Текст книги "Конец света отменяется"

Автор книги: Кирилл Кащеев

Соавторы: Илона Волынская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10
Между двумя мамами

Кисонька мыла полы – яростно, с остервенением. Вытащенные из-под кровати мокрые мотки серой пыли лепились на тряпку, и девушка со злобным рычанием волокла их к умывальнику. Черный налет оседал на пожелтевшем от времени фаянсе, черные «сопли», в которые вода превращала слежавшуюся пыль, забивали сток, но Кисоньке было плевать! Мурка забилась в угол кровати и не пыталась не то что помочь – слово сказать! Остальные просто исчезли и даже не совались со своим сочувствием. Кисонька ухватила за угол ветхий письменный стол и поволокла его от стены – стол скрипел и стонал, ободранные ножки со скрежетом цеплялись за пол. Кисоньку сопротивление только раззадорило, она дернула, ножки стола подогнулись, как у живого существа, и тот отодвинулся. Не переставая тихо, но явственно рычать от злости, она ляпнула тряпкой по грязевым наслоениям на плинтусе. Мотю бы так тряпкой по морде – ляп! И еще раз – ляп! И еще! Ненавижу!

Она и подумать не могла, что девушку в наши дни можно опозорить – всегда считала, что всякие «опозорили» и «скомпрометировали» остались в романах девятнадцатого века! И вот, пожалуйста! Сперва Мотя опозорил ее, когда начал за ней таскаться. И ведь почему – потому что она стильная, спортивная, умная и образованная! Она наказана за то, в чем хороша, – Мотей наказана! Но пока Соболев за ней таскался, а она от него бегала, еще можно было жить: кто-то, особенно девчонки, злорадствовал, но кто-то ведь и сочувствовал, ободряющие письма слал. А теперь все, конец!

Мотя напишет и «ВКонтакте», и в «Twitter», и на «Facebook», что Кисонька Косинская, бросив все, кинулась за ним в Бердянск – и ей конец! Она словно наяву видела, что накидают ей в «личку»: самые добрые просто спросят, не рехнулась ли она. Остальные будут рассуждать на тему, какую шубу Мотина мама обещала ей подарить и что все «гламурщицы» одинаковые – за шмотки с кем угодно и когда угодно. И ведь никто не подумает, что Соболев врет! В Бердянске была? Была. В одном пансионате с Мотей жила? Жила. Ну и нечего вкручивать насчет случайности и полной неожиданности!

Она еще раз с силой провела тряпкой по черному от застарелой грязи плинтусу и села прямо на мокрый пол:

– Никогда не отмыться! Не отчиститься…

Мурка слезла с кровати и забрала тряпку из рук сестры:

– Да эта комната лет двадцать такой чистой не была!

– Я не про комнату…

– Я понимаю… – вздохнула Мурка, уволокла тряпку в ванную и по дороге постучала кулаком в стенку соседнего номера. В комнату ввалилась вся компания сыщиков «Белого гуся». Евлампий Харлампиевич запрыгнул Кисоньке на колени и положил голову ей на плечо. От тяжелого пушистого тела шло успокаивающее тепло, а перья на макушке гуся смешно щекотали нос и щеку.

– Я во все социальные сети напишу, что это он за тобой приехал, а не ты за ним! – воинственно объявила Катька. – И Большому Боссу напишу!

– Мнение Большого Босса о моих личных делах меня совершенно не интересует! – отрезала Кисонька.

– Что, не пишет? – немедленно возмутилась бестактная Катька. – Жеребец бараний!

– Катька! – прикрикнул на нее брат. И тут же переспросил: – Почему бараний жеребец?

– А какие у них в Англии еще скоты водятся? Овцы и лошади! Мы по географии проходили.

Сева поморщился. Раньше при любом упоминании о Большом Боссе он начинал беситься, как собаками покусанный, и доказывать Кисоньке, насколько он, живой и настоящий, лучше виртуального англичанина. А теперь только морщится и на Катьку поглядывает. Мурка хмыкнула: неизвестно, как с Мотей и Большим Боссом, но одного поклонника Кисонька и впрямь отвадила. Потребовались всего-навсего бездна терпения… и год времени.

– Может, тебе сходить купить чего? – хмуро предложил Сева. – Расслабишься…

Или не отвадила. Для Севы предложить поход за покупками – о-очень большая жертва! Даже если покупать будут не на его деньги.

– Что тут можно купить – надувной круг-уточку? – буркнула Кисонька и мрачно закончила: – Спасенья нет. Мотю мне не победить.

– Я победила! – раздался радостный клич, и в комнату влетела сияющая Надежда Петровна. – Вот вы где, а я ищу – никого, нельзя комнаты открытыми бросать, там же вещи и деньги, а мало ли кто тут еще, кроме нас, есть…

– Немало, – прошептала Кисонька. – Даже слишком много для заброшенного пансионата.

– Вот-вот! – согласилась Надежда Петровна, но видно было, что она не слишком прислушивается к чужим словам, все затмило торжество победы. – Я ходила не зря! Сначала здешняя директриса меня и слушать не хотела – коробочки какие-то перебирала, дескать, пансионат закрыт, а до нас ей и дела нет. Но я так считаю: ее материальные проблемы – это ее личные трудности! Я ей так и сказала: хоть на радиорынке своими коробочками торгуйте, но пока вы здесь директор, будьте любезны обеспечить жильцам хотя бы минимальные условия! И она прониклась! Сейчас холодильник привезут! Конечно, всего один, но нам хватит. – И она расслабленно плюхнулась на кровать. Та снова отчаянно заскрежетала. Надежда Петровна огляделась. – Ой, как у вас чисто! Не думала, что вы сможете так отмыть!

В дверь постучались – наверное, так стучались средневековые стражники к каким-нибудь заговорщикам, когда являлись вести в тюрьму, а потом на казнь. Два коротких безапелляционных удара – и никаких сомнений, что могут не открыть или хотя бы спросить: «Кто там?» На пороге, конечно же, стояла Мотина мама!

– Чисто, – окидывая комнату уничтожающим взглядом, словно чистота была смертным грехом, процедила она. – Здешние бездельницы так не уберут, с собой прислугу взяли? – И Мотина мама уставилась на Вадькину, разглядывая ее, как выставленную в витрине вещь.

Лицо и шея Надежды Петровны пошли красными пятнами.

– Велишь ей прибрать у нас, – распорядилась Мотина мама, кивая Кисоньке. – У Матвея певческие легкие, он не может дышать пылью! И собирайся, у мальчика образовалось свободное время, он хочет сходить на пляж. Надеюсь, сама сообразишь, что навязывать моему сыну твоих плебейских приятелей не следует. Твоей сестрички это тоже касается.

Красные пятна на лице Надежды Петровны расползались, будто она заболела краснухой. Остальные ошалело молчали: Мотина мама – это было слишком даже для детективов «Белого гуся»! Она, правда, честное слово, ждет, что Надежда Петровна пойдет мыть у нее в комнате пол, а Кисонька покорно отправится развлекать Мотю на пляже. Кисоньку затрясло от бешенства. Сперва Мотя испортил ей репутацию, потом на пару с мамой умудрился запугать так, что она сбежала в Бердянск и попала в этот паршивый пансионат, теперь наверняка врет про нее в Интернете – и они уверены, что она сдалась и теперь их собственность?

– Выйдите, пожалуйста, – сдерживаясь из последних сил, процедила она сквозь зубы.

– Переодеться хочешь? Правильно, – кивнула Мотина мама. – Все вон! – непреклонно скомандовала она ребятам. – А вы, милочка, тряпку в руки и за работу! – распорядилась она Надеждой Петровной.

– Нет, это вы вон! – вскакивая, рявкнула Кисонька. – Убирайтесь из нашей комнаты, пока я просто-напросто вас не вытолкала!

