332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Кира Козинаки » Горькие травы (СИ) » Текст книги (страница 13)
Горькие травы (СИ)
  • Текст добавлен: 29 декабря 2020, 18:30

Текст книги "Горькие травы (СИ)"


Автор книги: Кира Козинаки






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Глава 16

Слышу, как хрустит ключ в замке, вскакиваю с места и несусь к входной двери. Едва Никита успевает переступить через порог, набрасываюсь на него и стискиваю в крепких объятиях.

– Привет, привет, привет! – бормочу скороговоркой, покрывая мелкими поцелуями его лицо.

– Ась, я грязный и потный, – недовольно воротит нос он, но я и не думаю отойти, и секунду спустя он сдаётся и заключает меня в кольцо рук.

– Я скучала, – шепчу я, пока мы стоим вот так в коридоре, ластясь друг к другу.

– А чего тогда трубку не брала, когда я звонил?

– А ты звонил? Я не слышала. Телефон, наверное, в сумке на беззвучном.

– Хотел спросить, нужно ли захватить чего в магазине. Если мы остались без печенек к чаю, сама виновата.

– Ну прости. Я напеку оладушек.

Никита находит мои губы и нежно целует, а потом отстраняется.

– Мне всё-таки очень надо в душ.

– Давай. Я пока погрею ужин.

Мы с Никитой съехались почти год назад, едва я окончила университет. Правда, я хотела ещё немножко потянуть, твёрже встать на ноги: моим единственным источником дохода по-прежнему было написание статеек в интернете, за стажировку в рекламном отделе мне тогда ещё не платили. Но Никита настоял, что на зарплату установщика в оконной фирме вполне сможет осилить однушку где-нибудь в спальном районе. Да и надоело согласовывать график свиданий с Сонькой – «не возвращайся сегодня до одиннадцати», «погуляй в выходные подольше» и прочие эвфемизмы.

Сонька осталась в нашей квартире, а моё место занял Матвей: они выбросили убогие продавленные диваны и купили новую кровать – двуспальную.

А как только я всё-таки доработала до своей первой зарплаты, я взялась превращать нашу с Никитой съёмную каморку в дом: новые занавески, вязаные сидушки на старые хозяйские табуретки, выкрашенные свежей белой краской оконные рамы, разросшийся до упитанного подростка фикус каучуконосный на кухонном столе. Мне тут нравилось. И мне нравилось, что я тут с Никитой.

– Чем так вкусно пахнет? – спрашивает он, появляясь на кухне. Свежий и ещё немножко влажный после душа.

– Жареной картошкой. – Я накладываю в тарелку хорошую мужскую порцию и ставлю на стол перед ним. – Молока налить?

– Конечно! – восклицает Никита, хватаясь за вилку, и я улыбаюсь: меня всегда умиляла эта его привычка запивать жареную картошку холодным молоком. – А ты не будешь есть?

– Я уже поужинала, – отвечаю я, ставлю на стол стакан и присаживаюсь на табуретку напротив.

Я действительно поела пару часов назад – три ложки запаренной гречки, капля кетчупа и пародия на салат из одного огурца. Я старалась есть меньше. Реже. Хотела стать крошечной полупрозрачной нимфой. Мечтала об узких запястьях и щиколотках, острых коленках и талии такой ширины, чтобы Никита мог обхватить её двумя ладонями. Сначала это даже сработало: впали щёки, проступили рёбра, исчезла грудь. Правда, месячные стали нерегулярными, и пропало либидо. А потом организм и вовсе взбунтовался и принялся классически накапливать жирок от каждого съеденного листика салата, заботливо откладывая его на бёдрах и попе. Я не сдавалась и раздумывала заменить ужины стаканом кефира, а голод глушить сигаретами.

– У меня есть новости, – нетерпеливо ёрзаю на месте я. Дожидаюсь, когда Никита поднимет на меня глаза, и выпаливаю: – Мы едем в Питер! У Соньки день рождения через неделю, она очень хочет отметить его в Петербурге, зовёт с собой. Поедем вчетвером – они с Матвеем и мы с тобой. Есть очень удобные билеты на поезд: отправление в пятницу вечером, в субботу утром там, два дня прогулок и музеев, обратно в ночь с воскресенья на понедельник, даже останется пара часов заскочить домой перед работой. Остановимся в мини-отеле почти в центре, мы уже забронировали номера. Получится прямо целое путешествие с бонусом в виде праздничной попойки! Питер – это же мечта! Мы сможем…

И тут я запинаюсь, замечая, что Никита долгим неотрывным взглядом смотрит куда-то мне между глаз. Молчу, жду какой-то реакции, но её нет, а переносица начинается чесаться.

