Текст книги "Кровавая любовь. История девушки, убившей семью ради мужчины вдвое старше нее"

Автор книги: Кларк Говард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

23
Май 1976 года

Спустя десять дней после обнаружения тел единственная оставшаяся в живых из семьи Коломбо, дочь Патрисия, была заперта в тюрьме округа Кук по официальному обвинению в убийстве и пособничестве убийству. Расследование вел старший следователь Рэй Роуз.

Роуз не сомневался, что Патрисия присутствовала при убийстве родителей и брата. Эту убежденность подкреплял странный визит, позже оспариваемый и оставленный на усмотрение присяжных, двух полицейских, Джина Гаргано и Джона Ландерса, к Патрисии в женское отделение тюрьмы. В официальном протоколе, подписанном Гаргано и Ландерсом, и в их свидетельских показаниях в суде над Патрисией они заявляли, что она отправила сообщение с просьбой поговорить с ними, и однажды вечером они встретились с ней в комнате для свиданий тюрьмы. Они снова сообщили ей о ее конституционном праве на присутствие адвоката, Патрисия ответила, что она знает свои права, ей плевать на адвокатов, и если она хочет поговорить, она будет говорить.

Затем Патрисия Коломбо якобы рассказала полицейским о своем «видении», в котором отец лежал на полу в гостиной родительского дома. Он был в темных штанах и лежал на спине. Она также видела мать, лежащую на полу в коридоре в ночном белье. И она видела брата, лежащего на полу в своей спальне. Она вспомнила, что в прихожей был включен свет, и она видела окровавленные ножницы.

На вопрос, видела ли она в доме с телами себя, она ответила, что видела. На вопрос, видела ли она себя причастной к убийству матери, отца или брата, она растерялась и сказала: «Возможно, но я не уверена, я ни в чем не могу быть уверена».

Гаргано спросил, может ли она что-то еще рассказать им о «видении», и она начала говорить несвязно, делая следующие заявления, которые, по утверждению полицейских, они цитируют в своем протоколе дословно:

Она увидела отца, который сказал, «что Иисус простит ее»…

И: «Боюсь, что я там была. Я вижу себя там. Я вижу их всех одновременно в моем сознании».

Относительно мотива: «[Я] чувствовала страх и ненависть – страх, что ненависть родителей причинит вред мне и Фрэнку [Делуке]».

Относительно места преступления она колебалась: «Я чувствую, что была там одна»… или «я была там с кем-то еще, кто это совершил».

Относительно ночи убийств: «Я вижу, как Майкл открывает мне двери. По-моему, он был не в пижаме, я не помню. Я слышала, как отец велел Майклу подняться в спальню».

Позже: «Я вижу там мать, лежащую на животе. Я вижу мать в халате».

И, очевидно, позже той ночью: «Я помню, что Фрэнк [Делука] проснулся, когда я ложилась спать. Я напугала его, и он проснулся. Я была голая. Я не помню, была я на улице или нет. Двери [квартиры] были заперты».

И: «Больше всего я ненавидела мать».

О тюрьме округа Кук: «Я терпеть не могу это место – я не могу его выносить. Я попытаюсь покончить жизнь самоубийством».

И последнее «видение»: «Я вижу, что со мной был еще кто-то. Если бы со мной был Фрэнк, вы бы предложили ему неприкосновенность?»

Незадолго до визита Гаргано и Ландерса неведомый им доктор Пол Чериан, тюремный психиатр, опросил Патрисию на сеансе, продлившемся минут сорок. Он обнаружил, что она пребывает в растерянном, подавленном состоянии и склонна к самоубийству.

– У нее было чувство никчемности, беспомощности, безнадежности, общее чувство вины, психомоторная заторможенность, [и она страдала] бессонницей и потерей аппетита, – сообщил он.

По словам Чериана, присутствовали явные симптомы психического заболевания.

Именно в таком состоянии Патрисия якобы рассказала Гаргано и Ландерсу о своем «видении».

После визита Гаргано и Ландерса Патрисию поместили в тюремную больницу.

Другой член команды Рэя Роуза, следователь Расс Маринек, обнаружил интересную информацию, касающуюся страха Патрисии Коломбо перед отцом. Тринадцатилетний мальчик по имени Джефф Йоргенсон, который жил в квартире 909, по соседству с квартирой Патрисии и Делуки, подружился с Патрисией и часто к ней заходил, когда она была дома одна, иногда он даже ходил с ней по магазинам, а однажды пошел с ней в дом Коломбо и встретил Майкла.

Незадолго до Рождества, за четыре-пять месяцев до убийства, юный Джефф был у Патрисии, когда ей позвонили. Джефф вспомнил, как Патрисия обращалась к звонившему «папа». Во время разговора Патрисия жестом предложила Джеффу встать поближе к трубке, чтобы он мог слышать, как звонящий говорит: «Я достану Фрэнка».

Предполагалось, что Патрисия пыталась получить свидетеля продолжающихся после нападения на Делуку на парковке угроз отца.

Эта информация зафиксирована в подписанном следователем Маринеком протоколе. Ни протокол, ни информация на последующем судебном процессе не разглашались.

Узнав от Лэнни Митчелла о том, что Роман Собчински обсуждал с Фрэнком Делукой по телефону планы убийства Фрэнка и Мэри Коломбо и что Делука считал Романа «крестным отцом» Патрисии, следователи связались с ее настоящим крестным отцом из прошлого, Филом Капоне, «дядей Филли», и допросили его. Капоне отрицал, что знал об убийствах что-то, кроме того, что было обнародовано, и заявил, что не видел Патрисию Коломбо и не разговаривал с ней более двух лет. Он согласился пройти проверку на детекторе лжи.

Проверку Фила Капоне на полиграфе проводил Мэйвуд Джон Ленихан в участке департамента шерифа. Капоне задали множество конкретных вопросов относительно его возможной осведомленности об убийствах Коломбо и о том, давал ли он когда-нибудь Патрисии Коломбо «оружие» (пистолет).

Капоне откровенно ответил на все вопросы. По окончании проверки полиграфолог Ленихан пришел к выводу, что Капоне говорил правду.

После проверки с Капоне поговорил сержант Рон Иден из полицейского управления Элк-Гроув-Виллидж, присутствовавший на процедуре. Капоне сообщил Идену, что сразу после того, как узнал об убийствах, он заподозрил возможную причастность Патрисии. Причина, по его словам, заключалась в том, что он знал о серьезных трениях между Патрисией и ее семьей.

Иден оставил комментарии в своем протоколе проверки на полиграфе и подписал его.

Одиннадцать дней спустя после обнаружения тел с Рэем Роузом связался человек по имени Эдвард Бернетт, водитель грузовика в соседнем пригороде Аддисон. У Бернетта была 23-канальная рация «Джонсон» гражданского диапазона, которую он неделей ранее купил на Максвелл-стрит, на большой открытой пешеходной площадке типа блошиного рынка в чикагском нижнем Вест-Сайде. После покупки Бернетт заметил выгравированную снизу фамилию «Коломбо» и ряд цифр. Роуз попросил Бернетта принести рацию.

Когда Рэй Роуз увидел рацию, он ощутил прилив адреналина. Снизу были выгравированы числа: «350–26–6560» – номер социального страхования Фрэнка Коломбо.

Роуз подробно расспросил Бернетта о покупке рации, но Бернетт мог сказать ему только, что рацию за пятьдесят долларов продал ему черный мужчина. По описанию у этого человека не было особых примет. Рацию сохранили в качестве доказательства.

Теперь у Роуза была еще одна проблема, которую нужно решить.

Несмотря на постоянный поток разнообразных потенциальных доказательств по делу, сам Роуз теперь сосредоточился на втором человеке, которого он считал причастным к убийствам Коломбо, – любовнике Патти, Фрэнке Делуке.

Против тридцативосьмилетнего фармацевта веских доказательств у Роуза не было. Имелся только размазанный отпечаток ладони, найденный на брошенном «Тандерберде» Фрэнка Коломбо, который мог – мог – оставить Делука. Однако для ареста этого было недостаточно.

Роуз продолжал искать.

Семейные автомобили Коломбо, не представлявшие проблемы, когда в убийствах подозревали некую «банду» грабителей домов, организованную преступную группу, теперь всплывали как определенная проблема.

«Тандерберд» Фрэнка Коломбо, найденный разграбленным, разгромленным и брошенным в чикагском гетто, и «Олдсмобиль» Мэри, два дня спустя обнаруженный на парковке многоквартирного дома в соседнем пригороде, по-видимому, были угнаны убийцами, как считала полиция, с целью создать впечатление, что семьи нет дома, и тем самым замедлить обнаружение тел. Когда замешана банда, легко понять, как можно угнать машины, но поскольку в преступлении обвинили только одного человека – Патрисию, – это было необъяснимо, если только ей не помогали.

И, разумеется, очевидным кандидатом был Фрэнк Делука. Однако Рэй Роуз, у которого еще не было достаточно оснований для его ареста за убийства, не мог и обвинить его в угоне с места убийства. Но на то, чтобы доставить машины в те два места, где их обнаружили, требовалось провести за рулем от сорока пяти до шестидесяти минут. Роузу было трудно поверить, что тот, кто убил семью, мог так долго разъезжать по городу и пригородам, оставаясь незамеченным. Произвести выстрелы шестью пулями в трех человек, пробить черепа, перерезать глотки, изрезать тело молодого Майкла так, что кровь пропитала ковер, измазать ею стены и залить потолок – убийцы явно были все в крови. Роуз не мог постигнуть, что их никто не видел.

Эта проблема так никогда и не была сколько-нибудь удовлетворительно решена.

Даже когда сама Патрисия Коломбо наконец рассказала то, что помнила о той ужасной ночи, смогла объяснить передвижение только одной машины.

24
Октябрь 1990 года

Патрисия была ошеломлена.

Она сидела на краешке стула в офисе администрации, не веря новости.

Сестра Берк умерла.

В четверг во второй половине дня она не пришла на их обычную встречу, Патрисия не знала почему. Сестру Берк госпитализировали в больницу Чикагского университета, и в тот день, когда она должна была приехать в Дуайт поговорить с Патрисией, ее не стало.

– Сказали, от чего она умерла? – спросила Патрисия передавшую сообщение секретаршу. Секретарша покачала головой.

– Сказали только, что это связано с ее возрастом. Ей было семьдесят семь.

Удивившись во второй раз, Патрисия медленно покачала головой.

– Я понятия не имела, что она такая старая. Она была так… полна жизни, полна энергии…

– Соболезную, Триш, – сказала секретарша.

В оцепенении Патрисия вышла из здания администрации. Воздух в начале октября был прохладным, и, идя по территории тюрьмы, она натянула на голову капюшон толстовки. По всему участку трава бурела, с деревьев падали желтые листья, горшечные цветы увядали. С приближением зимы умирало все. На глазах Патрисии выступили слезы, она опустила голову, чтобы никто из проходивших мимо их случайно не заметил.

За почти четырнадцать лет в тюрьме Дуайт никто никогда не видел, чтобы Патрисия Коломбо плакала, и она не хотела, чтобы ее увидели.

Вскоре к Патрисии приехала адвокат и почти подруга Маргарет Бирн. Маргарет, почти все звали ее Пегги, в течение нескольких лет представляла Патрисию. Познакомилась она с ней через другую сокамерницу Дуайт, к которой Пегги приехала на свидание. Пегги, ирландка из пригорода Чикаго, училась в юридической школе и вернулась, чтобы открыть практику в том же районе Нортвест-Сайд, где она выросла. Зарабатывала она немного, потому что представляла таких клиентов, как Патрисия Коломбо, у которых денег не было. Она посвятила себя борьбе за законные права женщин.

Пегги Бирн очень беспокоилась, как на Патрисию подействует смерть сестры Берк.

– Как дела, Триш? – с искренней тревогой спросила она.

– Я это переживу, – заверила ее Патрисия. Она покачала головой. – Я не могу поверить в то, сколько ей было лет. Ни внешне, ни по поведению ей было не дать семидесяти семи. Знай я ее возраст, может быть, ее смерть не так бы меня шокировала…

– Я знаю, – кивнула Пегги. – Сестра Берк была одной из тех, кто, казалось, будет жить вечно.

Она на мгновение замолчала, а потом сказала:

– Возможно, сейчас вопрос неуместен, но ты планируешь попытаться найти нового терапевта? Я имею в виду, что ты так хорошо себя чувствуешь последние полтора года, было бы жаль прекращать сеансы сейчас.

– Я не знаю, – сказала Патрисия, глядя в никуда, как часто на сеансах с сестрой Берк. Монахиня, как психолог, умела молчать, давая Патрисии время собраться с мыслями. Но Пегги Бирн была юристом, обученным поддерживать беседу.

– Как ты думаешь, ты сможешь говорить с другим психологом? – спросила адвокат. – Или тебе придется начинать все сначала?

– Не знаю, – вновь неуверенно ответила Патрисия. – Сестра Берк умела понять так много всего, о чем я даже не подозревала, пока она мне на это не указывала. Вроде того, как она почувствовала, что я слишком прижилась в тюрьме. Потому что я ей сказала, что я здесь и никогда не выйду отсюда. Она назвала меня тюремной затворницей. Она продолжала настаивать, чтобы я работала над своей самооценкой, которой практически не существовало, когда мы только начинали. Она расстроилась из-за того, что я не пошла на последнее слушание по делу о моем условно-досрочном освобождении. Я объяснила ей, почему я отказалась участвовать в этом цирке. Пегги, ты меня представляла, ты помнишь, как это было: репортеры, телекамеры, Рэй Роуз и другие полицейские Элк-Гроув, прокурор штата, мои тети и дяди – все они говорили Совету держать меня взаперти. Я сказала сестре Берк, что мне не нужно это дерьмо. Я действительно там, где я чувствую себя на своем месте. Я имею в виду, какой смысл выходить? Мы с сестрой Берк постоянно спорили, есть ли у меня вообще моральное право попытаться выйти на свободу, не говоря уже о законном праве. Я говорила, что, по-моему, у меня его нет, но она не согласилась. Все время возвращались к этому.

Патрисия улыбнулась этому воспоминанию.

– Это было немного забавно: я пыталась убедить ее, что я не заслуживаю свободы, а она – что заслуживаю. Отношения между заключенным и психиатром не совсем хрестоматийные, обычно бывает наоборот.

Потом она устало вздохнула.

– Я просто не знаю, Пегги. Я не знаю, смогу я начать все сначала с кем-то еще или нет.

Медленно, но неуклонно обретавшая на протяжении месяцев терапии самоосознание, Патрисия вновь погрузилась в замешательство в отношении и своего ужасного прошлого, и своего шаткого будущего.

Потеряв одно из трех важнейших составляющих своей жизни, Патрисия всецело отдалась двум оставшимся: обучению сокамерниц и своей учебе.

За год до ареста Патрисия бросила старший класс средней школы ради работы на полный рабочий день в «Уолгрин». За годы заключения она завершила необходимое обучение, сдав экзамен на аттестат об окончании школы, а вслед за тем, окончив двухгодичный курс, получила степень младшего специалиста в области гуманитарных или общеобразовательных предметов. В настоящее время она проходила четырехгодичный цикл обучения для получения степени бакалавра.

До Патрисии в Дуайт несколько женщин уже продолжали обучение на степень бакалавра и получили ее еще в заключении, но ни одна осужденная женщина в истории тюрем Иллинойса не прошла весь колледж, от начала до конца, находясь под стражей. Патрисия будет первой. Когда умерла сестра Берк, Патрисии оставался последний доступный для заключенных семестр в колледже Университета штата Иллинойс. До окончания учебы оставалось семь месяцев.

«Ты должна сконцентрироваться на получении этой степени, – внушала себе Патрисия. – Ты должна подать заявку. Ты не должна позволить смерти сестры Берк тебя раздавить».

Но это произошло.

Первые несколько недель с наступлением четверга Патрисия, казалось, превращалась в зомби. Напряженное усилие требовалось даже для того, чтобы просто встать с постели. Ей приходилось заставлять себя завтракать, идти на работу. Как помощница учителя в отделе образования тюрьмы, она была наставницей группы молодых заключенных, которых прозвали «хулиганками Коломбо». Это были беспризорницы, как правило, попавшие в тюрьму в первый раз и принципиально считавшие, что они должны проявлять неповиновение и в целом отказываться от сотрудничества с администрацией. И им было намного легче учиться у осужденной тройной убийцы.

Каждой новой «хулиганке» Патрисия мысленно ставила по невидимой татуировке из трех Н на лбу: непослушная, непокорная, наглая. Она знала, что любая новенькая попадет хотя бы в одну из этих категорий (если не во все). Работа Патрисии заключалась в том, чтобы стереть эти Н, добраться до человека, убедить девушку, что она может учиться. Ее работа заключалась в том, чтобы помочь им подготовиться к экзамену на школьный аттестат, который, как она надеялась, положит начало дальнейшему образованию.

Патрисия решительно и упорно помогала этим молодым женщинам, потому что только так хотя бы ее часть могла символически снова оказаться в свободном мире. Доказывая сестре Берк, что не заслуживает выхода из тюрьмы, она ощущала, что выходит на свободу с каждой из ее «хулиганок».

– Часть меня уходит с тобой, – неизменно говорила она им на прощание. На протяжении многих лет их письма с рассказами о школе, работе, семье, детях приносили ей величайшее в жизни удовлетворение. И когда ей перевалило за тридцать, она осознала кое-что еще: работа с детьми, как она их называла, удовлетворяла два ее основных природных инстинкта: и материнский, и чисто женский. Выступая для некоторых учениц почти как приемная мать, Патрисия смогла немного облегчить бремя неотступных воспоминаний о Майкле. А случайные объятия, или улыбка восторга, или внезапное пожатие руки удовлетворяли ее потребность в личной привязанности.

С момента прибытия в тюрьму у Патрисии было три романа: один с сотрудником-мужчиной, два с сокамерницами. Все – отнюдь не ради сексуального удовольствия. С мужчиной, высокопоставленным чиновником, – ради того, чтобы ее не назначили на кухню, где была не только тяжелая работа, но в то время на кухне работали исключительно афроамериканки, и Патрисия боялась их. Ее первая лесбийская связь ей была нужна ради защиты и покровительства, вторая – для защиты от возвращенной в Дуайт первой любовницы, прежние отношения с которой Патрисия возобновить категорически не пожелала. Все романы были недолгими, и последние восемь из проведенных в заключении четырнадцати лет она хранила целомудрие. Попробовав в сексе все даже до того, как оказалась в тюрьме, Патрисия не считала, что многого лишена.

Но даже постоянный успех ее «хулиганок» или ее собственные образовательные достижения по мере приближения к получению степени не могли облегчить боль потери сестры Берк.

Патрисия питала к ней особое дружеское чувство, почти духовное, но не потому, что сестра Берк была монахиней. Возникшая в беседах неделя за неделей, месяц за месяцем прочная связь не имела ничего общего с религией. Это было доверие. И правда.

Осталось так много всего, до чего они с сестрой Берк еще не добрались. Они только начали разбираться с пятнадцатилетней Патрисией – какой она была накануне встречи с Фрэнком Делукой, ее первого шага на пути к убийству.

Неужели без сестры Берк последние восемнадцать лет ее жизни останутся заперты внутри нее, как она заперта в тюрьме?

В корпусе для образцовых заключенных, где жила Патрисия, на нижнем этаже была телефонная будка, из которой заключенные могли звонить по межгороду семье и друзьям. Несколько раз в месяц Патрисия звонила Пегги Бирн, просто поболтать. За месяц до смерти сестры Берк она позвонила Пегги, и адвокат сказала:

– Вчера ко мне в кабинет приходил писатель. Он собирается написать о тебе книгу. Он хотел бы с тобой встретиться.

– Неинтересно, – сказала ей Патрисия. – Пару раз в год мне звонят писатели, желающие взять у меня интервью, получить помощь или разрешение или что-то еще, для какой-нибудь книги или журнала. Все им я отвечаю одно: «Спасибо, но нет».

– Этот другой, – сказала ей Пегги. – Он не спрашивает «разрешения», он ставит нас в известность, что намеревается написать книгу. И он уже опубликовал девятнадцать, так что он настоящий. Ты подумай о возможности с ним поговорить. Пишет он преимущественно о тюрьмах и о людях в них. Он также подчеркнул интересный момент. Если он напишет книгу без твоего участия, ты в конечном итоге будешь выглядеть так же, как в тот день, когда была осуждена. Но с твоей помощью читатель сможет взглянуть на того человека, которым ты стала сейчас. Триш, я думаю, это важно.

– Не знаю, – скептически отозвалась Патрисия.

– Нужно учесть еще кое-что, – продолжила Пегги. – Этот парень рос на улице прямо здесь, в Вест-Сайде. Его отец отсидел в федеральной тюрьме, а мать была наркоманкой. Из нашего короткого разговора я вынесла впечатление, он, кажется, понимает, как жизнь может выйти из-под контроля, как можно оступиться. Кроме того, у меня сложилось впечатление, что он очень дотошный, он провел здесь пять недель, читая стенограмму твоего судебного заседания.

– Всю стенограмму? – недоверчиво спросила Патрисия.

– Всю стенограмму, – подтвердила Пегги. – Я говорю тебе, это серьезный мужик.

– Господи, не может быть. Всю стенограмму целиком не прочла даже я, не думала, что ее кто-то осилит.

– Еще он был в твоем старом районе на Огайо-стрит и в Элк-Гроув. Он говорит, что был в доме, где произошло преступление, и во всех упомянутых в свидетельских показаниях местах: барах, ресторанах, мотелях, в «Уолгрин»…

– Боже! – вырвалось у изумленной Патрисии. – Почему сейчас? – спросила она не только себя, но и Пегги. – Спустя почти пятнадцать лет…

– Может, тебе стоит спросить об этом его самого.

– Мне это дерьмо не нужно, – простонала Патрисия. – Сейчас у меня в голове столько фигни, с которой я пытаюсь разобраться.

– Знаю, – посочувствовала Пегги. – Но если уж книга точно будет написана, разве ты не думаешь, что люди должны увидеть, что ты не тот человек, каким была пятнадцать лет назад?

Пегги услышала, как на другом конце провода ее подруга и клиентка устало вздохнула. На сей раз адвокат минутку помолчала, давая Патрисии собраться с мыслями, как это делала сестра Берк. И это было правильно, потому что передавало инициативу в разговоре Патрисии.

– Хорошо, – сказала наконец Патрисия. – Я с ним встречусь. Мне эта идея не нравится, но я с ним встречусь, просто чтобы посмотреть, что он собой представляет. Но я хочу, чтобы ты тоже пришла. И не раньше первых дней года. День благодарения и Рождество я бы хотела пережить без чертовой серьезной травмы.

Сознание Патрисии вскипело. «Через пятнадцать долбаных лет!» – сердито подумала она.

Чертов сукин сын!

К. Г.

Январь 1991 года

Середина января на плоской как доска равнине Иллинойса южнее Чикаго иногда может показаться замороженным адом. Жесткая растрескавшаяся земля в пятнах коварного льда, разреженный, резкий воздух, кажется, обжигает лицо, а унылое серое небо над головой постоянно грозит еще худшими карами. Место для тюрьмы идеальное.

Я припарковал взятый напрокат автомобиль на изрезанной колеями грязной парковке для посетителей в Дуайт и прошел пятьдесят ярдов по ледяному гравию к офису для посетителей. За стойкой я сказал сержанту исправительной службы:

– Меня зовут Кларк Говард. Я здесь, чтобы встретиться с адвокатом Патрисии Коломбо, Маргарет Бирн, и вместе с ней навестить ее клиентку.

Охранник сверился со своими записями, потом дал мне распечатанный бланк.

– Заполните, пожалуйста.

– Конечно. Мисс Бирн уже здесь?

– Еще нет, – ответил он.

Я сел заполнить анкету за единственный стол с полудюжиной стульев вокруг, положив пальто, шляпу и перчатки на свободный стул рядом с собой. Это была обычная анкета для посетителей тюрьмы: «Вас когда-либо признавали виновными в совершении уголовного преступления? В настоящее время вы находитесь на условно-досрочном освобождении? Вы пользуетесь какими-нибудь другими именами?» Таких я заполнил за свою жизнь десятки.

Когда я заполнил анкету, сержант разговаривал по телефону, и ее вместе с удостоверением личности (калифорнийские водительские права и членский билет Американской ассоциации содействия улучшению условий тюремного содержания) взяла у меня служащая-женщина; на форме у нее был именной значок с надписью «Эшельман».

– Вы не родственница Байрона Эшельмана? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Кто он?

– Раньше он был протестантским капелланом на Алькатрасе, – сказал я ей, – а потом в Сан-Квентине.

– Это моя девичья фамилия, – сказала она, – но вряд ли он родственник. Я никогда о нем не слышала.

Сержант направил меня в одну из смотровых комнат.

– Вы можете повесить пальто там. Он указал на крюк на стене.

– Вытащите все из карманов, пожалуйста, и снимите ремень и обувь.

– Вы священник? – спросил он.

На мне был темный костюм и галстук, но вопрос тем не менее меня позабавил.

– Нет, я не священник, – сказал я. – И меня никогда раньше за священника не принимали.

После тщательного досмотра меня подвели к ряду небольших металлических шкафов в целую стену длиной, выдали ключ к одному из них и велели оставить все личные вещи, кроме двадцати пяти долларов, которые при желании я мог пронести. Однако заключенным деньги передавать не полагалось, их можно было потратить только в буфете в комнате для свиданий.

Последним шагом допуска стала печать ультрафиолетовыми чернилами на моей руке и прохождение через металлоискатель размером с телефонную будку. По другую сторону от металлоискателя я уселся на скамейку в ожидании разрешения войти в большую комнату для свиданий, отделенную парой снабженных окнами дверей с электронными замками.

Вернувшись к стойке, сержант снял трубку и спросил:

– Пат Коломбо там? – он сделал паузу, затем сказал: – Хорошо.

Повесив трубку, он посмотрел на меня и сказал:

– Она в комнате для свиданий, но не встретится с вами, пока не приедет ее адвокат.

– Нет проблем, сержант, – сказал я.

Я ждал долго, и подождать еще немного времени не было проблемой.

Несколько минут спустя в приемную зашла Пегги Бирн, таща набитый портфель и сетуя на обледеневшие дороги. Она пришла на свидание с Патрисией и еще одной заключенной, которое запланировала на этот день. Охранница Эшельман досмотрела ее. Когда она прошла через металлоискатель, я сказал:

– Адвокатов, вижу, тоже досматривают?

– Адвокатов в особенности, – ответила Пегги.

Сержант и Эшельман улыбнулись.

Невысокая, привлекательная, Пегги Бирн больше напоминала шведку или норвежку, чем ирландку. Манеры у нее были прямолинейные и голос соответствующий. Когда мы впервые встретились у нее в кабинете, у меня сложилось впечатление, что, скорее всего, она была пацанкой, не уступавший никому из ребят в своем квартале.

Возраста она была неопределенного, вероятно, где-то между тридцатью и сорока.

Мы прошли через электронные двери, и Пегги провела меня в одну из застекленных комнат для личных свиданий, где, как я позже узнал, сестра Берк проводила с Патрисией сеансы терапии. Мы расположились по обе стороны стола, двери снова открылась, и вошла Патрисия. Я встал, Пегги нас представила. Мы пожали друг другу руки через стол.

– Патрисия, привет, – сказал я.

– Привет.

Мгновение мы изучали друг друга.

– Вы выше, чем я ожидал, – сказал я.

– Я могу пригнуться, – сказала она мне.

Я хотел улыбнуться, но сдержался.

– Ничего страшного, я привыкну.

Мы сели, оба настороженные, и я был уверен, что Патрисия куда сильнее, чем я.

Милая маленькая девочка в лентах и кружевах…

– Кларк, почему бы вам не рассказать Триш то, что вы сказали мне о вашей концепции относительно ее дела? – предложила Пегги. – Я, естественно, это с ней обсуждала, но, думаю, она должна услышать это прямо от вас.

– Конечно. Я на мгновение откинулся в кресле, размышляя, с чего начать. Такую встречу нельзя отрепетировать, она должна быть спонтанной. И она должна быть абсолютно честной, без ерунды. Когда имеешь дело с человеком, который провел в тюрьме почти полжизни, ты сталкиваешься с менталитетом осужденного – независимо от того, осознает это человек или нет. Годы за решеткой приводят к существенным изменениям в мыслительных процессах осужденного на длительный срок. Самое важное – это уровень подозрительности. По шкале от одного до десяти у человека на свободе коэффициент подозрительности колеблется в районе двух или трех, а у осужденных на длительный срок составляет около восьми. И эта подозрительность, осознанная и подсознательная, не покидает человека ни на минуту, становясь постоянным препятствием здорового диалога. Кроме того, если человек умен, а именно такова, по заверению Пегги Бирн, Патрисия Коломбо, трудный диалог может превратиться в изнурительную психологическую дуэль.

Когда в тот день Пегги попросила меня рассказать Патрисии о моей концепции ее дела, адвокат не знала, насколько за прошедшие с нашей встречи в ее кабинете два месяца эта концепция расширилась. В то время я исследовал и впитывал огромное количество информации, прошел вспять весь путь вплоть до фамилии принявшего малышку Патти Коломбо акушера. И информация эта была преимущественно никем раньше не востребованной: никто не считал достаточно важным собирать факты о Патрисии Коломбо. И от своего эксперта из Нью-Джерси по литературе о преступности Паттерсона Смита я знал, что книги о ней никто еще не написал.

Под книгой о Патрисии Коломбо я подразумевал не только рассказ об убийствах, но и о Патрисии Коломбо, человеке. Симпатичная маленькая девочка, всегда одетая как подобает – в ленты и кружева, которая теперь была в джинсах и толстовке и жила за забором из колючей проволоки. Я хотел знать почему.

– Хорошо, – сказал я Патрисии и Пегги. – Вот моя концепция на данный момент. Я вижу треугольник, в центре его вы, Патрисия. В верхней точке треугольника – отец, Фрэнк Коломбо. Сообщалось, что вы помните о его сексуальных домогательствах к вам, когда вы были ребенком.

Патрисия и Пегги обменялись быстрыми взглядами, на которые я обратил внимание и которые, конечно, вспомнил, когда узнал о том, что им уже было известно, что это не отец.

– Если история сексуального насилия – правда, – сказал я, – я распну вашего отца в этой книге. Но если это не так, я скажу миру, что это не так.

Вторая вершина треугольника: Фрэнк Делука. Больше чем вдвое старше вас, когда вы встретились с ним в конце весны 1972 года. И очень похож на вашего отца: почти его ровесник, итальянец по происхождению, даже зовут так же. Если вы искали замену отцу, кого-то, с кем можно иметь незапрещенный секс, этот парень подходил идеально. Когда он впервые вошел в двери в качестве нового менеджера «Уолгрин», он, возможно, был даже принцем на белом коне. Вы «запали» на него, как подростки влюбляются в рок-звезду.

Затем вы оказались между двумя властными фигурами, между двумя Фрэнками: вашим отцом, в конце концов узнавшим о Делуке и яростно противящимся этой связи, и вашим любовником. И как мы все поймем позже, сексуальным психопатом, обучающим вас всему, что девочке-подростку, по его мнению, надо знать о сексе, – и многому, чего знать не надо.

В конце концов Фрэнк номер один, ваш отец, в порыве итальянского темперамента однажды вечером на парковке «Уолгрин» бьет Фрэнка номер два, вашего любовника, прикладом винтовки. Вы сажаете вашего отца в тюрьму, он клянется, что убьет вас и вашего любовника. Наверное, на самом деле вы не верите, что он когда-либо причинит вам боль – вы его единственная дочь, вы всю жизнь были его маленькой принцессой, возможно, даже больше. Поэтому за себя вы не боитесь, но действительно думаете, что ваш отец искренен в угрозе в адрес вашего любовника. И вы считаете, что у вашего отца есть связи и наличные деньги, чтобы заказать убийство, если он этого захочет.

Третья вершина треугольника – два ловкача, Лэнни Митчелл и Роман Собчински. Опять же двое мужчин в возрасте. Они говорят и действуют жестко, у каждого при себе оружие. Продавец автомобилей, первоклассный лжец Лэнни, и бывший заместитель шерифа, женатый мужчина, которому нравятся девочки-подростки, – Роман.

Лэнни предлагает убить ваших родителей, и тогда к вам перейдет опека над Майклом, и вы унаследуете имущество отца, даже если вы не упомянуты в завещании. У такого рода услуги есть цена, но поскольку сейчас денег у вас нет, как аванс они готовы принять замену: ваше соблазнительное юное тело. Итак, вы начинаете гулять с ними в качестве предварительной оплаты, а наличные они должны получить после вашего вступления в наследство. От Делуки вы все это скрываете, не желая, чтобы он знал о вашей сексуальной связи с этими двумя, и он думает, что при посредничестве своего крестного вы пытаетесь как-то уладить конфликт с отцом из-за него.

Время идет, Лэнни и Роман тянут с выполнением обещанного, придумывая один предлог за другим: то им надо поэтажный план дома, то фото членов семьи, то их распорядок дня, потом наличные авансом, которые, по их мнению, Делука может получить за рецепты в аптеке. Наконец, они вам говорят, что на самом деле препятствием к убийству выступает ваш брат, слишком сложно убить родителей, не убив и его. В итоге вы соглашаетесь и на это, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Видимо, вы считали, что успеете как-нибудь вытащить Майкла.

К тому времени Делука на грани нервного срыва. Он уверен, что ваш отец его убьет, и каждый день ездит на работу разными маршрутами, а в здании, где вы живете, выходит из лифта на разных этажах, даже носит для защиты заряженный «дерринджер». Он настолько не в себе, что вы, в попытке его успокоить, в конце концов убеждаете Романа, которого он считает вашим крестным, дважды поговорить с ним по телефону. В одном из этих разговоров Делука приказывает Роману не ждать и убить вашего младшего брата Майкла, но не говорить об этом вам. Майкл, по словам вашего любовника, приходил в «Уолгрин» и смотрел на него, и Делука был убежден, что мальчик был частью задуманной вашим отцом вендетты.

Все это запутанное дело продолжается до тех пор, пока ваш юный разум наконец не осознает, что эти два потенциальных наемных убийцы, Роман и Лэнни, не собирались ничего делать, кроме как получить с вас все, что только можно. И согласно версии обвинения на вашем суде, в этот момент вы с вашим любовником, Фрэнком Делукой, решили, что вам придется убивать самим.

Я откинулся на спинку стула в маленькой комнате для свиданий. Взгляд Патрисии Коломбо был прикован ко мне, как и взгляд Пегги Бирн. Конечно, такова лишь моя первоначальная, самая предварительная оценка произошедшего. Позже мне многое удалось узнать, гораздо больше, чем я знал тогда, восполняя пробелы и нестыковки этой сложной истории. К сожалению, я также понял, что некоторые ее детали никогда не состыкуются.

– Вы и Фрэнк в конечном счете арестованы, – подвел итог я, – сначала вы, а недель шесть спустя он, и вас судят вместе за убийства. Роман и Лэнни дают против вас показания в обмен на освобождение от преследования. Вы показаний не даете, а Делука встает и называет всех, кроме Бога, лжецами – даже после того, как свидетель рассказывает присяжным, что Делука пытался из своей камеры в окружной тюрьме убить двух человек, чтобы те не могли дать против него показания. Излишне говорить, что присяжных ему очаровать не удалось, им потребовалось всего два часа, чтобы признать вас обоих виновными.

На дворе, – спокойным голосом сказал я Патрисии, – 1991 год, и вы сидите в тюрьме почти пятнадцать лет. Вы не дали показаний на суде, вы отказываетесь говорить с прессой, с писателями, которые хотят рассказать вашу историю, вы даже не приходите на слушания по собственному условно-досрочному освобождению. Некоторые люди называют это проблемой во взаимоотношениях с людьми, другие говорят, что вы просто глупы и злейший враг самой себе. Какова бы ни была причина, если вы будете продолжать в том же духе, вы останетесь здесь, пока не состаритесь и не поседеете.

– Вам когда-нибудь приходило в голову, – спросила Патрисия таким же спокойным тоном, – что мне, возможно, стоит остаться здесь? Вам когда-нибудь приходило в голову, что я именно там, где должна быть?

– Не вы, – сказал я, – принимаете такие решения. И никогда не будете их принимать.

Она на мгновение опустила глаза и едва заметно вздохнула.

– Посмотрите, – сказала она тихим голосом, который едва заметно дрожал. – У меня здесь хорошая жизнь. И я кое-чего добилась. Я даже думаю, что в действительности для меня это не тюрьма, для меня это, скорее, спасательный центр, он спас меня от ситуации, которую я совершенно не контролировала, ее никто не контролировал. Я должна была умереть, и вы никогда не узнаете, сколько раз я жалела, что не умерла. Но это место меня спасло и показало, как я могу принести хоть немного пользы людям, помогая спасению других девушек, попадающих сюда впервые. Здесь я что-то делаю – то, что я не могла сделать на свободе. И здесь я нахожусь в безопасности. Я защищена от мира Фрэнка Делуки, Лэнни Митчелла, Романа Собчински. Я больше никогда не хочу опасаться такого рода людей.

– Вам сейчас не пятнадцать, семнадцать или девятнадцать, – напомнил я ей. – Из всего, что я слышал о вас от Пегги, мне было бы жаль любого мужчину, который попытался бы воспользоваться вами сейчас.

– Я прекрасно умею постоять за себя здесь, в контролируемой среде, – отметила Патрисия. – Не уверена, что сумею на свободе.

У меня в голове пронеслось: «тюремная затворница». Она жила в этой структурированной и высоко формализованной системе так долго, что это стало частью ее характера. Это был ее единственный дом, единственная жизнь, которую она теперь знала, и она боялась внешнего мира.

– Кларк, что именно будет находиться в центре внимания вашей книги? – спросила Пегги.

– Патрисия Энн Коломбо, – сказал я. – Со дня от ее рождения до настоящего времени.

– Значит, вы собираетесь рассказать и о получении ею здесь, в тюрьме, образования, и о работе с девочками, которых она воспитывает, о ее статусе образцовой заключенной, обо всем этом?

– Совершенно верно. В моей книге будет все, что узнаю о ней, – и хорошее, и плохое.

– Как вы думаете, в книге она предстанет в благоприятном свете?

Я пожал плечами.

– Ровно настолько, насколько благожелательны будут к ней факты. Я думаю, что книга не сделает кого-нибудь похожим на нее, она может заставить некоторых людей ее понять.

Я посмотрел на Патрисию.

– Это может помочь вам немного лучше понять себя. Такое уже случалось с книгами, написанными о людях в тюрьмах, даже о людях, приговоренных к смертной казни.

В нашей маленькой комнате воцарилась тишина. Я чувствовал, что самое время дать Патрисии и Пегги несколько минут побыть наедине.

– Не принести ли мне кофе для нас всех? – предложил я.

– Хорошая идея, – сказала Пегги.

Я вышел из комнаты и встал в короткую очередь у окошка буфета, откуда мог видеть всю комнату для посетителей. В Дуайт отбывали наказание женщины всех возрастов – от подростков до дам за пятьдесят, у некоторых были свидания с внуками. Казалось, наличествовали все цвета кожи: черный, темно-коричневый и светло-коричневый, желтый, белый. Большинство женщин передвигались свободно и играли с пришедшими к ним детьми, некоторые были скованы наручниками и вынуждены были оставаться в кресле.

Пока я стоял в очереди, очень хорошенькая миниатюрная латиноамериканка, с виду еще подросток, встала со своего места, где сидела с молодым человеком, и подошла ко мне.

– Простите, – сказала она с лучезарной улыбкой, – вы из Совета по условно-досрочному освобождению?

– Нет, – сказал я ей. – Просто посетитель.

– О, извините, – сказала она и вернулась к своему молодому человеку.

Я не мог не спросить себя, куда свернул бы разговор, будь я членом Совета по условно-досрочному освобождению.

Никакой не священнослужитель и не член Совета по условно-досрочному освобождению, а просто посетитель в костюме и галстуке, я взял кофе и вернулся в маленькую отдельную комнату.

– Вы хотите от меня услышать, соглашусь я вам помочь с вашей книгой? – спросила Патрисия, как только я сел.

– Все, что вы захотите мне рассказать, – ответил я.

– И все, что я вам скажу, вы напишете в книге?

– Да.

– Даже если вы не поверите в то, что я вам говорю?

– Я все равно это напишу, – сказал я. – Тот факт, что я сам во что-то не верю, не означает, что это неправда. Я напишу все, что узнаю, и дам возможность читателям решать, во что они захотят верить.

– Вы собираетесь поговорить с Фрэнком Делукой? – спросила Пегги, видимо, избавляя Патрисию от необходимости задавать этот вопрос.

– Я попытаюсь поговорить со всеми, кто может мне хоть что-нибудь рассказать о Патрисии, – ответил я.

– И все, что они вам расскажут, тоже войдет в книгу?

– Да. Иначе невозможно представить противоположные точки зрения. И повествование будет необъективным.

– Обо мне расскажут много неприятного, – предупредила Патрисия.

– Вот почему для вас важно, наконец, изложить свою точку зрения, – сказал я. – Вы никогда не рассказывали эту историю.

– Я никогда не рассказывала ее публично, – поправила она, – свою историю я рассказывала другу, монахине. Но она недавно умерла.

– Соболезную. Тяжело потерять друга.

Вдруг она встала.

– Мне нужно пойти выкурить сигарету. Надеюсь, у меня есть немного времени подумать?

– Конечно. У Пегги есть номер моего телефона, вы можете звонить мне в любое время. Через месяц или около того я снова приеду в Чикаго, чтобы опросить людей, которых я нашел и с которыми договорился о встрече. Я рассчитываю проработать над книгой как минимум год.

– Так долго? – с удивлением спросила она.

– Не сказать чтобы вы были легкой особой, – сказал я.

Ответом мне была слабая улыбка.

Уезжая в тот холодный январский день из исправительного центра Дуайт, я понятия не имел, получу ли я когда-нибудь весточку от Патрисии Коломбо. Ее я не смог раскусить. Я знал, что смогу написать книгу без нее, но боялся, что читатели узнают только то, что Патрисия делала, но не саму Патрисию.

И она была права, полагая, что услышу я о ней преимущественно негатив. Обнаружил я это, еще беседуя с адвокатами и другими людьми в здании уголовного суда, пока читал стенограмму. Патрисия Коломбо не была «любимой дочерью» Чикаго. Без ее участия, без знания того, как она себя чувствовала и как реагировала в определенные моменты своей жизни, книга вряд ли поможет понять ее.

Я надеялся, не только ради нее, но и ради нас, что она позвонит.

В десять часов вечера субботы, три недели спустя, зазвонил мой личный телефон, и телефонистка сказала:

– У меня звонок за счет вызываемого абонента из исправительного учреждения. Вы будете платить?

Это была Патрисия.

Мы проговорили пять часов.