332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Кира Козинаки » Горькие травы (СИ) » Текст книги (страница 9)
Горькие травы (СИ)
  • Текст добавлен: 29 декабря 2020, 18:30

Текст книги "Горькие травы (СИ)"


Автор книги: Кира Козинаки






сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 10

Настенные часы отбивают монотонный ритм. Тик-так, тик-так.

Или это стучит капель за окном?

Или это бьётся моё сердце?

Я сижу по-турецки на полу и цепляю ногтем короткий, собранный в тугие барашки ворс ковра. Бессмысленное занятие только для того, чтобы занять руки, иначе они начинают предательски дрожать.

– Гражданская дееспособность в полном объёме возникает с наступлением совершеннолетия, – ловя мой беспокойный взгляд, в который раз повторяет заученную фразу сидящая рядом Сонька и смотрит на часы. – Осталось две с половиной минуты.

Дожидаться времени, указанного на найденной в ящике с бумагами облезлой бирке из роддома, было, в общем-то, наивно и глупо и не имело никакого законного смысла. Однако мне казалось, что если на пороге квартиры появится отец, схватит меня за подбородок и снова прошипит, что никуда меня не отпустит, я смогу возразить. Теперь ему меня не удержать. Потому что мне восемнадцать по всем-всем документам, даже по самому первому.

Но отец не появляется. Он вообще в последнее время редко бывает дома, у него другие интересы – алкоголь и какая-то женщина. Мне бы радоваться, но я не могу. Я знаю, на что он способен. И я его боюсь. Липким ледяным страхом.

Осталось две минуты.

Сонькин телефон лёгкой трелью оповещает о входящем сообщении.

– Матвей у подъезда, – говорит она. – Пишет, что не будет глушить мотор батиной «четвёрки», боится, что не заведёт потом.

Рассеянно киваю в ответ.

В коридоре стоят мои вещи. Спортивная сумка с одеждой, перевязанная капроновыми колготками картонная коробка с книгами и маленький росток фикуса каучуконосного в пластиковом стаканчике. Я всё-таки сбегаю. Осуществляю план, который с треском провалился десять месяцев назад после школьного выпускного.

Осталось полторы минуты.

И теперь я даже знаю, куда бегу. К Соньке.

Её родители, владельцы пасеки в районном центре в двух сотнях километров от города, отдали в распоряжение дочери оставшуюся от бабушки квартиру недалеко от университета. Эта крошечная, много лет не видавшая ремонта однушка в хрущёвке ждала момента, когда Сонька будет определяться с семьёй и недвижимостью, и пока позволяла ей не прожигать жизнь по общагам, а посвятить себя учёбе полностью. Сонька и на рекламу поступила, чтобы потом раскрутить родительский бизнес и в далёкой перспективе унаследовать многомиллионную медовую империю семейства с забавной, но говорящей фамилией Пчёлкины. Империя так и называлась – «Пчёлкин мёд». А пока Сонька позвала меня жить к себе. И мы даже раскладушку купили.

Тридцать секунд.

Двадцать девять секунд.

Двадцать восемь секунд.

Сонька нащупывает мои пальцы и крепко сжимает. Это очень новое и странное ощущение: я не одна. С того мгновения, когда встретила её в университетском дворике. Или с того, когда рассказала ей, почему не хочу оставаться дома. Или с того, когда сползала на пол в приступе панической атаки, а она пыталась меня успокоить. Или с того, когда мы после этого лежали под одним одеялом, зарёванные до зудящих глаз и пересохших губ, и клялись, что никогда друг друга не бросим.

– Всё! – Звонкий Сонькин голос разбивает монотонный стук в моей голове на крошечные осколки. – И целуй меня везде, восемнадцать мне уже! То есть – тебе уже! Валим?

Я задерживаюсь с ответом ровно на одну секунду. Контрольную, наверное. А потом киваю, и мы вскакиваем с пола, быстро накидываем куртки и вытаскиваем мои вещи на лестничную клетку. Пока Сонька вызывает лифт, а замираю в дверях ещё на мгновение.

Теперь я взрослая.

А взрослые люди принимают взрослые решения.

Моим первым будет никогда сюда не возвращаться.

Кладу связку ключей на тумбочку в прихожей и захлопываю за собой дверь.