– Я что-то не то сказала? – аккуратно спрашиваю.

– И когда ты собралась в Питер?

– В следующие выходные. И не я, а мы.

– Ась, в следующие выходные мы едем к моим родителям. Мы не были у них на прошлых из-за твоей работы.

– Но мне нужно было доделать важный проект, – напоминаю я.

– Да. И мы не поехали, но обещали точно быть на следующих. Ты опять забыла.

Забыла. Не уверена, что мы об этом договаривались, но скорее всего просто забыла. В голове постоянно приходится держать слишком много информации.

– Надо помочь отцу перекрыть крышу сарая. А матери – в огороде, у неё болят колени, ей сложно самой. Ась, мы не можем бросить все дела на них, а сами умчаться в Питер праздновать Сонькин день рождения. У нас есть обязательства. Жаль, что иногда ты про них забываешь.

Я опускаю глаза, ловлю рукой лист стоящего на столе фикуса и начинаю водить по нему пальцами.

Никита был поздним ребёнком, и когда он дорос до возраста мужчины, его родители заметно сдали по здоровью. Они жили в деревне, особых финансовых проблем не имели, но молодой рабочей силы им не хватало, и мы регулярно ездили к ним на разбитом автобусе, чтобы помочь то тут, то там. Я никогда не была против, всё прекрасно понимала про сыновний долг, вставала рано утром по субботам, заваривала чай в термосе и делала бутерброды в дорогу. Это было важно для Никиты. А значит, было важно и для меня. Пусть и очень хотелось пропустить разок и рвануть на выходные в Питер.

– Да прекрати ты наглаживать цветок, Ась! – Голос Никиты вырывает меня из размышлений, и я поспешно одёргиваю руку. – Мне порой кажется, что этот фикус для тебя важнее, чем я.

– Нет, конечно. Прости.

Мы сидим какое-то время в тишине, я разглядываю узоры на скатерти и думаю о том, что поддержать эту Сонькину идею с Питером было слишком эгоистично с моей стороны. У нас и денег-то лишних не так чтобы много. И родители.

– Булочка, – говорит Никита ласково, встаёт из-за стола, подходит ко мне и тянет в свои объятия. Я послушно поднимаюсь с табуретки и прижимаюсь к нему, всё ещё отводя взгляд. – Ну не расстраивайся. Хорошо?

Он берёт меня пальцами за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя поднять глаза. Улыбается. Целует в нос. Я робко улыбаюсь в ответ. Прижимает крепче и раскачивает немного, как глупенького несмышлёныша.

– Мы обязательно поедем с тобой в Питер, – говорит. – Но позже. И не на два дня, что ты там успеешь посмотреть за два дня? У меня будет отпуск зимой, и мы поедем на неделю, договорились? Чтобы тебя затошнило от музеев.

Глубоко вздыхаю и киваю. Да, он прав. Конечно, прав. И его план мне даже нравится больше.

– Я… пойду напишу Соньке, что мы не поедем.

Никита целует меня в губы. Потом ещё раз. И только потом выпускает из объятий.

– Я тебя люблю, – говорит он. – А ещё ты обещала оладушки.

– Будут, – киваю я и иду в комнату.

Вывожу компьютер из спящего режима и на странице с диалогами вконтакте вижу новое сообщение от неизвестного отправителя. На аватарке женщина средних лет, некая Лариса Харитонова. Имя мне ни о чём не говорит. Пробегаю глазами по тексту, хмурюсь и читаю ещё раз, вдумчиво.

С трудом продираясь через эмоциональные многоточия и заборы восклицательных знаков, понимаю, что эта Лариса – женщина отца. Та, которая появилась у него несколько лет назад. И сейчас она пишет мне, что я плохая дочь, сука и неблагодарная тварь.

А ещё, что мой отец скончался.

И оставил мне в наследство квартиру.

* * *

В Петербурге волшебно. Немного пасмурно, немного депрессивно, но всё равно волшебно. И двух дней вполне достаточно, чтобы выполнить туристический минимум.

