Текст книги "Совушка"

Автор книги: Клэр Ошецки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я начинаю составлять такой список:

чувствительна к звукам

гибкие крылья

лапки как весла

хищница

атакует глаза

раскидывает испражнения

легко может подавиться

Каждый день я добавляю новые пункты к этому списку. Каждый день я провожу с тобой один на один, купаю и кормлю, удовлетворяю твои потребности. К нам никто не приходит в гости. Все слишком опечалены нашим трагическим положением. Они вообще предпочли бы никогда не думать о судьбе детей-совят в мире.

Но нельзя сказать, что мы совсем уж одиноки, так ведь? Потому что разнообразная живность начала пробираться в дом и гнездиться по углам, не только мотыльки и пауки, но и те, кто покрупнее: птицы, крысы, малютки-панголины. Они наблюдают за нами и подбадривают нас, а еще поют на минорный лад. И стоит им услышать, что возвращается мой муж, они уползают и прячутся под карнизом.

Я уже прочитала все книги для молодых родителей, но мне они совершенно бесполезны. В них написано, что к четырем месяцам ты уже должна смеяться и гулить, но единственное, что ты пока умеешь, – это кричать и визжать. В них написано, что к шести месяцам ты должна медленно перемещаться по полу самым примитивным образом, то есть ползком, но ты скребешься и царапаешь плинтусы, как молодой енот. Ты перестала расти. Выпала из графика нормального распределения. Я не слишком беспокоюсь о твоих размерах, потому что читала, что многие хищные птицы не растут после восьми недель от рождения, так что, может быть, и ты успела полностью вырасти, окончательно стать собой и уже сейчас имеешь идеальные птичьи пропорции. Каждый вечер твой отец приходит с работы и ведет себя так, будто удивлен, что ты еще дома и еще не умерла. Он звонко целует меня в щеку, а иногда и гладит мою задницу, а потом уходит в свою комнатку над гаражом. Иногда мы все-таки ужинаем вместе, но это происходит все реже. Он теперь вообще нечасто заходит в дом, а когда делает это, то даже не здоровается с тобой. Ему по-прежнему нелегко смириться с твоими особыми привычками. Он пока не понял, стоит ли полюбить тебя или бросить псам.

Что касается меня, то я впала в тихую, полную любви инерцию ежедневной заботы о тебе. Каждое мое движение, связанное с купанием, одеванием, кормлением и прочим, ощущается как ежедневная жертвенная молитва, и она всегда остается неизменной. Я представляю, что состою в родственной связи с монахами из далеких монастырей, которые добровольно относят себя к Священному Ордену Флагеллантов [3]3
  [3] Флагеллантство – движение «бичующихся», возникшее у католиков в XIII веке.


[Закрыть]. На досуге я рассказываю тебе истории из своего детства, особенно о тех временах, когда я жила с Лесной Птицей Царицей. Я жила в одной комнатке с маленькой совой, которая, как я, сбежала от всего света и нашла пристанище в лесу. Та маленькая потерянная сова была моего возраста, она стала мне лучшей – и единственной – подругой, и вместе мы жили-поживали в маленьком лесном домике. В моем детском воображении жила мечта о том, что сова, с которой я делила комнату и все свои секреты, однажды станет моей любовью навсегда. Как само собой разумеющееся я принимала то, что, когда мы обе повзрослеем, она станет моей возлюбленной совой, моей нежной женщиной, что мы поженимся и создадим семью. Птица Лесная Царица ухаживала за нами. Она любила нас в равной степени. Она учила нас слушать шорох крыльев насекомых, тихое поскребывание муравьев-листорезов, голос дождя, эхо в ледниковых горах. Каждое утро нас будил безудержный гвалт дневных птиц. Каждый вечер мы засыпали под тихий храп, шебуршание и поскуливание ночных рептилий. Наша жизнь была простой и благостной. Мы убирались и подметали, мы ухаживали за нашим ручным бандикутом, искали себе пропитание и каждую ночь читали молитвы. Это было место, где меня любили, и я знала об этом, Шуэтта. Там я чувствовала себя дома.

Я отдала бы все что угодно, чтобы привести тебя туда, где ты могла бы испытать подобные чувства.

Но я забыла дорогу в тот край.

Наступает день первого в твоей жизни Ежегодного Летнего Барбекю, и я пребываю в нервном возбуждении.

– Чем это ты занимаешься? – спрашивает твой отец.

Что это за вопрос? Он прекрасно видит, чем я занимаюсь. Я пакую нашу дорожную сумку: подгузники, мыши-голыши, кастрюлька для мясного бульона фирмы «Ле Крёзе».

– Собираю малышку в дорогу, – говорю я. – До полудня нам нужно выехать из дома.

Взгляд твоего отца застывает и останавливается на мне. Он смотрит на меня так долго, что мне хочется забраться в кухонный шкаф и закрыть за собой дверцу.

– Ты же знаешь, мы не можем взять ее с собой, так ведь, милая? – говорит он. – Она еще такая маленькая, она вся травмированная. Кто знает, с какими бактериями и вирусами она там столкнется? Нет, она слишком уязвимая. Она слабая. Наша обязанность – оберегать ее.

Он качает головой и улыбается. Улыбается так нежно. Говорит, что любит меня очень сильно. Вот-вот заплачет. В твоем направлении он не смотрит.

Муж целует меня в макушку.

А потом уезжает без нас.

Просто оставляет меня.

Я проведу весь день наедине с тобой. Как и любой другой день.

Сначала меня это совсем не печалит. Я почти начинаю думать, что сама захотела остаться с тобой дома. Разве это была не моя идея остаться с тобой, совенок? Разве не я доказывала твоему отцу, что так будет лучше? У меня в голове звучит собственный голос, который убеждает твоего отца оставить нас дома. Но подожди-ка. Я же такого не говорила. Это слова твоего отца. Он залил мне в уши столько своих мнений, что теперь у меня в голове звучат его мысли, словно мои собственные. А правда в том, что я в этом году хотела поехать на Ежегодное Летнее Барбекю. Столько месяцев подряд я только и делала, что каждый день соскребала со стен твои испражнения и отмывала кровь со своей одежды. Мне хотелось бы сменить картинку. Ты смотришь на меня из кроватки. Такое ощущение, что у тебя есть свое мнение по этому вопросу. Но я каким-то образом, пусть и ненамеренно, умудрилась выстроить у себя в голове фантазию о том, как пройдет этот день, мой совенок. В этой фантазии все твои тетушки и дядюшки спорят о том, кому доверят первым тебя подержать, а потом скормить тебе мышку-голышку. Они в восторге от того, как ты скребешь по полу, передвигаясь из одного угла комнаты в другой, как ты развита не по годам. Они не могут прийти к единому мнению о том, на кого ты больше похожа: на маму или на папу. Они не отходят от тебя ни на шаг. А еще в моей фантазии я привезла с собой виолончель. Когда вокруг столько людей, мечтающих присмотреть за тобой, у меня появляется время немного поиграть. Твой дедушка на время выныривает из своей семантической деменции, и просит меня сыграть Ol’ Man River, и начинает подпевать, вспоминая все слова. Твоя бабушка извиняется за то, как вела себя в больнице тогда, в день твоего рождения, еще немного – и ее начинают душить слезы от того, какой неожиданно симпатичной ты растешь.

Это мог бы быть идеальный денек.

Ты издаешь визг в своей кроватке.

Если я сейчас же не возьму тебя на руки, ты начнешь орать, верещать и биться головой о плети решетки.

Я смотрю на тебя. Я так устала.

Возможно, я немного тебя презираю.

Стоит мысли о возможном презрении к тебе закрасться мне в душу, как она начинает действовать как быстрый яд. Меня от тебя воротит. Я сейчас сойду с дистанции. Ты вопишь от голода, тебе нужен новый подгузник, нужно пощипать мясо у меня из груди, и, разумеется, все это происходит у нас каждый божий день, ведь ты постоянно верещишь от голода, тебе постоянно нужен новый подгузник и нужно пощипать мясо у меня из груди. Только на этот раз, совенок, вместо того чтобы делать то, что от меня требуется, я оставляю тебя одну в детской. Закрываю за собой дверь. Даю тебе проплакаться. Я иду по коридору к комнате, которая когда-то была моей студией. Я вся дрожу. Много месяцев я не открывала эту дверь. Меня не было тут так давно, что стены студии увивают спутанные ползучие лозы. Я вижу крошечные личики, выглядывающие из листвы. Пол покрыт мягким влажным мхом. Когда я вынимаю виолончель из футляра, она пахнет лесным болотом. Из инструмента доносится тихое шуршание, я заглядываю внутрь и вижу семью тупай, которые свили в корпусе гнездо. Я их не трогаю. Нет времени на оттачивание музыки до совершенства. Я зажимаю виолончель между ног, достаю смычок и начинаю играть эфемерные хаотичные порывы «Семи бабочек» Кайи Саариахо. Вскоре воздух наполняется биением крыльев бабочек. Пока я играю, они порхают, перелетают с места на место и высовывают свои длинные язычки. Они ловят ноты, пьют их, как нектар из пестиков. Как я устала быть твоей мамой! Как я злюсь на мужа, который оставил меня дома, и на весь мир, забывший обо мне! Как я жалею, что ты вообще родилась на свет! Я улечу в Берлин, быстро-быстро, муж еще не успеет вернуться. Возьму с собой виолончель. И оставлю тебя дома. Отец сможет о тебе позаботиться. Пусть на своей шкуре почувствует, каково это. Я буду играть на виолончели в переходах, начну курить и буду думать о тебе все меньше и меньше, а потом и вовсе освобожусь. Но ты сильна, моя малышка. Ты тянешь меня назад. Ты ведь так просто меня не отпустишь, верно? Твои крики из спальни пробиваются сквозь стены и накрывают меня с головой, твои лязги и визги прерывают порывы моего сердца, царапают кожу, дергают за волосы. Меня выбивают из колеи твои бешеные выпады. Я забываю, кто я и что я исполняю. Я забываю, почему у меня между ног оказалась эта виолончель. Пальцы сводит внезапной судорогой, от неожиданности я бросаю смычок, и неведомая сила вышвыривает меня из студии.

В стенах от ужаса в голос вопят крысы и полевки.

– Ладно, хорошо! – ору я.

В одно мгновение становится тихо.

Я сдаюсь.

Иду обратно по длинному коридору.

Открываю дверь в детскую.

Мы смотрим друг на друга как естественные враги. Ты перестала кричать. Из кроватки доносится жутковатое квохтание, словно магическое предупреждение. Сначала от этого звука у меня зудит все тело, но через несколько секунд что-то меняется во мне, как-то по-новому настраивается слух. Вместо жутковатого квохтания и магических предупреждений я слышу трепетное изысканное глиссандо. Это почти напоминает пение. Параллельно с пением ты стучишь яйцевым зубом по решетке своей кроватки, какая приятная перкуссия, можно даже сказать – мелодичная. Она наводит меня на мысль о маримбе. Или о балафоне.

Это что, музыка?

Неужели мы с тобой нашли понятный нам обеим язык?

Пора бы и помириться.

Я протягиваю к тебе руку. В ответ ты жестоко кусаешь нежную кожу моей ладони между большим и указательным пальцами. Меня переполняет надежда, совенок. Виолончель, насколько я могу понять, не твой инструмент, ведь у тебя полые кости. Отсутствие губ не позволит тебе играть на рожке или на деревянных духовых инструментах.

Но что, если тебе подойдет маленькая маримба?

Или, например, маленький балафон.

Чтобы загладить свою вину за постыдную утреннюю халатность, я убиваю крупную крысу, которую поймала накануне в гуманную мышеловку, и скармливаю ее тебе. Ты уписываешь крысу за обе щеки. Я пообещала больше никогда не давать тебе проплакаться. Ты почти меня простила. Мы собираемся провести день в компании друг друга, как делаем это обычно, обмениваясь милыми и забавными знаками внимания, но вдруг слышим стук в дверь. Я выглядываю из-за занавески – и что бы вы думали? На крыльце стоит женщина, которую в нашей семье все знают как тайную абортницу.

Из всех женщин в семье моего мужа к тайной абортнице я испытываю наиболее теплые чувства. Она, как и я, ощутила на себе холодное осуждение семьи. Нас обеих все воспринимают как временных членов. И вот она стоит у меня на пороге. Приехала одна, по собственной воле. Она неуверенно жмется в сторонке, утирая крупные слезы. Кажется, она сейчас ринется прочь, даже не поздоровавшись.

Я распахиваю дверь прежде, чем она успевает сбежать. Она обнимает меня, заливает слезами, укутывает в свои ласковые материнские печали.

– О, Тайни, Тайни, мне так жаль, – говорит она. – Я искала тебя глазами на барбекю. Хотела посмотреть на малышку. Твой муж мне все рассказал. До сегодняшнего дня я не верила слухам. Бедняжка. Я сразу к тебе поехала.

Плач усиливается.

– Ох, заходи, – говорю я.

После такой встречи, после всех этих слез и женских прикосновений, мне кажется невежливым думать об этой женщине как о тайной абортнице. Интересно, наступит ли когда-нибудь момент, когда я смогу назвать ее своей тайной подругой? Мои легкие наполнены ярко-желтым счастьем. Она пришла так вовремя для нас обеих, совенок. Ты вся сияешь от радости после особого обеда, шуршишь по полу и передвигаешься с неожиданной скоростью, тихонько бормочешь себе под нос отдельные слоги, быстро подкрадываясь к ступням нашей гостьи.

– Это твой ребенок? – спрашивает она.

Не голос, а хриплый шепот. Я знаю, это риторический вопрос. Уверена, что тайная абортница не ожидает от меня ответа, на самом ли деле ползущий к ней ребенок является моим. Уверена, она не ожидает от меня обстоятельного ответа, мол, да, это твоя новорожденная племянница, а ты думала, это что, пылесос, что ли? Или что-то в этом духе. Она знает, кто ты. Ее рука лежит на дверной ручке. Я чувствую в себе порыв осудить ее, потому что она сейчас оценивающе смотрит на тебя. И слезы у нее вмиг высохли. Наверное, стоит и жалеет, что не надела сегодня защитные ботинки с металлическим носком. Но потом у меня возникает другая мысль: кто я такая, чтобы испытывать недобрые чувства к тайной абортнице, когда я сама, твоя собственная мама, ощутила оторопь, увидев тебя в первый раз? Сердце сейчас разобьется. Я вспоминаю время (всего несколько мгновений назад), когда затаила надежду, что мы с тайной абортницей станем настоящими подругами. Теперь она готова пулей вылететь из моего дома, не в силах снести еще одного взгляда на мое дитя.

Я так одинока, мой совенок. Я так слаба.

В ту же секунду я забываю свое обещание никогда не давать тебе проплакаться.

– Как жаль, – произношу я. – Ты зашла ровно тогда, когда настало время Шуэттиного послеобеденного сна.

Я сгребаю тебя в охапку и утыкаю твое личико в ямку на шее, чтобы нашей гостье больше не пришлось думать об отсутствии у тебя нормального носа. Унося тебя по коридору, я мысленно говорю тебе: «Прости-прости-прости». Я укладываю тебя в кроватку, прикрываю за собой дверь в детскую и бегу со всех ног в гостиную. Сейчас вовсе не время твоего сна. Ты уже плачешь, а вскоре начнешь визжать, вопить и требовать внимания или захочешь есть, или поймешь, наконец, как открывается дверь в детской, и поползешь, скребясь и клацая когтями, по коридору, прямо к ногам тайной абортницы, на этот раз с намерением отомстить.

Но есть вероятность, что, пока это не произошло, я смогу провести несколько минут с кем-то, кроме тебя.

Нескольких минут может быть достаточно, чтобы спасти меня.

Когда я возвращаюсь в гостиную, тайная абортница по-прежнему стоит у входной двери, там, где я ее оставила, и дверь за ее спиной слегка приоткрыта. Готовится сбежать.

– Не присядешь? – спрашиваю я.

Она не успевает придумать отговорку. Из чувства вежливости делает шаг вперед. И вот мы уже сидим вдвоем на нашем диванчике. Она пришла с подарком. У нее на коленях большая коробка, завернутая в симпатичную упаковочную бумагу, как на бебишауэр. Твои совиные бормотания уже просачиваются сквозь стены. Твои призывы набирают громкость и высоту до тех пор, пока нам с гостьей не начинает казаться, что по дому гуляет пронзительный ветер, от которого трясутся и гремят стекла. Гостья рассеянно смотрит вокруг. Я хочу посочувствовать, что она не смогла рассказать мужу про свой тайный аборт. Я так сильно хочу, чтобы она стала моей тайной подругой. Хочу открыто признаться, что у меня тоже есть секреты от мужа. Возможно, дойдет даже до рассказа про мою сову-любовницу. Я хочу верить, что после слез и признаний мы с ней заключим друг друга в теплые, откровенные объятия, найдем друг в друге силу, как бывает у тайных друзей, а потом, вероятно, с энтузиазмом обсудим погоду, будем хохотать и красить друг другу ногти на ногах.

– Я приду в другой раз, – говорит она. – Когда у тебя будет не так много дел.

Она растерянно смотрит на коробку у себя на коленях.

– Ты только пришла, – говорю я. – Пожалуйста, побудь еще.

– У меня тут пижамы для твоей малышки, – говорит она. – В этой коробке.

Она постукивает по картонной поверхности.

– Пижамки, – говорит она. – Такие, с симпатичными носочками. Видела такие? Со змеечкой впереди. Но они совсем не подойдут Шарлотте, так ведь? Нет. Скорее всего, не подойдут.

– Это так мило с твоей стороны, – говорю я. – Какой славный подарок. Спасибо.

Она сидит рядом как окаменелый папоротник: изящная, но как будто бы мертвая. Она думает о твоих лапках-царапках. Думает о твоих клиновидных ручках. Думает о твоих длинных пальчиках-палочках. Она думает о том, что все это вместе никогда не упакуется в принесенные ей пижамы.

– Нужно было купить одеяльце, – говорит она. – Или, может быть, такую вот штуковину, которую вешают над кроваткой, и она крутится.

Она снова начинает плакать. Эти слезы нельзя назвать слезами счастья, слезами сестринской солидарности или даже слезами горя. Это слезы горечи. Слезы прощания. Слезы доброй женщины, которая только что достигла абсолютных пределов своей доброты и впечаталась в наглухо закрытую дверь.

– Не знаю, что сказать, – говорит она и снова плачет.

Мне хочется обнять ее.

Но потом я вспоминаю о своих пикантных выделениях и решаю, что лучше не надо.

Тайная абортница пробыла в гостях ровно столько времени, сколько понадобилось тебе на размазывание своих испражнений по стенам детской. Не могу сказать, что виню тебя. Твоя мама совсем не заслуживает доверия. Запах чистящего средства «Пайн-Сол» действует на тебя успокаивающе, и именно им я отмываю стены. Пока я занята уборкой, ты снова начинаешь производить свои зловещие заклинательные квохтания, как с утра. Эта песня звучит смачно, сварливо, но назвать неприятной ее нельзя. Кажется, я тебя недооценивала. Возможно, это идиотская надежда, но, как только твой отец вернется домой с Ежегодного Летнего Барбекю, я расскажу ему, что ты поёшь и что изобрела талантливый способ аккомпанировать себе, постукивая яйцевым зубом по решеткам кроватки, а потом спрошу, как ему идея купить тебе маленькую маримбу или, скажем, мини-балафон.

– Идея экстравагантная, – говорит он. – А как она будет играть на маримбе? Она же не сможет удержать палочки. У нее нет больших пальцев. Она отстает по всем параметрам развития.

Он прав. Он мыслит логически.

– Наверное, ты прав, – говорю я.

Иногда, когда я сдаюсь, твоего отца становится проще уговорить. В его представления о том, что значит быть хорошим мужем, входит время от времени мне потакать, особенно когда ему кажется, что я застряла в тисках безобидной женской блажи. Мне на руку еще и то, что сегодня он чувствует кроткую вину за то, как оставил меня одну на целый день. Ему кажется, что он у меня в долгу. Я вижу, как все эти размышления мягкими облаками плывут у него по лбу. Жду, пока они достигнут нужного места назначения. Муж решает, что нет ничего плохого в том, чтобы выбрать тебе маленькую маримбу в онлайн-каталоге. Мы заказываем экспресс-доставку, после чего твой папа целует меня на ночь и уходит в свою комнатку над гаражом. Через несколько минут он гасит свет. Утомительно, наверное, целый день предпринимать мужские усилия. Ты тоже утомлена, Шуэтта. Для тебя это был по-особому насыщенный день. Ты уже спишь в своей кроватке.

Какое-то время я не иду в постель, сижу одна в кухне, пью чай из стеблей и наблюдаю за тем, как пауки плетут паутину. В такие моменты во мне оживают старые голоса, я начинаю тосковать по жизни в мареве, которая была полна музыки, славных песен, которым подпевали деревья и свет. Когда дул ветер, стволы деревьев ударялись друг об друга, и рождалось нечто вроде глубинного боя гигантских лесных курантов. В те дни я умела летать. Я слышала сердцебиение земли. Иногда звуки пульсировали в воздухе, как кровь в венах. Иногда звуки пульсировали во мне самой, и тогда мое тело само себя убаюкивало колыбельной и внушало мне нежные сны. Птица Лесная Царица учила меня играть песенки на тетиве от лука, на струнах из кетгута. Я умела щипать, щелкать, щебетать. Я умела производить на свет цвет.

Когда доставщик приносит к двери маленькую маримбу, я прошу перенести ее в мою студию. Тебя распирает от любопытства. Меня переполняет надежда. Я беру тебя на руки и подношу к длинным клавишам палисандрового дерева. Как и предсказывал твой отец, палочки ты отвергаешь. Я не знаю, чего ждать. Я-то думала, ты будешь играть длинными пальчиками-палочками или лапками-царапками. Но вместо этого ты, побегав туда-обратно по клавишам, начинаешь выстукивать мелодию яйцевым зубиком. Лязг и дребезг твоей музыки – чистая какофония в новаторском духе. Зубик выстукивает приятное стаккато. Ты сопровождаешь игру на маримбе гипнотическим атональным гудением. Я пребываю в восторженном настроении, пока ты не начинаешь клевать деревянные пластины так сильно, что они расщепляются, а потом и вовсе отваливаются. Это происходит в считаные секунды. Поздно, тебя уже не остановить. Я бессильна. Пытаюсь сохранять оптимизм. Звуковое оформление твоего деструктивного перформанса потрясает холодным нигилизмом. Вся эта картина наводит меня на мысль об экзистенциальных работах Теодора Либера, особенно его знаменитое Rendez-vous 1963, оживленную композицию, которая приглашает исполнителя при помощи пилы уничтожить инструмент прямо на сцене. Кажется, моему эксперименту конец. Но ты, мой совенок, продолжаешь играть. Ты хихикаешь, ты в диком восторге. Сломанные пластины теперь производят звуки других тональностей. Это новые ноты. Твои собственные ноты. Я пытаюсь найти им место в западном диатоническом звукоряде, но они туда не встраиваются. Они проваливаются в промежутки. Я не уверена, что мне все это нравится, но слушаю со всей внимательностью, потому что хочу верить в тебя. Проходит совсем немного времени, и я падаю в водоворот порождаемых тобой звуков.

Моя жизнь превращается в цепочку крошечных жемчужинок-воспоминаний, нанизанных на прозрачную нить. Обычно ты спишь до полудня. Когда ты просыпаешься, я меняю тебе подгузник и кормлю рублеными голышами, смешанными с сырым яйцом. После завтрака ты как по часам отрыгиваешь аккуратную погадку. После обеда мы вдвоем садимся музицировать. Я решила называть звуки, которые мы производим, музыкой. Я играю на виолончели, ты бегаешь вдоль маримбы и клюешь то, что осталось от клавиш. Я не могу быть уверена в том, нарочно ли ты извлекаешь именно такие звуки, или же они являются результатом импровизации, своеобразный реди-мейд. В любом случае мне стало проще проживать дни. Правда, если я пытаюсь играть собственную музыку, ту, которую хочу исполнить вне зависимости от твоих пожеланий, ты набрасываешься на меня, клюешь пальцы, жестоко атакуешь гриф. Сюиты Баха для виолончели соло выводят тебя из себя настолько, что ты готова биться до крови. Романтики тебе нравятся куда больше. Время от времени мне удается тайком ввернуть пару-тройку тактов Брамса, но это рискованный шаг. Гриф виолончели почти насквозь проломлен в нескольких местах твоим полным неодобрения клювом. Я поняла, что лучше всего следовать за твоими желаниями и подстраиваться под твой строй. Конечно, иногда случаются недопонимания. Виолончель – инструмент млекопитающих, в твоих же нотах слышатся пронзительные птичьи крики. Но обычно нам с тобой удается звучать в унисон по меньшей мере по несколько минут в день. Мне приятно думать, что ты унаследовала часть своей музыкальности от меня. Мелодии не повторяются, ты каждый раз сочиняешь что-то новое.

– Прекратите немедленно этот бардак! – кричит твой отец, если слышит наши занятия. – У нее же полые кости! Она себе что-нибудь сломает!

Я не обращаю никакого внимания на его невежественные восклицания.

Когда настает день Застолья по случаю Дня благодарения, у меня уже все аргументы наготове. Я говорю твоему отцу, что ты достойна быть членом семьи не меньше, чем любой из твоих двоюродных псов.

– До дома твоих родителей всего восемнадцать километров, – напоминаю я. – Если Шуэтта будет плохо себя вести, ты просто отвезешь нас домой, а потом вернешься к семье без нас. Мы должны хотя бы попробовать, ради Шуэтты.

Твой отец ничего не отвечает. Возможно, он думает, что сама идея демонстрации тебя его семье настолько абсурдна, что ее не стоит даже обсуждать. Он практически не ищет отговорок, просто садится в машину и уезжает без нас.

Я чувствую себя женой Синей Бороды, пташкой, оставленной дома с косточкой в руке вместо ключа.

Но день погожий и ясный, мы с тобой проводим время вместе, наслаждаемся солнечными ваннами на нашем маленьком заднем дворе, окруженном полутораметровым забором. Ты копаешь ямки в земле, а я пью клубничный дайкири, наливая его из праздничного графина. Я забываюсь и клюю носом в ноябрьском тепле Калифорнийской долины. Мне в голову приходят ленивые мысли о том, придет ли ко мне еще раз тайная абортница. Может быть, она ускользнет сегодня с Застолья по случаю Дня благодарения и заглянет ко мне, как произошло в день Ежегодного Летнего Барбекю? Я задумываюсь (и не без горечи), привезет ли она когда-нибудь обещанное одеяльце. Но винить ее в том, что она держится отсюда подальше, я точно не буду. Наверное, она очень разочарована в себе после того, как попыталась стать мне подругой и не смогла. Люди всегда говорят себе: «О, мне нужно больше общаться с этой бедной женщиной, застрявшей дома с этим бедным-бедным ребенком, надо не забыть однажды к ней заехать». Но дни и недели проходят длинной чередой, и даже самые добрые люди позволяют себе забыть о своих добрых намерениях, потому что жизнь вокруг становится гораздо проще, когда перестаешь зацикливаться на своих добрых намерениях.

А потом я думаю, ну что ж, если тайная абортница не приезжает, почему бы мне самой не посадить тебя в свою маленькую машинку и не отвезти на Застолье по случаю Дня благодарения? От этой мысли меня разбирает смех, как представлю, какую суматоху мы с тобой поднимем, явившись без приглашения. Однако я так не сделаю. Семья мужа все равно получит свое извращенное удовлетворение. Они насладятся тем чувством превосходства, которое испытают рядом с тобой, поняв, как им повезло иметь детей-псов, а не совят наподобие тебя.

Так что, совенок, когда ты снова меня удивляешь, мы с тобой по-прежнему только вдвоем.

Сначала мой дремлющий взгляд привлекает резкое движение твоей головы. Меня все еще немного тревожит твое умение поворачивать голову на триста шестьдесят градусов, как у всех сов, именно поэтому я обращаю внимание на это движение.

Я вижу, как ты неотрывно наблюдаешь за чем-то в дальнем углу двора.

Я перевожу туда взгляд.

Возле забора я замечаю маленькие пыльные взрывы, поднимающиеся из норы.

Вижу, но не понимаю, что происходит.

Я глазом не успеваю моргнуть, как ты на одном дыхании преодолеваешь двор – о, деточка моя, ты почти летишь, почти отрываешься от земли, – и вот у тебя в клюве уже болтается какое-то мертвое животное.

Выходит, что впервые я становлюсь свидетелем твоей успешной охоты поздней осенью, но погода стоит теплая. Я одела тебя в легкое розовое хлопковое платьишко без рукавов и обула в маленькие розовые сандалики. Капли крови разлетаются из клюва и забрызгивают сандалии и платье. Твои глаза мерцают в свете солнца.

Я выхожу из ступора и подскакиваю, готовая бежать к тебе, чтобы срочно отнять этот несуразный комок шерсти и крови, ух, я тебя сейчас накажу, ух, налуплю – пам, пам, пам, – чтобы ты второй раз подумала, прежде чем сотворить такую несуразную жестокость…

Но что я вижу! Ты бежишь ко мне, совенок. Бежишь к мамочке показать свою добычу. Ты хочешь, чтобы я гордилась тобой. Разве может мама не испытывать гордость за ребенка, который хочет ей что-то показать? Как блестят твои глазки! Как ты счастлива! И тогда я оставляю при себе свою первоначальную реакцию. Я спонтанно решаю позволить тебе играть с той дрянью, что ты держишь в клюве, а не отнять ее. В конце концов, дело сделано. Существо у тебя в клюве выглядит относительно мертвым, а его шерсть даже после смерти кажется чистой и опрятной. Это не грязная крыса, зараженная глистами, как я боялась. Скорее всего, при жизни это была песчанка или хомячок, сбежавший из клетки. Какой-то домашний зверек. Ты начинаешь есть, а я испытываю гордость за тебя.

Я слышу жалобный детский голосок из-за забора: «Орешек? Орешек? Мам, я не могу найти Орешка!»

Я в ужасе. Что, если сейчас соседская мама пойдет по следу, ведущему через двор к нашему забору, и увидит у тебя во рту мертвого Орешка…

Но что я вижу! Ты мигом проглотила все улики – хрум, хрум, хрум, – какая умница! Теперь та другая мама ничего не увидит, и я испытываю незнакомую смесь облегчения, стыда, гордости, бурного веселья и ужаса.

Я слышу, как соседская мама говорит: «Не волнуйся, Генри: наверное, Орешек снова прячется за плитой. Пойдем домой. Пора кушать индейку».

Ты забираешься ко мне на колени и впервые за несколько недель просишь грудь. И мне кажется, что сюрпризы этого дня уже исчерпаны, Шуэтта, но, пососав молоко всего несколько минут, ты больно кусаешь меня за сосок, пуская кровь, а потом летишь в дальний угол двора, где начинаешь купаться в пыли. Так ты обычно успокаиваешь себя, когда в твоей жизни происходит что-то новое и неожиданное. Что тебя так обеспокоило? Ты что, чувствуешь укол совести из-за того, что убила Орешка? Что это я слышала, уж не звонок ли в дверь? Может быть, это соседская мама пришла к нам домой с обвинениями в том, что мы украли питомца ее сына и съели его? Поэтому ты так разволновалась?

Я сижу и не шевелюсь. Не хочу столкнуться с материнским гневом, не хочу покупать ее сыну нового питомца.

Через час я пожалею об этом решении. На входной двери я обнаруживаю приклеенную скотчем записку.

Записку от тайной абортницы.

Я чувствую, как во мне разрастается бездна изумления. Подумать только, она все же пришла навестить нас.

Я открываю записку.

Вот небольшой подарок для твоей дочки.

Кстати, ты потрясающая мама. Я тобой восхищаюсь.

Увидимся,

Т. А.

На коврике у входа коробка, упакованная в бумагу праздничных оттенков и перевязанная ярко-розовой лентой. Я заношу коробку в дом и открываю ее, пока ты играешь с ленточкой.

Она выбрала для тебя три подарка, как три дара волхвов.

Обещанное одеяльце. Мобиль в кроватку с фигурками «Трех Слепых Мышат» [4]4
  [4] Three Blind Mice – известный английский детский стишок и одноименная песня. Музыка и слова народные.


[Закрыть]. Тактильную книжку-игрушку «Милый медвежонок», которую ты мгновенно выхватываешь у меня из рук и начинаешь рвать на лоскуты.