* * *

Какое взрослое решение нужно принять, если в тяжёлые финансовые времена тебе предлагают идеальную по всем фронтам работу с отягчающим обстоятельством в виде прилагающегося бывшего мужика?

Я размышляю об этом, пока высыпаю на сковороду замороженную овощную смесь из пакета и рассеянно ищу лопатку в отсеке с вилками. И пока отбиваю очередной звонок из банка с предложением кредита. И пока открываю на экране ноутбука страницу со своим корпоративным счётом и долго гипнотизирую цифру взглядом, по привычке запихивая карандаши-кохинуры в гульку на макушке. И пока читаю сообщение от своих последних покупателей того самого унылого кактуса, в котором они восторженно делятся, что появился бутон. Цветение ребуции фиалкоцветковой в ноябре – событие удивительное, поэтому я купаюсь в благодарностях и заверениях, что ко мне обязательно вернутся за новыми растениями, но позже. В мае, наверное. Возможно. Не точно.

Насколько взросло отказаться от идеальной и своевременной работы из-за никчёмных страдашек по неудавшемуся роману? Особенно если вечером я набираю ванну с целью полежать, погреться и почитать, но через несколько минут отбрасываю книгу, хватаю лежащий на стиральной машине телефон и долго сижу голышом на крышке унитаза, изучая соцсети других кафе. Оцениваю, сравниваю, анализирую, пока в голову не приходит блестящая идея, как устроить переворот в скучном инстаграме провинциальной кофейни.

Или всё-таки по-взрослому – это вспомнить, что ты спокойный и адекватный человек, прекрасно знакомый с рабочей этикой? Профессионал со стажем. И мух от котлет отделять умеешь. Поэтому справишься. Как – понятия не имеешь. Но справишься.

Со своей блестящей идеей я пестуюсь до поздней ночи, не выдерживаю и пишу Надежде длинный сумбурный имейл уже после полуночи. Она отвечает мгновенно тремя «Да» и ворохом восклицательных знаков: эта женщина, кажется, вообще не спит. А вот я, кажется, принимаю взрослое решение о работе в «Пенке».

– Напиток может многое рассказать о человеке, который его выбрал, – деловито сообщаю я Соньке, и мы обе переводим взгляд на её айриш кофе в толстоногом бокале.

Мы благородно отказались от моего любимого места на подоконнике в пользу других гостей «Пенки» и сидим за небольшим столиком на двоих у стены. Я приехала в кофейню пару часов назад и уже обсудила с Надей вдохновляющие творческие аспекты новой работы и скучные бумажные моменты, а Сонька заскочила на обед и теперь лениво треплет сэндвич с лососем и яйцом.

– Ну давай, давай, расскажи мне, что я алкоголичка, – щедро позволяет она, а потом зачерпывает ложкой горку взбитых сливок и отправляет в рот.

– Да ну брось, у тебя просто пятница-развратница на минималках, – смеюсь я. – А ещё ты устала за неделю, тебя бесят люди, но свинтить домой нельзя, потому что назначена рабочая планёрка.

– Точно! – соглашается Сонька.

– Но не у всех всё так печально, как у тебя, – продолжаю я. – И человек тоже рассказывает что-то о выбранном напитке.

Я оглядываюсь по сторонам и внимательно рассматриваю гостей «Пенки».

– Вон видишь девчонку у окна? Она пьёт облепиховый чай. Потому что тоже устала и хочет взбодриться, но ещё не решается пить кофе с вискарём среди бела дня, как некоторые. Она фотограф. Мечтает заниматься художественной фотографией, снимать настоящий смех, разлетающихся птиц, голые ветви деревьев на фоне тусклого неба и случайные поцелуи в парках, но за это не платят деньги. Поэтому ей приходится браться за коммерческую съёмку. Сегодня утром она фотографировала детский день рождения в кафе, пыталась поймать в кадр перепачканных сладостями малышей в яркой одежде, носящихся вокруг неё с диким визгом. Кто-то заплёл ей косичку, кто-то схватил её за ногу грязной ладошкой и присадил пятно на юбку, а в дверях её поймали чьи-то родители и попросили показать фоточки, вдруг именно их чадо вышло недостаточно хорошо. Она совершенно вымоталась и даже загрустила, а сейчас смотрит на кружащиеся в стеклянном чайнике ярко-оранжевые ягоды облепихи и непроизвольно улыбается. Потому что помнит, как в детстве собирала их в бабушкином саду. Залезала на стремянку после первых заморозков и последовательно срывала с колючих веток ягодку за ягодкой. Некоторые лопались между пальцев, заливая густым кислым соком руки. Некоторые не добирались до выданного бабушкой ведёрка, а попадали прямо в рот. Некоторые специально оставлялись на ветках для кружащих рядом дроздов и синиц. Но тогда, много лет назад, она чувствовала себя живой, счастливой и способной на многое. Глоток облепихового чая – и эти ощущения возвращаются. Всё будет хорошо. Наступит тот день, когда она сможет фотографировать не чужих детей, а облепиховые кусты, густо усыпанные оранжевыми шариками. Для души.