Пройтись пешком по Невскому от Московского вокзала до Дворцовой площади. Отстоять очередь в Эрмитаж, взять бесплатный буклет со схемой этажей, выбрать один зал наугад и провести в нём час или даже два, тщательно рассматривая все экспонаты. Выглянуть через мутное от непогод окно на Неву. Оставить музейные реликвии на следующий раз, снова выбежать на улицу, остановиться на середине Троицкого моста и глазеть на чёрные воды, поедая пышку. Кидать десятикопеечные монеты на постамент у скульптурки зайца Арсения на Заячьем острове, загадывая одно и то же желание раз за разом. На секунду присесть на массивные ступени здания биржи, отойти подальше и сравнивать вид с рисунком на пятидесятирублёвой купюре. Рассматривать следы от артиллерийских снарядов на колоннах Исаакиевского собора, зайти внутрь и зачарованно любоваться тысячей оттенков мрамора и смальты, подняться на колоннаду и расплакаться, потому что после долгих часов мерзкого мелкого дождя вдруг рассеялись тучи и небо разрезали кроваво-розовые полосы заката. Перебежать дорогу в неположенном месте на узкой улочке в центре, зайти во двор-колодец и задрать голову наверх, оборачиваясь на крики ширококрылых северных чаек. Поужинать шавермой, попинать носком ботинка поребрик, попытаться найти парадную с открытым выходом на крышу. Накупить открыток с рисованными котиками в книжном. Выпить бокал вина в баре на Думской. Приложить ладонь к стене дома и осознать, что когда-то здесь был подпольный литературный клуб или квартира какого-нибудь Достоевского. Отморозить пальцы, промочить ноги и сжечь нос под палящим всего два часа декабрьским солнцем. Влюбиться без памяти – в город.

Жаль только, что я всего этого не испытывала. Потому что никогда не была в Петербурге.

И сейчас, сидя в темноте машины Петра около собственного подъезда, мне очень хочется принять его приглашение. Мне хочется поехать с ним в Питер, хочется гулять, дышать и захлёбываться впечатлениями. Хочется встречаться у какого-нибудь позеленевшего от беспощадных ветров памятника, когда Пётр закончит свои командировочные дела, а я нагуляюсь до ломоты в ногах. Хочется сплетать свои пальцы с его, как мы только что это делали, и рассказывать всё, что я увидела за день. Хочется спрашивать, чем мы теперь займёмся вместе, потому что до утра или до поезда, или до самолёта, или до возвращения в реальность ещё так много времени.

Но я, конечно, никуда не поеду.

Почему – очевидно. И я отказываюсь портить момент пошлыми выяснениями отношений, разборками, кто жена, кто любовница, а кто подлый врун. Поэтому с трудом отрываю взгляд от красивого даже в усталости и напряжении лица Петра, неожиданно какого-то родного, выхожу из машины, аккуратно закрываю за собой дверь, взбираюсь по ступеням, ввожу код домофона и захожу в подъезд. Не оборачиваясь.

В тесной кабине лифта, поднимающего меня на седьмой этаж, слишком светло для моей обугленной души, и я непроизвольно прикрываю глаза, устало опускаю плечи, прислоняюсь лбом к холодному рекламному щиту с объявлениями на стене.

И принимаю взрослое решение покончить со всем этим.

Пора.

Да, мне нравилось, что Петра в моей жизни опять стало много. Нравилось, что мы снова общались – больше и чаще, обмениваясь лишь нам понятыми цитатами, вытаскивая тонкие ниточки былых воспоминаний из общего кокона, щекоча нервы неоднозначностью наших отношений. Но заигрались. Зашли слишком далеко – туда, где в конечном итоге станет больно всем. Когда-то это надо будет прекратить. Например, сейчас.

Раздеваюсь, встаю под душ и долго тру жёсткой кактусовой мочалкой шею в том месте, где ещё час назад лежала его ладонь. Забираюсь под одеяло и усиленно пытаюсь уснуть. Но лишь кручусь на месте, скатывая простыню в трубочку, взбивая подушки в бесформенные бугры, путая волосы в колтуны. Кожа горит, но мне холодно, а одеяло кажется слишком тяжёлым, постельное бельё – слишком грубым, кровать – слишком широкой, слишком пустой, слишком чужой и одинокой. И даже плей-лист с АСМР-видео, проверенное средство от бессонницы, не помогает, лишь заставляет ещё больше ворочаться и время от времени шумно вздыхать.