– Кисонька! – охнула Надежда Петровна.

Мотина мама гордо выпрямилась:

– Каким тоном ты разговариваешь со взрослым человеком, девчонка?

– Я, со своим тоном, за вами не гоняюсь! Вы можете выйти из нашей комнаты и оставить мой тон за дверью! – ледяным голосом сказала Кисонька, чувствуя, как пылает ее лицо, будто внутри разгорается печка. – Если вы еще раз сюда явитесь, я самым обыкновенным образом… спущу вас с лестницы! В конце концов, папа запретил бить Мотю, а про вас он ничего не говорил!

– Кисонька, немедленно прекрати! – закричала Надежда Петровна.

– Как ты смеешь! – ахнула Мотина мама и… отступила на шаг.

– А вы задержитесь еще хоть на секунду и узнаете – как именно я смею! – И Кисонька шагнула к ней. Женщина кинулась к дверям.

– Психопатка! – прокричала она, выскакивая из комнаты. И уже из коридора добавила: – Я всем расскажу, что ты кидаешься на людей! И в Интернет сброшу!

– Сделайте одолжение! Все лучше, чем считаться Мотиной девушкой! – прокричала в ответ Кисонька и с грохотом захлопнула за ней дверь. Прислонилась к створке, закрыв глаза. В повисшей тишине слышалось только ее шумное дыхание.

Люди очень странные существа. Сперва они не понимают слов, а потом удивляются, почему их собираются бить!

– Моя сестра становится мной, – выдохнула Мурка. – Если это продолжится, то кем тогда буду я?

– Кисонька, – Надежда Петровна вновь обрела дар речи. – Ты и впрямь сошла с ума! Я, конечно, понимаю, ты только хотела напугать ее, чтоб она от нас отстала…

– Ничего подобного, – девочка открыла глаза и мрачно, исподлобья, поглядела на Вадькину маму. – Я хотела вмазать хук с левой, а потом пересчитать ею все ступеньки от нашего этажа до первого!

– Но так нельзя! – Надежда Петровна снова кричала. – Она взрослый человек, ты не имеешь права так с ней разговаривать! Взрослых надо уважать!

– Всех? – Губы Кисоньки скривились. – Пьяного водителя, который на прошлой неделе на светофоре двух ребят задавил, его тоже уважать? А тех, кто похищает детей? И бьет, и убивает, и заставляет делать всякие гадости! Этого что, всего нет? Это делают не взрослые? Месяц назад у нас в городе искалечили мальчишку – он был очень хорошо воспитанный, и когда двое взрослых парней привязались к нему на улице, начал им вежливо отвечать, вместо того, чтоб невежливо удрать без оглядки!

– Удирать, но не кидаться же на взрослую женщину как… как волчица! Ты всерьез собиралась ее бить?

– Я ей обязательно врежу, если она не уймется! – отчеканила Кисонька. – Я уже пыталась от нее удрать – сюда! Она меня нашла, так пусть делает со мной что хочет?

– Мотина мама ведь не делает ничего такого… – Надежда Петровна растерялась. – Она просто считает, что все должны ей подчиняться.

– Ну так помойте ей полы! – снова разозлилась Кисонька.

– Вообще-то она заставляет Кисоньку против воли встречаться с ее сыном, – аккуратно вмешался Сева. – Кисоньке – четырнадцать, а Моте скоро восемнадцать. Как исполнится, сможем его засадить, – деловито прикинул он. – Да и ее тоже… за это… совращение несовершеннолетних.

– Сева! – На Вадькину маму было страшно смотреть. Она приехала на курорт в компании милых, славных детей, а те вдруг оказались инопланетными монстрами какими-то! – Я не предполагала даже, что ты такие слова знаешь! Так нельзя себя вести, тем более со старшими! Вы же нормальные, воспитанные дети из приличных семей!

– Значит, если к нам с Катькой тоже привяжутся какие-нибудь отморозки – взрослые, – уточнил Вадька, – лучше пусть нас убьют или покалечат, чем мы поведем себя… невежливо или невоспитанно?

– И ты туда же! Замолчи немедленно, что ты несешь!

– Я просто хотел знать, что ты выберешь! – невинно приподнял брови Вадька.

– А если она вдруг выберет вежливость? – немедленно вскинулась Катька. – Нет уж, я жить хочу, а не чтоб на моей ранней могилке написали: «Это была самая вежливая девочка на свете!»

– Вы надо мной издеваетесь! – со сдержанным достоинством сказала мама и направилась к двери. Взялась за ручку… и бросила через плечо: – Единственное, что мы можем сейчас сделать разумного, – это сбежать еще раз, на пляж.

– А как же холодильник? – искушающе спросил Вадька.

Мама решительно мотнула головой:

– Оставлю на двери записку. Пусть открывают своим ключом и ставят! Только деньги и документы надо перенести в другую комнату. На всякий случай, – и она вышла.

– Взрослым, значит, можно не уважать других взрослых. Например, подозревать, что они могут нас обворовать, – пробормотала Кисонька.

– Ну ты и дала, офигеть можно! – хмыкнула Катька. – Ты ж у нас как раз воспитанная!

– И не говори, Катюша, я сама от себя в шоке, – слабым голосом выдохнула Кисонька.

– Достали мою сестрицу! – ухмыльнулась Мурка и торжественно провозгласила: – Люди, будьте добры к окружающим, иначе они могут так на вас разозлиться, что вы костей не соберете!

– Вы из-за меня с мамой поссорились? – Кисонька виновато поглядела на Катьку с Вадькой.

– Мы не поссорились, – усмехнулся Вадька. – Мы доказали твою точку зрения своими непробиваемыми аргументами. Безопасность ребенка называется. Двух детей. – Он покосился на Катьку. – Хотя, что касается нашей мелкой, тут скорее надо думать про безопасность от ребенка…

Катька кинула в брата подушкой.

– Мы на пляж пойдем или будем весь день с Мотиным семейством воевать?

– Да мы и так почти весь день… – Вадька поглядел в окно, потом на часы и торопливо вышел вместе с Севой. И правда, от целого дня оставался разве что огрызок.

– Вы идете? – позвала из коридора Надежда Петровна.

– Бежим! – откликнулась Кисонька и заметалась по комнате. Вадькина мама и так глядит на нее как на монстра, а ей это совсем не нравится. Теперь надо вести себя тише воды ниже травы, то есть ниже песка на пляже. А еще лучше закопаться в него и не отсвечивать, пока все хоть чуть-чуть не забудется. Кошмар, она и правда Мотиной маме чуть не врезала! Нет, она серьезно собиралась эту тетку спустить с лестницы? Ой-ей!

– Будем надеяться, что Мотина мама наделала в штаны раз и навсегда! – натягивая шорты, насмешливо сказала Мурка. – Потому что накинуться на нее второй раз ты не сможешь. Да и я, наверное, не смогу. Хотя Мотина мама такая заводная женщина, на нее только глянешь – и уже так завелся, что убивать охота!

Глава 11
Не возжелай холодильника ближнего своего

Девчонки выскочили в коридор. Остальные уже дожидались. У Надежды Петровны был, безусловно, пляжный вид: сарафан поверх купальника, широченная панама с обвисшими полями и темные очки. Свернутый надувной матрас под мышкой и пляжная сумка в руках.

– Пойдемте! – скомандовала она, стараясь за бодрым тоном спрятать малоприятные ощущения.

«Каникулы начались хуже некуда», – подумала Кисонька, распахивая дверь на площадку.

Не выдержав мрачной атмосферы, ребята помчались по ступенькам бегом – без чемоданов да вниз лестница не казалась такой уж страшной. Кисонька кинулась за ними – задерживаться рядом с Надеждой Петровной ей вовсе не хотелось. Вадькина мама теперь думает, что Кисонька только прикидывалась цивилизованным человеком, а сама дикая и кровожадная! Рядом с Надеждой Петровной остался гусь. Он не спешил догнать Катьку, словно общие попытки изобразить хорошее настроение его раздражали, а чинно вышагивал со ступеньки на ступеньку. Ляп-ляп – вьетнамки Вадькиной мамы, ляп-ляп – лапы гуся.

Гусь и мама отстали. За поворотом перил открылась площадка седьмого этажа. Один из соседей-бизнесменов протаскивал в дверь чемодан. Тот цеплялся колесиками за порожек, дверь, как и все в пансионате – со здоровенной прямоугольной дыркой вместо обычного матового стекла, – дергалась, как живая. И все норовила то прихлопнуть створкой, то ткнуть в спину обломанной ручкой, словно ей передалась враждебность директорши к покупателям и жильцам. Сосед уворачивался, пыхтел, кряхтел и, наконец, с шумным «фух!» выволок чемодан на площадку.

– Уезжаете? – бесцеремонно поинтересовалась Катька.

– Катерина! – безнадежно выдохнули Вадька у нее за спиной и Надежда Петровна наверху лестницы. Истребить Катькину бесцеремонность можно было, наверное, только вместе с самой Катькой.

Сосед только усмехнулся:

– С работой разобрались, а отдыхать тут невозможно. Так что можете забирать холодильник! – И отправился обратно в коридор, где его поджидал второй чемодан.

– Мам, они холодильник отдают! – задирая голову, заорала Катька – будто Надежда Петровна была на другом конце города.

Ее голос отозвался под потолком. По лестнице прокатился глухой, какой-то металлический вздох, будто вздохнул железный динозавр – и выдохнул клуб серой пыли. Лестницу накрыла тень.

Весь опыт схваток на татами, когда реагируешь даже не на приближающийся кулак противника, а на самое начало, первый намек на движение, действовал вместо Кисоньки. Девочка не стала поднимать голову, выясняя, что там вздыхает, пылит и откуда тень. Она прыгнула вниз по лестнице, ухватила Катьку за руку и заорала:

– Бежим!

Время стало тягучим, как жевательная резинка, а пространство размазанным, будто во сне. Отделанная унылым пластиком стена неслась мимо как пейзаж за окном поезда. Стоящий впереди на ступеньках Сева оборачивался к ним ме-е-едленно-ме-е-едленно. Кисонька успела отчетливо разглядеть на его лице сперва раздражение: дескать, ну что ты опять кричишь? А потом запредельный ужас. Выяснять, что за кошмар их настигает, Кисонька не стала. Она врезалась в Севу, они рухнули на ступеньки и кубарем покатились вниз.

Клубок из трех тел рухнул на площадку и врезался в дверь коридора. Створка распахнулась. С хриплым воплем Кисонька метнулась через порог. Под руку ей попались Катькины волосы – рывок! Быстрее! Второй рукой она вцепилась в ворот Севиной футболки – скорей! То ли ползком, то ли прыжком они вкатились в коридор седьмого этажа. Отчаянным скачком вслед за ними влетели Мурка и Вадька.

Грянул гром.

Пол под Кисонькой зашелся мелкой дрожью и пополз в сторону. Металлическая громада холодильника ухнула на первый пролет лестницы – затрещали размолотые в щепки перила. Посыпались отколовшиеся куски бетона. Вращаясь, словно фрисби, над лестницей пронеслась оторванная железная дверца, врезалась в окно площадки и застряла в проеме. Холодильник медленно, как подстреленный слон, завалился набок – и перевалился на нижний пролет лестницы, с грохотом заскользил по ступенькам, стремительно надвигаясь на коридор, где укрылись беглецы.

Кисонька заорала – серая металлическая стена со скоростью курьерского поезда мчалась прямо на нее! Девушка заелозила ногами, пытаясь забиться в глубь коридора. Холодильник врезался в дверной проем. Здание содрогнулось снова. Затрещал, лопаясь, пластик на стенах, осколки штукатурки летели во все стороны. Выбитые двери рухнули на Кисоньку.

Свернувшись в тугой калачик, девочка лежала у стены. Свалившаяся сверху дверь придавила ее к полу, возле самого лица торчала иззубренная щепка. Кисонька пошевелилась – мелкая кирпичная крошка, еще какой-то мусор посыпался с волос. Извиваясь как змея, она выползла из-под двери. Рядом со стонами поднимались остальные: Мурка, Вадька, Севка, Катька… Вжавшийся в угол сосед снизу отнял руки от лица и сдавленно выдохнул:

– Что… это было?

Холодильник лежал поперек изувеченного дверного проема. Деревянные косяки были смяты и топорщились во все стороны острыми щепками, верхнюю притолоку выбило полностью. А дальше открывался вид на лестницу с разбитыми ступеньками и размолоченными перилами.

И вот тогда Катька закричала:

– Мам-а-а! – и рванула к дверному проему, пытаясь перепрыгнуть через перекрывший проход холодильник.

– Нет! Катя, нет! – Кисонька сгребла девчонку в охапку, прижала к себе. Потому что Надежда Петровна осталась там, на лестнице. Потому что… Катька не должна это видеть!

– Пусти меня, там мама! – Катькины кулачки замолотили Кисоньку по плечам. Вадька уже подтянулся, перемахнул холодильник и рванул вверх по лестнице. Скрылся за поворотом… И оттуда снова донесся крик!

Катька ужом вывернулась из Кисонькиного захвата, вскочила на холодильник и кинулась следом за братом. Кисонька помчалась за ней: кирпичная крошка хрустела под ногами, сзади топотали Сева и Мурка. Почти догнав малую, Кисонька свернула следом за поворотом перил… И замерла, тяжело дыша, неспособная оторвать взгляд от открывшегося зрелища.

На стене, распластав крылья, висел Евлампий Харлампиевич – в буквальном смысле слова висел, будто его прилепили скотчем. Из-под широко распахнутых крыльев гуся торчали человеческие ноги. Женские. Во вьетнамках.

Гусь покосился на застывших внизу пролета ребят… и шлепнулся на ступеньки, точно силы враз покинули его. Взглядам ребят открылась Надежда Петровна. Она стояла, прижавшись к стене, и лицо у нее было серым, как пластик.

– Он… Гусь… Меня толкнул… И прижал… А оно… Мимо… – сквозь перехваченное горло выдавила женщина, отлепилась от стены и глянула вниз, на валяющийся поперек площадки холодильник. Содрогнулась. – Евлампий Харлампиевич, ты… мне жизнь спас, – она плюхнулась на ступеньки рядом с гусем и обняла его за тонкую гибкую шею.

– Мама! Мамочка! – Катька и Вадька налетели на нее с двух сторон, вцепились, как клещи, обхватили.

– Вадька, у тебя кровь на руке! – воскликнула Надежда Петровна.

– Ничего, это ничего, мам, ничего… – бормотал Вадька, прижимаясь к маминому плечу лицом.

Из коридора верхнего этажа послышался истошный скрип… дверь открылась… и на площадке невесть откуда, словно и впрямь материализовавшийся призрак пансионата, возник дядька с пронзительно-красным носом. Тот самый, что встречал их утром у ворот. С изумлением уставился на изувеченную лестницу и сидящих на ней людей. И гуся.

– Я в номер стучу-стучу, а вы тут, – распространяя перед собой могучий аромат перегара, выдохнул красноносый. – Я вам того… холодильник привез, – и он вытолкнул перед собой скрипучую тележку, на которой и впрямь стоял маленький, как тумбочка, холодильничек.

– Спасибо, – заторможенно пробормотала Кисонька. – У нас уже есть один. Вроде как сам на голову свалился.