– Ты всё это поняла, посмотрев на неё? – недоверчиво спрашивает Сонька, попивая свой кофе.

– Нет, конечно. Я всё придумала. И сейчас кое-что из этого запишу на всякий случай.

Я открываю телефонные заметки и начинаю печатать.

– Если ты в таком духе собираешься вести инстаграм «Пенки», то я одобряю и в следующий раз закажу облепиховый чай.

– Сторителлинг в тренде. Кстати! – Я поднимаю глаза на Соньку. – Чай заваривается из свежих ягод, собранных этой осенью в экологически чистом районе нашей области, и к нему прилагается долька засахаренного имбиря из личных запасов Майи Давидовны.

– Продано! – восклицает Сонька, отодвигая пустой бокал и как-то очень счастливо улыбаясь.

– Сонь, а ты ела сегодня что-нибудь? А то как-то ты быстро поплыла от кофейка.

Она с сомнением смотрит на свой недоеденный бутерброд и пожимает плечами.

– Матвей обещал плов на ужин, и я стараюсь не набивать желудок ерундой, потому что чревоугодие мешает мне прелюбодействовать.

– Прямо-таки конфликт грехов налицо, – хмыкаю я, утаскиваю ломтик яйца с её сэндвича и возвращаюсь к телефонной заметке.

– Кстати, когда ты познакомишь меня со своим Петром?

– Не моим и никогда, наверное? – отвечаю я, продолжая бегать пальцами по экрану.

– Как жаль. А то он как раз пришёл.

Я невольно отрываюсь от телефона и поворачиваюсь к двери. Действительно пришёл. В чёрном полупальто, под мышкой зажата папка, на лице появляется улыбка, когда пожимает руку Ярославу и обменивается с ним парой слов. Смотрит по сторонам, оглядывается на зал, через секунду встречается глазами со мной, и я тут же отворачиваюсь к Соньке, которая сидит с блаженной улыбкой внезапного пятничного алкоголика, уперев подбородок в ладони.

– И теперь идёт сюда, – информирует она.

Я сжимаюсь, втягиваю голову в плечи и стискиваю пальцами телефон.

– Привет, – раздаётся совсем рядом.

– Привет, – тут же отзывается Сонька, расплываясь в улыбке и протягивая руку. – Софья, подруга дней её суровых.

– Пётр, – отвечает он, пожимая Сонькину ладошку, и я с ужасом жду, как он себя окрестит. Начальник? Коллега? Бывший любовник? Но он, к счастью, избегает титулов. – Приятно познакомиться. Принести ещё кофе?

– Нам с голубкой дряхлой моей хватит, – вклиниваюсь я. – Спасибо.

В кино у главной героини всегда есть дурная подруга, которая влезает в неподходящий момент и всё портит. И Сонька никогда такой не была. Никогда. До этого момента. Вот прямо до этой секунды.

– Пётр, – начинает она, удобно откидываясь на спинку стула и с любопытством рассматривая его снизу вверх, – Ася сказала, что ты родился двадцать девятого февраля.

Я округляю глаза, буквально макушкой чувствую, что Пётр бросает на меня взгляд, и принимаюсь нервно крутить телефон в ладони. Да, да, я рассказала все подробности нашего вчерашнего разговора Соньке, я не могла не рассказать, но я же не знала, что опьяневшая от тридцати пяти миллилитров виски на пустой желудок подруга так запросто выдаст мужчине, который мне нравится, страшный секрет, что мы его обсуждаем.