Заснуть удаётся только несколько часов спустя. Сразу после того, как я вылезаю из постели, чтобы надеть брошенную на комод толстовку Петра. Ложусь обратно, натягиваю капюшон, подбираю под себя ноги, тону под селем воспоминаний, вдыхаю аромат трепещущих на ветру дубовых листьев, закрываю глаза.

И открываю их, когда экран оставленного рядом с подушкой телефона кричит, что уже почти одиннадцать часов утра.

Я вспотела до прилипших ко лбу волос, шея затекла, в горле пересохло, в висках тупая боль. Тянусь всем телом, тру пальцами глаза и понимаю, что провела ночь в каком-то подобии анабиоза и не слышала ни будильника, ни уведомлений о Сонькиных сообщениях с пересказом свежих утренних новостей, ни напоминаний от распухшего от дел электронного ежедневника. Возвращаю телефон на место рядом с подушкой и старательно отодвигаю его указательным пальчиком подальше, намереваясь притвориться, что я ничего не видела, ничего не читала, ничего не знаю и вообще я в домике. Но он, будто издеваясь, разрывается трелью входящего звонка.

Это ребята из мастерской изделий из моха с радостным известием, что они наконец-то собрали для меня огромную коробку сфагнума. Я планировала использовать его на мастер-классе: набивать им проволочные конусы, а потом укоренять в нём суккуленты. И переживала, что не смогу раздобыть нужное количество, поэтому новость об огромной коробке прекрасна и достаточно значима, чтобы выбраться из проклятого анабиоза, из кровати, из дома и из каши собственных мыслей.

Мастерская моха находится в центре города, и когда я через пару часов забираю свой сфагнум, вариант занести его сразу в «Пенку» кажется куда разумнее, чем тащиться домой. Напоминаю себе, что Пётр уехал в командировку и я его точно-точно сегодня не встречу, поэтому натягиваю шапку на уши, перехватываю коробку поудобнее и иду в кофейню.

За стойкой сегодня Костя. Улыбается так широко, разве что за ушами не трещит, но, судя по его мечущимся зрачкам, сейчас это скорее нервное. Рядом с ним недовольная дама в шапочке с вуалью тычет длинным ногтем в чек и что-то сбивчиво объясняет, используя слова «Роспотребнадзор» и «суд». В витрину с десертами уткнулись носами две девчонки в спортивных легинсах и модных кроссовках и наперебой задают Косте вопросы, если ли в этом пирожном глютен и сколько калорий вон в той булочке. А с другой стороны переминается с ноги на ногу мужчина в куртке службы доставки, нетерпеливо размахивая накладными.

Маленькая катастрофа масштаба «Пенки».

Костик замечает меня и, продолжая прикрываться улыбкой, словно щитом, говорит:

– Ась, не могла бы ты позвать Надежду Алексеевну, пожалуйста?

Киваю и мчусь в служебные помещения, распахиваю дверь подсобки, открываю рот для крика о помощи. И в смятении замираю. Потому что Надя не привычно возится с бумажками за столом, а сидит на диване и обнимает плачущую девушку, успокаивающе гладя её по спине.

Узкие плечи, заплетённые в слабую косу светлые волосы, хрупкий эльфийский силуэт.

Я узнаю её мгновенно.

Пытаюсь дать задний ход и выйти из подсобки, но Надежда поднимает на меня глаза и задаёт вопрос одним взглядом.

– Костя просит подойти, – тихо говорю я. – Там… апокалипсис.

Она кивает и выпускает девушку из объятий. Ласково ей улыбается, стирает подушечками пальцев слёзы со щёк.

– Милая, подожди меня тут, хорошо? Я быстро всё улажу, и мы договорим. И чая тебе заварю, ромашковый подойдёт?

Ромашковый. В подсобке смертельно пахнет ромашками.

Пахнет Варей и предательством.

И я стою истуканом в дверях, не шевелясь и больше не дыша, пока Надя, проходя мимо, не спрашивает тихо, но настойчиво:

– Ась, ты со мной?

Эльфийка вздрагивает, услышав моё имя. Резко оборачивается, смотрит на меня своими огромными оленьими глазами, красными и блестящими от слёз, так, будто увидела призрак из далёкого прошлого. А потом подбирается, вытирает бледные щёки салфеткой и говорит своим мелодичным голосом, стараясь скрыть дрожь:

– Здравствуйте, Ася.

Это её выканье – как пощёчина. Пощёчина, которую я заслужила, и я отчётливо понимаю это сейчас, когда Варя – это не что-то далёкое, невидимое и «подумаю об этом позже», пока я пыталась урвать кусочек Петра для себя, а живая, настоящая, рыдающая на диване в «Пенке».

Я бормочу своё невнятное «Здрасьте» в ответ, ставлю коробку с мохом в угол подсобки, стягиваю с головы шапку и намереваюсь уйти – помочь Наде или вовсе стыдливо сбежать из кофейни, – но Варя останавливает меня вопросом:

– Вы здесь работаете?

Я киваю. Она поджимает губы.

– Давно?

– С ноября. Практически с открытия.

– Петя не говорил.

Её взгляд скользит вниз по моей фигуре, будто пытается отыскать следы его прикосновений под плотной бронёй пуховика. Я на мгновение выпрямляюсь и вскидываю подбородок, демонстрируя, что невиновна, но тут же инстинктивно подтягиваю к себе плечо, медленно и напряжённо, до тупой боли в мышце – там, где вчера действительно лежала его ладонь.

Я виновна.

– Может быть, потому что не о чем говорить? – произношу я.

– Правда? – Варя снова смотрит мне в лицо и переспрашивает слишком быстро, с чересчур очевидной надеждой. И тут же сама смущается своего пыла, а её большие светлые глаза вновь наполняются хрустальными слезами.

– Варя, послушайте. – Я повинуюсь внезапному порыву, скидываю с плеча сумку и сажусь на диван рядом с ней. – Между мной и Петром ничего нет.

Это не так. Между нами сумасшедшая химия, которую после вчерашних событий глупо отрицать. Но я смогу с этим справиться. Перестану поливать чувства, засушу их и безжалостно выдерну из земли вместе с корнем. Оболью бензином незаконченный портрет, хладнокровно подожгу его и буду наблюдать, как тонкие ниточки закручиваются спиралью, прежде чем превратиться в пепел. Недрогнувшей рукой застрелю каждого дикого мустанга из табуна мыслей, а когда их мёртвые тела прибьют последнее облако пыли, я развернусь и уйду навсегда. Я обязательно справлюсь.

– Мы с Надеждой познакомились летом, – продолжаю я. – Абсолютно случайно, на фестивале. Она покупала у меня цветы, а чуть позже предложила работу. И я до последнего не знала, что Пётр – её брат. Д-да, мне стоило отказаться, наверное. Это было нечестно с моей стороны по отношению к вам. Но мне так сильно нужна была работа, и я подумала, что мы с Петром сможем быть просто коллегами. И мы смогли! Видимся пару раз в неделю, когда он заглядывает сюда по делам, не более. Вам не о чем беспокоиться, я клянусь.

Варя очень внимательно смотрит на меня, теперь уже сомневающуюся в уместности этого порыва откровенности. Слегка улыбается, и едва я успеваю подумать, что смогла её успокоить, убедить, что позорным адюльтером тут и не пахнет, как она с грустью произносит:

– Боюсь, что Петя считает по-другому. Он сегодня утром уехал в Петербург, но вы, наверное, в курсе?

Хочется деланно удивиться, будто мы не настолько близки, чтобы я знала о его планах, но я киваю. Я в курсе. Я даже могла быть в Петербурге вместе с ним.

Боже, я чудовище.

– А перед этим… – Варя запинается и втягивает воздух ртом, красивые губы дрожат, – настоял на том, чтобы я съехала из его квартиры.

Меня будто снова ударили – теперь со всей силой, под дых. Вздрагиваю, отшатываюсь, смотрю на Варю ошалелыми глазами. Неужели из-за меня?!

– Но я… Я не имею к… Я…

А что я? Я же даже не красавица, у которой берут номер телефона! Как я умудрилась стать киношной фем фаталь, из-за которой оставляют своих женщин? Да я ведь этого даже не хотела!

Или я снова вру самой себе, и на самом деле в глубинах неозвученных мыслей я тайно мечтала об этом с прошлой зимы?

– Варя, – выдыхаю наконец. – Я никогда не просила об этом. И мы с Петром правда не в тех отношениях, чтобы об этом просить. Мы всего лишь приятели.

– Перестаньте, Ася. Поймите же, мужчине очень тяжело скрыть от женщины свою любовь. – На секунду Варя морщится, как от боли. – Особенно, если он влюблён в другую. Петя сделал свой выбор.

– В январе, – настаиваю я. – Он сделал выбор в январе, он выбрал вас!

– Да, возможно… Но потом…

Варя снова запинается и замолкает, уставившись в одну точку, и я понимаю, что целый год там, за закрытыми дверями, у них что-то происходило. Не могло не происходить, если ты однажды возвращаешься домой и застаёшь там другую женщину. Можно сколько угодно притворяться, что всё в порядке, что всё будет по-прежнему, но не будет. Никогда не бывает. Мне ли не знать.

Но изменить это я уже не смогу.

– Я сожалею, – говорю тихо.

– Да, я тоже, – вздыхает Варя. А потом обхватывает колени ладонями и продолжает с явно напускной беззаботностью: – Но всё будет хорошо. Я могла бы уехать к родителям в Воронеж, только меня держит работа. Я преподаю французский в языковом центре. Вы говорите по-французски, Ася?

У меня довольно крепкий английский, дотянутый до нужного уровня в жажде читать полезные материалы из иностранных журналов о рекламе и своих любимых американских писателей в оригинале. Зато вот знания французского безбожно скудны.

– Мосье, жё не манж па сис жур, – развожу руками я, и Варя вдруг улыбается.

– Правильнее je n’ai pas mangé depuis six jours, – поправляет она с тем самым знаменитым сексуальным акцентом и тут же тушуется. – Извините. Профдеформация.

– Не стоит извиняться, я такая же деформированная, – спешу поддержать её я. – Полжизни работаю с текстами и сама порой превращаюсь в занудного граммар-наци.

Варя понимающе кивает.

Это что же такое, мы только что нашли что-то общее, и это даже не Петька?

– У меня есть обязательства перед моими учениками, – продолжает она. – Особенно перед Мари. Она Маша, но… сильно влюблена во Францию, как я была когда-то, и предпочитает, чтобы её называли Мари. Учится на первом курсе инфака, но проболела большую часть семестра и теперь изо всех сил старается нагнать программу. Зачёт через две недели, и было бы очень некрасиво с моей стороны сейчас, в самый разгар подготовки, бросить её и уехать из города.

Я замечаю, что солёные реки на Вариных щеках окончательно высохли, взгляд стал чище.

– А Петя оставил денег, представляете? Я не просила. Сказал, что на квартиру или гостиницу. Вообще, здесь живёт моя тётя, но у нас… натянутые отношения. А с друзьями у меня… тоже не очень. Нет таких, у кого можно было бы пожить недолго. Единственным другом был Петя…

Варя вздыхает. А я проникаюсь к ней острым, горьким, неконтролируемым сочувствием. И презрением – к себе. Ведь получается, что я лишила её не только жилья и мужчины, но и последнего друга. Пусть и непроизвольно.

– Я сегодня всё утро звонила по объявлениям, но никто не желает сдавать квартиру на две недели. Только один мужчина согласился. Я ездила смотреть, это оказалось жильё с посуточной арендой, и там… – она мнётся, подбирая слово, – очень грязно. И этот мужчина, он как-то сально шутил, поэтому я отказалась и ушла. Расстроилась, вернулась… домой, напекла капкейков. Хотите?

Варя поднимается с дивана, берёт с Надиного стола контейнер, снимает с него фольгу и протягивает мне. Смотрю на воздушные шапочки взбитого крема и как-то совершенно ясно понимаю, что Варя в отчаянии. Из-за меня. Во всём виновата я.

Она снова садится на диван, ставит контейнер на колени и трёт пальцами лоб.

– Потом приехала к Наде, привезла эти глупые капкейки. Не знаю даже зачем, у вас же тут свежие десерты в изобилии. Я просто… – Варя вдруг резко переводит взгляд на меня и торопливо восклицает: – Я не буду просить Надю поговорить с Петей, убедить его в чём-то, нет!

Господи, она ещё и оправдывается! Оправдывается за то, будто я могла подумать, что она пытается вернуть моего мужчину.

– Но всё будет хорошо, – как мантру повторяет Варя, снова смотря на прекрасные в своём пронзительном отчаянии кремовые шапочки капкейков. – Я просто выберу какую-нибудь не очень дорогую гостиницу…

– Варя, – слышу я собственный голос. – Вы можете пожить у меня.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю