332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Кира Козинаки » Горькие травы (СИ) » Текст книги (страница 11)
Горькие травы (СИ)
  • Текст добавлен: 29 декабря 2020, 18:30

Текст книги "Горькие травы (СИ)"


Автор книги: Кира Козинаки






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Глава 13

В субботу я беру полноценный выходной впервые за две недели и для начала долго-долго сплю. Потом долго-долго валяюсь в ванне, лениво отвечая на Ритины сообщения, можно ли ей запостить в сториз «Пенки» вот это, это и ещё это. И лишь затем вспоминаю, что я не только женщина, но и посудомойка, и принимаюсь намывать скопившиеся в раковине тарелки, а заодно меняю полотенца, протираю пыль, надраиваю сантехнику, убираю в шкаф гроздья одежды с велосипеда в коридоре.

И даже вхожу во вкус – так, что когда через пару часов заканчиваю мыть полы, проползя всю квартиру на коленях, успеваю вспотеть настолько, что сожалею о потраченном времени на утренние водные процедуры, потому как опять надо в душ. Но не складывается: едва я вешаю половую тряпку сушиться, телефон разрывается уведомлениями о заказах на сайте «Трав». Кажется, коллективный разум всё-таки существует, и сегодня он напомнил людям, что Новый год через месяц.

А значит, самое время заказать у меня в качестве корпоративного презента десять кактусов Сан-Педро в форме ёлочки – но у меня их только семь, и я нервничаю. Две красные пуансеттии и одну розовую – а вот такая у меня действительно только одна, и я планировала использовать её для декора «Пенки», чёрт. Три ёлки из суккулентов к двадцатому декабря – у меня есть две, на которых я отрабатывала навык, третью сделаю на грядущем мастер-классе, так что тут повезло, живём. Ну и ещё что-то по мелочам.

Раз уж включила ноутбук, решаю доделать и всякие другие рабочие дела: запросить прайсы на ёлки в кадушках, найти мастерицу по созданию новогодних венков и долго пытать её на тему особенностей национального венкоплетения, набросать черновики будущих постов для соцсетей, обработать фотографии. Одно цепляется за другое, другое за третье – и вот уже поздний вечер воскресенья, а я с одним перерывом на поспать и парой на поесть всё ещё сижу за ноутбуком, отчаянно торгуясь с местной матерью пуансеттий. У неё есть и белые, и кремовые, и пестролистные, и жёлтые, и даже фиолетовые! И они все мне нужны! Жаль только, что выходные как корова языком слизала.

Заползаю в постель сильно за полночь и лишь успеваю подумать, что завтра всё-таки нужно воспользоваться преимуществами свободного графика и устроить себе настоящий выходной, как замечаю в рабочем чате «Пенки» в вотсапе сообщение от Риты. Она очень просит и даже немножко требует прийти всех завтра в кофейню за полчаса до открытия, у неё суперважные новости. Притворяюсь, что ничего не видела, но в половине седьмого утра – в понедельник, чёрт побери! – Рита присылает мне три персональных сообщения с просьбой приехать, а потом ещё одно, ровно в семь.

Поэтому я поднимаюсь, чищу зубы под особенно фальшивое исполнение своей китайской тарабарщины, ополаскиваю лицо холодной водой, верчу гульку на голове, натягиваю первый попавшийся свитер и плетусь на автобус. Хотя ещё даже не рассвело толком, блин.

И вот когда я, докинувшись получасом сна в стоячем положении, выстукиваю толстыми низкими каблуками зимних ботинок по тротуарной плитке пешеходной улочки, на которой расположена «Пенка», я замечаю идущего мне навстречу Петра. Он уткнулся в телефон и пока не видит меня, а я сразу же начинаю активно волноваться. Потому что с того пятничного инцидента с Кириллом и последующего за ним разговора мы не виделись и не общались, и я не знаю точно, в каких всё-таки отношениях мы с ним сейчас. Вражда, обожание или что там ещё пророчил Оскар Уайльд?

Почти у дверей «Пенки» Пётр наконец-то отрывает глаза от экрана, натыкается взглядом на меня и приветливо улыбается, и я мигом расслабляюсь и собираюсь улыбнуться в ответ. Но вместо этого очень широко и сладко зеваю, так неожиданно, что даже не успеваю прикрыть рот рукой.

– С ума сойти, я только что видел твои гланды, – говорит мне Пётр, и я прыскаю в ответ.

– Извини за этот утренний сеанс дешёвой эротики. Просто я…

– Просто ты опоздала! – перебивает меня Рита, распахнув дверь «Пенки», а потом поворачивает своё прекрасное, умилительно гневное лицо к Петру. – И ты тоже!

– Простите, Маргарита Васильевна, больше не повторится, – расшаркивается он. – Готов выплатить штраф в полном объёме. Куда вам деньги положить? На комод?

– А что, так можно было? – теряется Рита, но быстро всё понимает по хитрой улыбке Петра.

Оскорблённо дёргает дредами, а потом хватает нас за рукава, поспешно затаскивает в кофейню и запирает замок: до открытия ещё минут двадцать.

– Ярик! Кофе! – командует она.

– Уже бегу, борода назад, – безэмоционально отзывается прогревающий кофемашину Ярослав, ни на йоту не ускорившись.

За ближайшими к барной стойке столиками сидит весь наш небольшой коллектив – Надежда, Костя и Майя Давидовна, у которой совершенно точно официальный выходной по понедельникам. Здороваюсь, снимаю пуховик и усаживаюсь на свободный стул, замечая, как Пётр и Надя вместо приветствия соприкасаются костяшками собранных в кулаки пальцев. Эдакий семейный брофист, простой и очень свойский, на который я почему-то никогда раньше не обращала внимания. Или не хотела обращать. А теперь, примеряя роль приятельницы, будто позволила себе открывать Петра заново.

Достать с чердака запылившийся ткацкий станок, натянуть основу и начать ткать его портрет, первой нитью вплетая тёплые и близкие отношения с сестрой.

Интересно, какие у них родители?

Нет-нет, слишком резко и слишком рано.

Старательно отвлекаюсь на Риту, которая достаёт из рюкзака две стеклянные банки с премилыми бумажными шляпками и торжественно произносит:

– Для начала хочу вас всех задобрить! Бабушка из Минска прислала посылку со всякими вкусняшками. Это классическое белорусское варенье! Без сахара!

– Которое во всём остальном мире называется картофельным пюре? – уточняет Пётр.

И пока мы издаём дурацкие звуки, маскирующие смех, Рита по-детски кривит милый носик, передразнивая его.

– Рит, давай уже выкладывай свои суперважные новости, – торопит её Надя.

– Да-да! Значит, так. Я как образцовая сотрудница «Пенки» хорошенько всё почекала и выяснила, что в радиусе почти километра от нашей кофейни только два заведения общепита будут работать в новогоднюю ночь. Инфасотка.

– И?

– И мы должны быть третьим!

Я откидываю голову и прикрываю глаза: и ради этого я лишилась выходного? Ради разговоров о Новом годе, который вот вообще меня никак не интересует. Украсить «Пенку» я помогу, но не праздную, и всё тут.

– Мы семейная кофейня, а не бар, Рит, – напоминает Надя.

– Так уж и семейная кофейня, – язвит в ответ та. – Вчера перед закрытием одна парочка вон на том диване так тискалась, что пора химчистку заказывать. Нет, ну представьте только! Мы создадим тут праздничный вайб, приготовим разных вкусных шняжек, пригласим Деда Мороза и Снегурочку и будем продавать места за столиками за овердофига рублей! Все захотят с нами пофлексить, ну топчик же!

– Я могу напечь тарталеток из слоёного теста, – задумчиво произносит Майя Давидовна, явно пропуская кучу незнакомых слов мимо ушей, – и подавать в них оливье. Вместо картофеля порежу батат.

– Маюшка Давидовна, я вас люблю! – счастливо восклицает Рита, приземляясь на колени и обхватывая руками широкие икры нашей кухонной кудесницы. – Удочерите меня!

– Кстати, я видела ещё один интересный вариант, – вскидывает пальчик Надя. – Все ингредиенты селёдки под шубой нанизываются на шпажку и подаются с белым ореховым соусом, выглядит очень стильно.

Она ещё секунду представляет в голове эффектное праздничное блюдо, но тут же понимает, что попалась на кулинарный крючок, и снова включает режим суровой начальницы.

– Рита, отстань от Майи Давидовны! У неё внуки и множество дел, помимо тарталеток с оливье!

– В нашем актёрском кружке очень талантливые ребята, – вдруг сообщает Костик. – Все студенты. В том смысле, что у них нет внуков и множества дел, и они могли бы подготовить развлекательную программу. С Дедом Морозом, если нужно, но без глупых конкурсов из прошлого века. Очень талантливые, правда. Будут только рады подзаработать.