Так, стоп. Мужчине, который мне нравился когда-то давно.

– И у меня есть к тебе ряд вопросов, – продолжает Сонька. – Ты каждый год отмечаешь день рождения? А если не отмечаешь, тебя вообще поздравляют? А если поздравляют, то когда? Двадцать восьмого февраля или первого марта? А когда ты называешь свой возраст, ты как его высчитываешь?

Со второй попытки мне удаётся пнуть Соньку по ноге под столом, и она переводит на меня возмущённый взгляд.

– Что? Сама говорила, что тебе это тоже интересно! Вдруг ему не тридцать, а… – она крутит пальцами в воздухе, словно пытается решить сложное математическое уравнение, – сто двадцать лет! С хвостиком!

Слышу, что Пётр смеётся.

– Милые дамы, мне очень льстит, что на досуге вы обсуждаете детали моей биографии, – говорит он, – но думаю, будет гораздо интереснее проверить все ваши теории на практике. В ближайшем феврале. Надеюсь, к этому времени мы с Асей будем вместе…

Он делает неуместную короткую паузу, которой хватает, чтобы я резко вскинула на него взгляд и успела поймать дрогнувший в улыбке краешек губ, а потом добавляет, глядя мне прямо в глаза:

– Работать. В «Пенке».

– Можно расценивать это как приглашение на вечеринку Шрёдингера? – веселится Сонька.

– Однозначно. А теперь прошу меня извинить, – он кивает на папку в руках, – дела зовут. Софья, заходи чаще.

– Всенепременно! – радостно обещает она, снова упирая подбородок в ладони и улыбаясь. А когда Пётр отходит от нашего столика, докладывает: – Боженька, я ослепла.

– От его неземной красоты? – хмуро спрашиваю я.

– От того, как между вами искрит, дурочка.

– Сонь, «искрит» – это клише. Никто так не говорит.

– Подбирать слова – твоя работа, – пожимает плечами она. – Моя – замечать и делать выводы.

Несколько секунд я смотрю на Соньку, а потом с шумом отодвигаю стул и встаю.

– Прошу меня тоже извинить, – с напускной церемониальностью раскланиваюсь я. – Взрослые решения зовут.

Преисполнившись уверенности, пересекаю зал, захожу в служебные помещения, стучу в дверь подсобки и распахиваю её. Пётр стоит посреди комнаты, ещё даже пальто не успел снять, и я твёрдым голосом спрашиваю его:

– Можно тебя на минуточку?

– Только на минуточку! – предупреждает сидящая за столом Надежда, не отрывая взгляда от монитора. – Ладно, на две. Но ты мне нужен!

– Да, госпожа, – усмехается Пётр и выходит за мной из подсобки.

Едва я открываю рот, как из кухонного проёма высовывает голову Майя Давидовна:

– Петруша, ты голоден? Обедать будешь?

– Было бы неплохо.

– Сейчас что-нибудь соображу, – улыбается она, снова скрываясь на кухне.

– Софья уже ушла? – спрашивает меня Пётр. – Поешь со мной?

– Нет, – разом отвечаю на оба вопроса. – Послушай…

В служебные помещения заходит Ярослав, дефилирует мимо нас с подносом грязных чашек, оставляет их в мойке, а потом, мыча под нос какую-то мелодию, возвращается в зал. Выделенная мне минуточка стремительно тает, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться, где в этой дурацкой кофейне можно поговорить без чужих глаз и ушей. А потом, полная всё той же уверенности, делаю несколько шагов, открываю дверь кладовки и захожу внутрь.

Вдоль стен узкого прямоугольного помещения – стеллажи. На них пакеты с мукой, банки с консервированными фруктами, бутылки масла и что-то ещё, что я не успеваю рассмотреть, потому что ловлю себя на мысли, что было бы здорово усадить Петьку на лежащие в углу семидесятикилограммовые мешки с кофейным зерном, сесть сверху и оттрахать до пресловутых искр из глаз. Трясу головой, оборачиваюсь, скрещиваю руки на груди.

Он заходит следом, прикрывает за собой дверь, и теперь крошечная комнатушка освещена лишь тусклой лампой у потолка.

– Теряюсь в догадках, – медленно говорит Пётр.

– Прекращай, а? – прошу я.

Он склоняет голову набок и прищуривается.

– Не надо вот этого всего, ладно? – продолжаю я. – Многозначительных шуточек и намёков. Не надо. Я виновата, что дала повод. Но давай сейчас остановимся. Я хочу здесь работать. Мне нужна эта работа. Но очень тяжело работать, когда ты…

Я сбиваюсь и затравленно смотрю на него. Он молчит, залом между бровей становится глубже.

– Дружить у нас не получится, мы выяснили, – говорю я, продолжая усердно возводить кирпичную стену. – Давай попробуем держать нейтралитет. Всё, что между нами было, давно в прошлом. И не нужно это ворошить.

– Ась, я хочу объяснить…

– Не надо ничего объяснять. Всё и так предельно ясно. У каждого своя жизнь, личная в том числе, давай ей и заниматься. Свободные отношения – это совершенно не мой вариант. Не подходит. Вообще. Никак.

Его взгляд тяжелеет. В кладовке воцаряется гнетущая тишина, и мне кажется, что я слышу, как рвётся последняя нить, когда-то нас связывающая.

– Она другому отдана и будет век ему верна, – мрачно вздыхает Пётр.

У нас сегодня что, поэтический вечер Пушкина? К чему это вообще? Но уточнять нет никакого желания. И сил разбираться, почему я когда-то была недостаточно хороша для него, а теперь вдруг снова стала вызывать интерес, тоже нет.

– Ты меня очень отвлекаешь своим поведением, – говорю.

– Ась, я…

Он протягивает руку, но я рефлекторно делаю шаг назад, упираясь пятками в мешки с зерном.

– Не надо… меня трогать. Пожалуйста.

Снова вздыхает, убирает руки в карманы пальто. На лицо будто ложится тень.

Я не боюсь его прикосновений, нет. Я боюсь себя. Боюсь, что растеряю всю свою уверенность, не сдержусь и уткнусь носом в его шею, наполню лёгкие его древесным запахом, закрою глаза и рухну в пропасть, где разобьются вдребезги все мои взрослые решения.

– Просто забудь про меня. Оставь меня в покое.

– Ты правда этого хочешь? – ровным, холодным голосом спрашивает Пётр.

– Хочу, – отвечаю я.

Долгое молчание, сдвинутые брови, плотно сжатые губы, а потом я словно перестаю различать его эмоции, видеть крошечные изменения в мимике, читать оттенки во взгляде.

– Как пожелаешь.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

Он разворачивается, выходит из кладовки, и я остаюсь одна в плотной, звенящей пустоте.

Внезапно хочется напиться в хлам, притащить домой какого-нибудь случайного мужика и забыть обо всём на свете. Но я ничего из этого не сделаю. Потому что, выходя из кладовки, Пётр будто бы прихватил с собой кусок моего сердца. Тот, который, как мне казалось, за десять минувших месяцев я отвоевала назад. Тот, который чересчур велик, чтобы без него всё было так, как раньше.

Гореть вам в аду, взрослые решения.

Вы слишком сложно даётесь.

Глава 11

Сначала я заглядываю в «Пенку» ненадолго, буквально на пару часов. Сажусь за столик в углу, медленно потягиваю какой-нибудь напиток – идеальную классику от Ярослава или очередной нелегальный эксперимент от Риты – и наблюдаю за гостями. Ловлю собственные мысли, облекаю их в слова, добавляю деталей в свои выдуманные миры.

Потом мои визиты становятся длиннее, и вот уже Майя Давидовна жарит румяные гренки из дарницкого хлеба, а мы с Ритой щедро посыпаем их глиттером – не просто так же идея казалась мне блестящей! – чтобы разбавить череду скучных фотографий в инстаграме «Пенки» яркой, противоречивой, приковывающей взгляд. Самопровозглашённая королева тиктока Рита так вдохновляется этим действом, что упрашивает меня назначить её тайной младшей помощницей и разрешить иногда снимать сториз, пока я занята чем-нибудь поважнее.

А к концу второй недели я вообще переселяюсь в кофейню: с ноутбуком, цветочными делами и статьями для Сонькиных проектов. И с огромной неохотой покидаю пропитанное терпкими ароматами помещение по вечерам, чтобы утром, уговорив Матвея закинуть растение покупателю по пути на работу, снова вернуться в «Пенку», окопаться в подушках на подоконнике и наблюдать, дышать, жить.

Надежда нанимает третьего бариста – Костика, молодого парня с такой широченной улыбкой, что его вечным прекрасным настроением заряжаются даже самые хмурые гости «Пенки», едва колокольчик над дверью возвещает об их прибытии. И краш на него тоже ловят: Надя определённо знает толк в привлечении клиентов. Впрочем, посетителей в кофейне и без того с каждым днём становится всё больше и больше, и по выходным мы снова выносим столы, стулья и обогреватели на улицу, чтобы разместить всех. Костика и взяли на работу, дабы кофе в «Пенке» лился полноводными реками, а не обрушивался безумными цунами, когда у барной стойки собиралась очередь, а отважные бариста крутились на месте с дикими глазами.

Однако у этой троицы случается какая-то химия, и зарисовки их будней, когда меланхоличный Ярослав утверждает, что лучший американо заваривается в кемексе, бойкая Рита перебивает его, требует дать ей джезву и два зёрнышка чёрного перца, и тогда она научит их всех жизни, а улыбающийся Костя в это время жонглирует портафильтрами, кажутся настолько яркими и забавными, что с моей лёгкой руки превращаются в сериал в соцсетях «Пенки» и быстро набирают поклонников.

Пока Ярик обучает Костика премудростям наших специалитетов, я нахально подсматриваю и тоже стараюсь всё запомнить, и это вдохновляет Надежду на нововведения. Несколько дней интенсива, и теперь все сотрудники «Пенки», включая фею чистоты Гульназ, в случае апокалипсиса могут подать гостю последнюю чашечку кофе и сделать простенький сэндвич. Моя неуёмная страсть к покорению новых рабочих горизонтов громче всех вопит от радости, и я даже пару раз с удовольствием надеваю передник бариста с кожаными ремешками и встаю за стойку. Варю посетителям кофе, укладываю на тарелки десерты, а потом пишу сумасшедшие истории для инстаграма.

Иногда я засиживаюсь в «Пенке» совсем допоздна – так, что даже получаю от Майи Давидовны картонку с ужином навынос, которыми она балует всю смену. Бывает, что я перемещаюсь из зала на диван в подсобку, и мы с Надей начинаем болтать о ерунде, чтобы разгрузить мозг, но среди ерунды попадаются интересные идеи. И вот мы уже заказываем разработку приложения для накопления бонусных баллов, подключаемся к экоакции «Мой кофе в мою кружку» и составляем список мероприятий до конца года. Книжный клуб, чемпионат по настольным играм, поэтический вечер и даже мастер-класс по созданию ёлок из суккулентов. Последний выпадает честь провести мне.

А ещё иногда я хожу гулять по нашей красивой пешеходной улице, любуюсь зажигающимися вечером гирляндами, подсматриваю за прохожими, покупаю облачко сахарной ваты и приношу его в кофейню, где бариста тут же на него набрасываются, будто и не проводят целый день в окружении свежайших десертов ручной работы. Снимать паутину сладких нитей с густой рыжей бороды Ярослава становится нашим общим тайным удовольствием.

Эти две недели, наполненные новыми заботами и впечатлениями, с лёгкостью могли бы стать прекрасным завершением осени. Но идиллию бесцеремонно ломает Пётр.

Он действительно оставляет меня в покое. Абсолютно. Мы и видимся всего несколько раз. Как-то он заходит в «Пенку», когда мы с Ритой сплетничаем за барной стойкой. Здоровается, смотрит на всё, кроме меня, и прямым курсом направляется в служебные помещения. И если в этот раз я ещё жду какого-то подвоха, то через пару дней убеждаюсь, что между нами и вправду стена. Тогда мы практически сталкиваемся в дверях подсобки. Я выхожу от Нади, он заходит, но делает два шага назад, пропуская меня, мажет по лицу взглядом длиной в четверть секунды, произносит сухое «Добрый день» и терпеливо ждёт, пока я, опустив глаза, просочусь мимо.

И меня бы вполне устроил такой расклад, если бы не следующая встреча в воскресенье.

Я со своим свободным графиком ненадолго заглядываю в «Пенку» исключительно по зову сердца и ради контента – посмотреть, что учудят Рита и Костик, оставшись без присмотра Ярика. Надя приезжает на работу с дочерью, мечтая быстро решить всё самое срочное и неотложное и сводить ребёнка в кино, но срочное и неотложное не заканчивается, поэтому вскоре мы с Наташкой просто тусуемся в зале, обсуждая всякие важные девочковые вещи. Поливаем цветы: с моими регулярными визитами эту обязанность как-то незаметно переложили на меня и синхронно выдохнули с облегчением. Размышляем на тему, является ли Том Сойер подлецом, раз бросил свою невесту Эми Лоуренс, едва встретив Бекки Тэтчер. Договариваемся, что если мама Надя не освободится через полчаса, мы сбежим есть сахарную вату.

Но через десять минут после того, как мы с Наташкой скрепляем наш договор крепким женским рукопожатием, в «Пенке» появляется Пётр, легонько дёргает племянницу за косичку и тут же щекочет до хрюкающего хихиканья. Объявляет, что родственный десант прибыл и похищает любимую племяху, чтобы показать ей долгожданные мультики и прокатить на всех аттракционах до икоты. Наташка требует вату, я обещаю в следующий раз, и пока она бежит одеваться, Пётр говорит мне короткое «Спасибо, что присмотрела», разворачивается и идёт к бару быстрее, чем я успеваю промямлить своё невнятное «Угу».

Только пару ударов сердца я точно пропускаю. Потому что на Петре голубые потёртые джинсы, рыжие тимберленды и та самая красная куртка, в которой я впервые его увидела. Лохматый, с двухдневной щетиной и внезапно такой знакомый, почти родной, что мне нестерпимо хочется, чтобы он прямо сейчас, в эту секунду, просто улыбнулся мне краешком губ. Чтобы показал, что и я для него не чужая. Но Пётр лишь перекидывается парой слов с загруженной работой Надей, пока та выдаёт ему дочь на выгул, и уходит, так и не обернувшись. А толстая кирпичная стена, которую я выстроила между нами, отчаянно начинает крошиться.

А уже на следующей неделе превращается в руины.

Ноябрь заканчивается, за ночь город хорошенько так присыпает снегом, и я наконец перестаю противиться природе и меняю пальто на зимний пуховик. Добираюсь до «Пенки» и сразу же иду в подсобку, чтобы раздеться как полноправный сотрудник, а не гость, который вешает верхнюю одежду на крючки в зале. Надя уже сидит за рабочим столом и со скоростью звука набирает что-то на ноутбуке, а Пётр разговаривает по телефону, меряя шагами комнату.

Я негромко здороваюсь, проскальзываю в угол к шкафу, хватаюсь за молнию пуховика, но она не поддаётся: ткань подкладки зажевало. Ставлю сумку на пол и начинаю усердно дёргать за собачку, кряхтя и потея. Только всё это не приносит никакого результата, и я принимаюсь размышлять, насколько нелепо буду выглядеть, если стяну пуховик через голову, виляя всеми частями тела, словно гусеничка.

И тут ко мне подходит Пётр. Зажимает телефон плечом и, не отрываясь от разговора, берётся двумя руками за молнию. Выгибаюсь струной и задерживаю дыхание, наблюдая, как его длинные пальцы с острыми костяшками ловко колдуют над замком. Медленно двигают собачку, аккуратно вытягивают ткань, а мне хочется, чтобы они случайно соскользнули и задели мою шею. Прошлись невесомым прикосновением по щеке, запутались в волосах, приласкали и обожгли. Одного крошечного, мимолётного касания мне будет достаточно, чтобы снова ухватиться за ту тонкую нить, на обрывках которой я возвела стену.

Но Пётр лишь секунду спустя высвобождает зажёванный кусок ткани, перехватывает телефон рукой и отворачивается, а я делаю первый вдох, ловя носом стремительно растворяющиеся в воздухе крупицы аромата мокрых весенних дубов. Шепчу ему в спину «Спасибо», снимаю пуховик, вешаю его в шкаф и стремительно вылетаю из подсобки.

Пришёл, увидел, починил. Не сказал ни слова. Пальцем не прикоснулся, даже случайно. Как обещал. Как я вынудила его обещать. Потому что это было взрослым решением. Которое сейчас нестерпимо хочется послать ко всем чертям.

Он мне нужен. Не знаю, зачем и в какой ипостаси, но мне жизненно необходимо, чтобы он был рядом. Смотреть, говорить, улыбаться, дышать одним и тем же воздухом. Держаться за призрачную нить, пусть она никогда и не превратится в канат.

Поэтому тем же вечером я медленно прохожусь по гостиной, рассматриваю в пронзительно розовом свете фитоламп корешки книг, а потом набираю стопку и усаживаюсь с ней на диван, поджав по себя ногу. Мне надо найти цитату о том, что дружба между мужчиной и женщиной существует. И предложить Петру со мной дружить.

Она же существует? Я же умею дружить? Я же дружу с Матвеем, например?

* * *

– Сонь, мы сказочно богаты! – кричу я, радостно вглядываясь в экран огромного ЭЛТ-монитора, который занимает большую часть поверхности нашего письменного стола. – Мою статью одобрили и обещали заплатить целых четыреста рублей!

– Поздравляю, – угрюмо отзывается Сонька, хлопнув дверью туалета после пятнадцатиминутного торчания внутри.

Заходит в комнату, и я поднимаю на неё вопросительный взгляд. Вообще-то, это шикарная новость. Мы правда сказочно богаты. У меня стипендия – тысяча рублей, а четыреста за одну статью на фриланс-бирже – это практически найденный клад.

Но Сонька не замечает моего взгляда, пересекает комнату и заваливается на продавленный диван, подложив под голову гобеленовую подушку с уродливыми цветочками.

Мы купили этот диван почти год назад, когда несколько месяцев сна на раскладушке подарили мне остеохондроз и ненависть к человечеству. Анатолий Борисович порывался проспонсировать покупку, но мы с Сонькой решили, что достаточно взрослые и самостоятельные, а потому сложили мою стипендию, её деньги на карманные расходы и выбрали самый дешёвый вариант в газете бесплатных объявлений. Спасибо, что хотя бы без клопов.

Матвей опять притащился к нам в гости и теперь сидит с другой стороны письменного стола, примостив полулитровую кружку с чаем из пакетика на краешек, и хрустит печеньками.

– Что-то случилось? – спрашиваю я у Соньки.

Она тяжело выдыхает в потолок, выжидает пару секунд и произносит:

– Я беременна.

Замечаю, как Матвей роняет печенье на пол и стремительно бледнеет.

– От Ромки? – уточняю я.

– Ну от кого ещё? – восклицает Сонька и снова добавляет в потолок: – Козлина.

С Ромкой Бессоновым, жеребцом со спортфака, Сонька познакомилась на студенческой вечеринке в клубе после зимней сессии. Их притянуло друг к другу магнитами и накрыло страстью, и мы целых четыре месяца говорили исключительно о Ромке, а когда мне стало казаться, что я теряю подругу, Бессонов откланялся и начал встречаться с какой-то первокурсницей. Сонька позлилась недельку, но наступила следующая сессия, и нам всем стало как-то резко не до переживаний из-за мужиков.

– Ты уверена? – осторожно спрашиваю я.

– Конечно, я только что сделала тест! Даже два теста. – Она рассматривает неровную штукатурку на потолке и признаётся: – Оба отрицательные, но я же чувствую!

– Сонь!

– Что «Сонь»? У меня задержка, живот крутит, сиськи болят, ещё и тошнит! Все симптомы беременности!

Она подтягивает футболку к груди и через свои пышные формы смотрит на впалый живот, а потом изо всех сил надувает его и гладит ладонью, будто хочет почувствовать, как мифический ребёнок бьёт ножкой.

– Тебя не смущает, что у нас экзамены, ты нервничаешь и питаешься лапшой быстрого приготовления? – скептически спрашиваю я. – Отсюда и все твои симптомы.

– Но я же чувствую! – уверенно заявляет Сонька, переводя обиженный взгляд на меня. – Может, это материнский инстинкт! Вот, блин, я не думала, что стану матерью в девятнадцать лет. Раньше тридцати точно не планировала. А ещё и матерью-одиночкой! Отец меня прибьёт… Принесла в подоле, как говорится. Это же мне ещё учёбу придётся бросить, да? Возвращаться домой, становиться посмешищем для всей нашей деревни. Отправили в город учиться, а она нагуляла… Какой позор!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю