое, победа будет за нами!

Вл. Ставский

Героические женщины белорусского народа

Немцы пришли в село 3. и в тот же вечер расстреляли председателя колхоза пятидесятишестилетнего Павлова, бригадира-комсомольца Федю Колина и делопроизводителя сельсовета восемнадцатилетнюю Паню Петрову.

Потом пошли по домам, грабили дочиста. Брали кур, поросят, носильные вещи, обувь, кастрюли. Ломали печи в поисках спрятанного.

На другой день после прихода немцев член правления колхоза Евдокия Миронова собрала женщин в лесу; взрослых мужчин в селе не было – ушли в Красную армию. Собрались на глухой поляне, тайно, выставили дозорных. Евдокия уселась на траву, пригладила головной платок, откашлялась и спросила:

– Ну, как быть, бабы?

Говорили долго и горячо. Единогласно решили: жить и работать, как жили и работали, – колхозом. А если немцы снова начнут грабить, не давать, защищаться. Выбрали нового председателя колхоза – Евдокию Семеновну Миронову, тридцати восьми лет, вдову, многодетную.

Прошло несколько дней. 12 июля колхозница Наталья Соболева ударила фашистского ефрейтора поленом в грудь, когда он, пьяный, стал приставать к ее пятнадцатилетней дочери. Наталью арестовали и привязали к столбу, вкопанному посреди улицы. Ей не давали ни пить, ни есть. Через двое суток ее повесили.

Тогда председательница Миронова снова созвала женщин в лесу на собрание. Вопрос был один – о гибели Соболевой. Миронова сказала:

– Товарищи! Наша Наташа, наш друг дорогой, повешена. Как нам быть? Сидеть и смотреть? Я вас спрашиваю как председатель. Или взять вилы и драться?

В ту же ночь колхозницы тайком перенесли детей в лес. А на следующую ночь приступили к действиям.

Штаб фашистского подразделения помещался в доме сельсовета. Охраняли его двое часовых: один – на улице, другой – во дворе.

Погода с утра выдалась дождливая. К вечеру дождь перестал, поднялся легкий летний туман. В полночь шесть женщин подкрались к часовым. Прислушались. Все было тихо, равномерно и четко звучали шаги часовых.

Сначала втроем напали на часового, охранявшего вход, свалили его на землю, набросили на голову мешок и прикололи вилами. Со вторым часовым справиться было труднее. Он, видимо, что-то заприметил в тумане, остановился, вскинул ружье, но Миронова ударила его сзади топором в спину. Он упал, на него набросились, придавили, зажали рот. Он потянулся за пистолетом, ему скрутили руки и закололи. С часовыми было покончено. Снова прислушались. Дом спал. В селе тоже было тихо. Только где-то на околице тревожно лаяла собака. Подождали, пока она угомонится, потом тихонько подошли к дому, облили его керосином. Горючего не жалели. Подожгли с четырех сторон. Огонь вспыхнул сразу, пламя взметнулось высоко, и, как бы в ответ, заколыхались в разных концах деревни багровые пятна – это горели избы, подожженные остальными колхозницами. Море огня.

Из штаба во двор выбежал офицер, стреляя на ходу, и тут же упал от удара вилами в спину – ударила девятнадцатилетняя доярка Федосья Щелкунова. Другой офицер показался на крыльце и свалился с раскроенным черепом – удар топора… Подбежали солдаты, раздался треск автоматов. Председательница скомандовала:

– Бабы! В лес!

Женщины побежали в лес, петляя среди кустов, под беспорядочным, но ожесточенным обстрелом.

В лесу, взяв детей на руки, вооруженные вилами и топорами, они в ту же ночь пошли к своим, на восток.

Так начался их долгий путь.

Приходилось двигаться по ночам, укрываясь на день в лесной чаще. Питались земляникой, сырыми грибами. Как-то раз ночью доярка Щелкунова, ходившая в дозор, сказала, вернувшись:

– На дороге немецкий грузовик. Чинится. С ним шофер и еще двое.

Председательница Миронова спросила:

– Как, селянки? Вилами?

Они подкрались к грузовику, окружили его в темноте и кинулись с вилами на немцев. Те бросились наутек: уж не думали ли они, что против них действует батальон? Женщины настигли всех троих и закололи, а грузовик подожгли.

Он горел ярко и долго. Отойдя далеко в лес, женщины видели еще колеблющиеся, играющие отблески пожара. Другой раз, сбившись с пути, попали в болото; насилу выбрались на проселок. Подождали темноты. В темноте трое из них пробрались в соседнее село, долго выжидали, высматривая, нет ли врага. Не заметив ничего подозрительного, постучали в крайнюю избу; хозяйка избы дала им хлеба, молока и рассказала, что не одни они вот так идут на восток:

– Ох, идут и идут!.. По чаще, по буреломам!.. Сколько их, бабоньки!..

Возвращаясь из села, три женщины наткнулись на немца-мотоциклиста. Сказали ему, что из соседней деревни, идут на сенокос. Он не поверил, задержал, приказал идти за собой. Они пошли. А когда подошли к роще, спустились в овраг, убили мотоциклиста топором. Потом разбили мотоцикл в куски.

На одиннадцатый день, миновав линию фронта, колхозницы наткнулись на передовые отряды советских войск – как раз вовремя: дети совсем истомились, едва шли да и голодны были очень. Три последних дня почти ничего не ели.

Так начался боевой путь восемнадцати белорусских женщин.

* * *

Они сидят за столом в штабе красноармейской части и рассказывают о своем пути.

Они рассказывают, вокруг сгрудились их дети. Головы женщин аккуратно повязаны платками, в руках у них вилы и топоры – оружие, которым они бились с врагом и которое они пронесли сквозь леса и болота.

Е. Габрилович

Пасечник

Лейтенант К. получил приказ разведать скопление фашистских войск в районе, прилегающем к широкой и быстрой реке. Лейтенант установил, что к реке, к мосту и переправам идут тяжелые транспорты с горючим и снарядами, что не позже чем к рассвету следующего дня они переправятся и впрыснут свежую кровь немецким частям, сильно потрепанным в боях с Красной армией.

Лейтенант сделал все, что ему было приказано. Когда он возвращался назад, два немецких истребителя ринулись на него. Лейтенант принял бой и сбил один самолет пулеметной очередью.

Второй истребитель стрелял, изворачиваясь, и ранил лейтенанта в обе ноги…

Вечером он очнулся в лощине, на дне которой протекал прозрачный ручей. Лейтенант напился, опустил в воду раненые ноги, разрезал сукно брюк, перевязал раны, отдохнул и, смочив напоследок лицо студеной ключевой водой, пополз вниз по течению ручья.

Несколько раз сознание его угасало. Он припадал к воде и снова полз, пока его глазам не представились разбитые снарядами, сожженные бомбами избушки. Пахло гарью, развалины кое-где еще дымились.

Уцелела самая крайняя ветхая избушка, окруженная яблоневым садом. Сад ограждали старые толстые липы. Между яблонями лейтенант увидел ульи. Он подполз к пасеке, хотел крикнуть, но из-за кустов высунулось румяное девичье лицо и тут же исчезло. Лейтенант застонал. Голова его упала в траву. Услышав шорох, он поднял глаза и увидел пасечника – такого, как их изображают издавна. Пасечник был худ, сед, мал ростом и бос.

Не сказав лейтенанту ни слова, он трижды кашлянул; в кустах опять показалось девичье лицо, потом оно скрылось. Из-за кустов вышла девушка. Дед показал глазами на лейтенанта и качнул головой вправо. Девушка, подчинившись безмолвному приказу, ушла. А дед поднял лейтенанта, как малого ребенка, на руки и понес к пасеке.

Сознание покинуло К. И так, не придя в сознание, он заснул. Очнулся он, когда совсем смеркалось. На пасеке были люди. Лейтенант слышал их голоса. Они говорили по-немецки, они, как разобрал лейтенант, спрашивали старика, не видел ли он русского летчика, спустившегося в этом месте. Старик, очевидно, был глух. Он громко переспрашивал солдат, и те орали ему в уши немецкие и русские слова, а дед все твердил по-русски и по-немецки:

– Не понимаю. Не понимаю. Говорю: не слышу. Туг стал на ухо, вот оно что.

Один из солдат крикнул:

– Откуда эта старая собака знает наш язык?

Старик тем же бубнящим тоном ответил, что, мол, в 1915 году угодил в плен, три года отсидел в Баварии, ну и подучился.

Солдаты потребовали меду. Дед отвечал, что мед будет позже, в августе, а если, мол, не верите, сломайте ульи и забирайте, что есть.

– Ты, старый пес, – сказал один из немцев, – может быть, и русского летчика спрятал там, где много пчел?

Старик промычал что-то в ответ. Солдаты опять начали кричать, но дед стоял на своем.

– Вилли, тряхни этого пса и пойдем.

Вилли тряхнул старика, и К. услышал его короткий стон. Потом все смолкло – люди ушли, старик затих.

– Дед, а дед, – приглушенно сказал лейтенант. – Что с тобой, дедушка?

– Ничего, скулу сучьи дети чуть не свернули, – отвечал старик, подходя к лейтенанту. – Ты лежи пока.

– Мне лежать нельзя. У меня срочное донесение, понимаешь? Меня надо переправить к нашим.

Дед молчал, вслушиваясь в вечерние шорохи. Из сумеречного света появилась девушка.

– Они пошли по Кривой просеке, – сказала она.

– Кто там?

– Там сидит Сысой.

– Прокукуй, что идут двое, пулемета при них нет.

Девушка ушла.

Через несколько минут вдали быстро закуковала кукушка. Потом она смолкла и через короткий промежуток прокуковала еще два раза. Дед слушал, вытянувшись всем телом. Прошло еще десяток минут, и в лесу раздались два выстрела. Дед сказал:

– Хромой, в армию не взяли, а стреляет ловко. И все за Анюткой моей увивается. Слыхал, как в леску-то два раза грохнуло? Его работа. Хорошо тебе лежать-то?

– Хорошо.

– Анютка перевязала. Обучилась. Вот к ночи мы тебя в другое место переправим, там тебе совсем лафа будет, не хуже лазарета.

– Меня к своим переправить надо, а не в лазарет! – рассердился лейтенант. – Я тебе говорю: срочное сообщение.

– А ты не ори, ты расскажи, авось помогу.

Лейтенант рассказал пасечнику, какое это важнейшее дело. Командование должно узнать о движении вражеского транспорта и выслать к мосту саперов, чтобы взорвать его, и силы, чтобы помешать врагу переправить транспорт через речку.

Пасечник слушал лейтенанта рассеянно, и чем больше тот волновался, тем равнодушнее к рассказу казался дед.

* * *

Проснулся лейтенант в другом месте. Это была пещера, пробитая в глинистом массиве холма. В пещере горел костер. Вокруг него сидели люди с винтовками. Их было шестеро, молодых и пожилых. Девушка, которую лейтенант видел на пасеке, помешивала ложкой в котле, стоявшем над костром. В углу лейтенант увидел белую фигуру пасечника. В пещеру вошел грузный парень. Он припадал на правую ногу.

«Ага, вот и Сысой», подумал лейтенант.

– Ну, сколько нынче? – спросил бородатый человек, безучастно смотревший в огонь.

– Пятеро, – неопределенно сказал Сысой.

Он сел к костру почти рядом с лейтенантом, вынул из кармана нож и на прикладе винтовки поставил пять отметин.

– Ну, а что с каменоломней? – помолчав, спросил Сысой. – Ушла разведка?

– Лаврушка убежал, – сказала Анна. – Садитесь, готово. – Она сняла котел. – Дед, разбудить летчика аль пусть поспит?

– Я не сплю, – отозвался лейтенант.

– Похлебайте с нами лапши, – сказала Анна, и ясная улыбка снова осветила ее лицо. – Я молочную лапшу сварила. Коров бабы в дальнем лесу стерегут, приносят молоко. Погодите, не шевелитесь, я вам налью в плошку.

В отблеске костра метнулась тень, и лейтенант увидел худенького мальчика с огромными, блестящими от восторга глазами. Он подсел к пасечнику и что-то зашептал. Старик бросил ложку и встал.

– Будя! – скомандовал он. – Доедим после. Одевайся, Сысой! Вот это поширше. А это я надену. Матвей, скликай своих к каменоломне! Лаврушка, беги к ивановским, пусть передадут по цепочке, чтобы у моста собраться ко вторым петухам!

Все, кто был в пещере, кроме Сысоя, Анны и деда, ушли.

– Значит, так, товарищ командир, – сказал пасечник, подсаживаясь к лейтенанту. – Моя такая диспозиция, – ввернул он щеголеватое военное словцо. – Тут у нас недалеко есть каменоломня. Мы камень ломали для дороги, и там осталось динамиту – на три моста хватит! Все бы ничего, но в самой каменоломне нынче появились немцы. Штаб какой-то. Стоят машины. Солдаты ходят… Теперь так. Мы с Сысоем снимем часовых. Я по-немецки болтаю, аж с плена осталось. Тут наши поднавалят с Матвеем. Мы и динамит выручим, и немцев поубиваем, и машину заберем. Сысой тебя и доставит к рассвету до наших.

– Летчика я не пущу, – вдруг сказала Анна. – Куда ему ехать? Изойдет кровью, только и всего. Он тут полежит.

– В меня характером, – сказал пасечник весело. – Крутая девушка! Видно, придется ехать Сысою одному. Он тут дороги знает. Вы напишите своим, чего надо делать, он довезет.

– Дайте мне сумку, – сказал лейтенант. И он принялся писать донесение.

* * *

На заре лейтенанта разбудил сильный грохот. С крыши пещеры посыпались глина, песок и камни.

У входа в пещеру стояла Анна.

Через минуту раздался еще один взрыв. Лейтенант засмеялся. Девушка обернулась, приложила палец к губам. В лесу было совсем тихо. И лейтенант удивился приказанию девушки. Но тут его ухо уловило далекий гул самолетов.

Прошло несколько минут, и в той стороне, откуда слышались первые взрывы, началась катавасия.

– Бомбят! – крикнул летчик. – Слышишь, Анюта, наши прилетели!

– Значит, Сысой доехал, – сказала девушка и облегченно вздохнула.

Николай Вирта

Не выберетесь, фашисты, нет!

Петрусь Козий работал в лесу. Куртка его лежала на пне молодой березки, топор на короткой потемневшей рукоятке быстро и легко ходил в худых, жилистых руках. Лес казался диким, нетронутым. Пройти тут можно было только знающему человеку. К востоку от Пинска начинались большие зыбкие болота, дальше шли пески, вились в них кривые глубокие колеи, похожие на канавки, и проехать тут могла только опытная крестьянская лошадка, тащившая безрессорную телегу.

Глухой шум послышался Козию. Он перестал работать, прислушался. Шум нарастал, приближался. Слышались металлический лязг, гудение и треск падавших деревьев. Козий стоял, весь сжавшись.

«Идут, – подумал он. – Ну что же теперь делать? Куда мы уйдем?»

Он поднял топор, стал тесать ствол и упорно думал. Нет еще двух лет, как наступила хорошая жизнь. Кто мог подумать, что будет у него корова! Теперь пасется она в колхозном стаде, а в полдень и вечером приходит домой: сама знает свои ворота. И вот идут немцы, идут всё разрушать, отымать…

Он с силой поднял топор, сильно ударил. Оставил его в дереве, поднял голову.

Вылез из-за деревьев танк, помчался по полянке. С другой стороны вылезли еще два. Выскочил из танка человек в кожаном костюме, посмотрел на Петруся.

В холодных пустых глазах пренебрежение. Лицо подтянутое, с рыжими усиками.

– Ну, ты, свидло, – твердо выговаривая слова, сказал человек, – хорошую дорогу знаешь? Марш показывать!

Тоска охватила Козия. Молча он взял топор, заткнул за пояс. Взял куртку.

– Есть дорога, – медленно сказал он, – почему же не быть дороге?

Увидел, как человек достал пистолет из кобуры и стал позади. Все угрюмее становился Козий, губы у него дрожали. Из лесу выходили новые машины – набралась целая колонна. Офицеры достали карты, советовались.

Один с отвращением посмотрел кругом, посмотрел на Козия и крикнул:

– Свинячья страна – свинячьи дороги!

Петруся заставили идти вперед. С глухим рычанием поползли машины, ломая на пути деревья. Петрусь шел тяжело, казалось ему, что не вытащить ноги из вязкой земли. Потом тряхнул головой, оглянулся, внимательным взглядом обвел машины.

Вышли на просеку. Петрусь вспомнил. В сентябре позапрошлого года пришли сюда машины Красной армии. Тогда он с другими белорусскими крестьянами гатил болото, показывал, как пройти. Работали женщины, старики, дети. Этим же топором валил он молодые деревья, командиры жали ему руку – как хорошо тогда было! Вот тут, против старой сосны, вытаскивали они из выбоины машину старого командира. И сам командир, подобрав шинель, помогал в работе, а потом весело говорил:

– Ну, спасибо, товарищи. Теперь заживем мы с вами! Спасибо, братики.

И крестьяне с топорами пошли вперед, потому что за два километра отсюда было гиблое место – топь, болото, откуда ни коню, ни машине не выбраться, а они хотели показать, как там пробраться.

Шел теперь Козий к тому месту и все думал. Вспомнил жену, которая сейчас в хате занимается по хозяйству, вспомнил детишек, увидел новое здание белорусской школы, желтевшее свежим тесом, и вздохнул. Поправил шапку и остановился.

– Вот место есть впереди, – почтительно сказал он офицеру, – его бы скорым ходом брать, иначе трудно.

– Свидло! – с презрением сказал офицер. – Наши машины везде пройдут.

Козий быстро закивал головой.

– Вот и я говорю, на скорости всюду пройдут. Мне дозвольте показать?

Офицеры посовещались, и Козия заставили взобраться на переднюю машину.

Он протянул руку, показал:

– Вон туда! Там пройдем.

Офицер ощерился, придвинул дуло к лицу Козия. Козий посмотрел на синеватую сталь и успокоительно кивнул.

Пошли машины. Сильнее заревели моторы. Козий махал рукой и кричал:

– Наддать надо, сильнее давай, шибче!

Он жадно всматривался вперед, вены надулись на лбу, боялся он пропустить нужное место. Вот оно! Погибла тут три года назад корова, насмерть засосало ее.

– А теперь с ходу, – звонко закричал он и победно взмахнул шапкой, – сюда давай! Сразу! Всем сразу!

Машины с ревом кинулись в топь. Первые провалились, вырвали их вперед могучие моторы; из-под мелкой, как бисер, плесени, обманчиво прятавшей топь, высоко брызнули фонтаны воды.

Обезумевший офицер, грассируя, что-то кричал Козию, тыкая ему в зубы дуло, а Козий, отмахиваясь, весело и исступленно кричал:

– С ходу надо, с ходу наддай!

Передние машины уже не могли остановиться, они отчаянно выдирались, погружаясь все глубже, а задние следовали за ними.

Что-то горячо хлестнуло Козия в спину, потом еще в лицо.

И, падая с машины, улыбаясь кровавым ртом, он еще успел подумать: «Теперь можно. Место верное… Не выберетесь, фашисты, нет…»

Кирилл Левин