– Моя жена – диджей, – как бы между делом говорит Ярослав, подходя к нам с подносом крепкого утреннего кофе.

Мы разбираем чашки и вроде как ждём продолжения его речи, но нет, всё, краткость – сестра таланта, особенно если разговор не о кофе или котиках, и Ярик тремя словами дал понять, что музыкой он планируемую вечеринку обеспечить готов.

– А я знаю очешуенного бармена! – подхватывает Рита. – На изи смешивает очень годные коктейли и даже умеет… Ну, вот это вот бутылками, как оно называется?

– Флейринг, – подсказывает Пётр.

– Вот! Флейринг! – Рита переводит осторожный вопросительный взгляд на Надю. – Мы же не будем гостей ромашковым чаем поить, правда?

– Мы ко-фей-ня! – повторяет Надя. – Мы именно поим гостей кофе и чаем!

– Но тем не менее лицензия на продажу алкоголя у «Пенки» есть, – говорит Пётр. – Я её сразу получил. Как знал, что однажды вы тут решите… Как оно называется? Культурно поднажраться?

– Ой, Петруууша! – радостно восклицает Рита.

– Так, Маргарита Васильевна, и всё-таки помним о субординации, – усмехается в ответ он.

– Окей, бумер! – в жесте капитуляции вскидывает руки Рита.

– Ребят, – вздыхает Надежда. – Давайте прекратим мечтать, а? Новый год – семейный праздник. Его принято встречать дома, под ёлкой, в кругу семьи. С самыми близкими и родными людьми, а не в толпе незнакомцев.

– А что, если… – начинает Рита, и её голос заметно срывается. Она садится прямо на пол перед нами и поднимает на Надю своё юное личико, с которого вдруг пропадают все следы недавней радости. – А что, если близких и родных людей нет? Что, если бабушка в Минске, а родители на кладбище? Что, если ты одна во всём городе, и твой максимум на Новый год – это попойка в общаге в компании тех, кому тоже некуда ехать? Что, если семьи нет? Вот что?

И я физически ощущаю нестерпимо острую боль в сердце.

Потому что очень страшно, когда тебе всего восемнадцать и у тебя никого нет. Когда ты не сытый оперившийся птенец, готовый выпрыгнуть из родительского гнезда, а крошечный кудлатый воробей с отмороженной лапой, не имеющий никакого понятия, куда себя деть и как выжить в этом мире. И вместо родительского гнезда у тебя – потрёпанный комок стекловаты.

Я это не понаслышке знаю. Поэтому проглатываю застрявший в горле ком и говорю:

– У тебя есть семья, Рит. Мы. Мы твоя семья.

Она поворачивает ко мне лицо с плотно сжатыми губами и пытается улыбнуться, но я прекрасно вижу, как блестят её глаза от застывших в них слёз.

– И я жажду попробовать твою пюрешку. То есть варенье, – спешу перевести всё в шутку, чтобы не броситься обнимать этого воробья и не разрыдаться за компанию. Слишком многое бередит.

– И я, – отзывается Костик.

– Я тоже с удовольствием, – кивает Майя Давидовна. – Люблю заморские деликатесы.

Рита шмыгает носом, всё-таки улыбается и начинает тараторить что-то про бабушку и особенности белорусской кухни, а я замечаю, как Надя глубоко вздыхает и вопросительно смотрит на Петра. Он многозначительно пожимает плечами в ответ.

– Рит, я подумаю, – говорит Надежда, и на лице девчонки появляется такая лучезарная улыбка, что Надя поспешно добавляет: – Пока ничего не обещаю, только подумать.

– Спасибо, спасибо, Надеждочка Алексеевна! – верещит та.

– Да пока не за что… А теперь есть варенье и работать!

Наша малочисленная компания приходит в движение, встаёт, поправляет за собой стулья, вереницей тянется на кухню, где гиперактивная Рита скорее всего уже размахивает консервным ножом над банкой, а я ловлю на себе тяжёлый взгляд Петра.

Если бы он тоже сегодня сдул пыль с ткацкого станка, хватило бы ему проницательности понять, какую нить вплести в мой портрет?

Я коротко ему улыбаюсь и подхожу к стойке, где Ярослав натирает тряпкой стеклянные витрины с десертами.

– Как дела у собаки? – спрашиваю.

– Не очень, но пока состояние стабильно, – вздыхает он. – Первая операция прошла успешно, но потребуется ещё одна. Собираем деньги.

Я не то чтобы внезапно разбогатела, начав работать в «Пенке». Скорее смирилась с мыслью, что от голода в ближайшее время не умру и, наверное, даже вытяну с собой «Травы» на второй сезон. А вот на машину накопить пока вряд ли получится, но можно же освоить скутер и возить на нём свои коробки с цветами огромными и страшными тюками, как курьеры в каком-нибудь Ханое.

Ныряю рукой в сумку, достаю кошелёк и кладу на стойку пятитысячную купюру. Не сильно лишнюю, но…

Ярослав удивлённо переводит взгляд с меня на деньги и обратно.

– Полностью оплатить операцию и передержку не хватит, конечно, но пусть это будет первым взносом, – поясняю я.

– Спасибо, Ась. Я сейчас напишу расписку, а так мы предоставляем чеки, справки, отчёты…

– Не нужно мне никаких расписок и чеков. Просто используй по назначению.

– Спасибо ещё раз, большое спасибо. А фотку собаки показать?

Ярослав поспешно достаёт телефон из кармана, но, заметив явно отразившийся на моём лице ужас, резко тормозит.

– Да, там так себе фотки, кровища и всё такое…

– Тогда и фоток никаких не нужно, – часто киваю я. – Как поправится, так и покажешь.

– Договорились, – улыбается он, и его бородатое лицо с грустными глазами как-то приятно преображается.

А через несколько часов в наш рабочий чат в вотсапе приходит сообщение от Надежды, что новогодней вечеринке в «Пенке» быть. И десяток радостно безумствующих смайликов от Риты в ответ.

Глава 14

Когда я стану миллионершей, я найму себе ассистентку с суперсилой решать все административные вопросы. Может быть, предложу повышение своей тайной помощнице Рите, которая только что прислала мне три идеальных таймлапса для инстаграма «Пенки», а теперь торчит за стойкой, самозабвенно приклеивая стикеры с пёсиками на лицо: её бы энергию, да в мирное русло. И вот тогда, избавившись от бремени бумажных формальностей, я буду спокойно выращивать цветочки и придумывать всякие байки, чтобы найти им новых хозяев. Потому что это мне нравится, а всё остальное сопутствующее – не очень.

Особенно когда коллективный разум, всю неделю нашёптывающий людям заказывать у меня растения к Новому году, сморозил какую-то глупость госструктурам и сочувствующим, и сегодня я разом получила кучу электронных писем со страшными словами и аббревиатурами, внезапное бумажное от «Газпрома», несколько звонков из банков с очередными очень выгодными предложениями и «вечер в хату» от службы безопасности Сбербанка.

Почему на дверях налоговой инспекции не висит большой яркий плакат, что индивидуальное предпринимательство – это вот так? Я бы наверняка передумала и просто тихонечко торговала своими цветочками на чёрном рынке, как все. Но вместо этого мне приходится тупо – именно тупо! – пялиться на экран ноутбука, пытаясь понять, что от меня хотят все эти люди.

Когда я открывала ИП, со всеми выходящими за мою гуманитарную картину мира делами мне помог разобраться Анатолий Борисович, опытный владыка медовой империи Пчёлкиных. Но сейчас мне стыдно признавать свою частичную несостоятельность в качестве деловой женщины и обращаться к нему вновь.

Я бы и сама могла победить этого бюрократического дракона, конечно. Если приложить много, очень много усилий. И если перестать тратить неприличное количество сил на организацию новогодней вечеринки, на которую я, в общем-то, и идти не собираюсь, но пока не знаю, как об этом сказать Рите: она почему-то определила меня своей главной подельницей и всю неделю не отлипает, фонтанируя идеями и жадно заглядывая в глаза в поисках одобрения. А у меня, между прочим, уже месяц не было выходного. А если уж совсем начистоту, то почти год.

– Ась, случилось что-то?

Надежда останавливается рядом с моим столиком и обеспокоенно хмурит лоб. В её руках пустая чашка с кофейными ободками, и мне нравится, что Надя, вся такая элегантная в широких брюках в пол, не брезгует заниматься вещами, не подобающими начальству: пробежать по залу, поправить стулья, собрать оставшуюся после гостей грязную посуду, выпытать у сотрудников, как дела.

– Выглядишь подавленной, – поясняет она.

– Меня подавили письма из налоговой, пенсионного фонда и ещё какого-то ведомства, чьё название я даже пока расшифровать не могу, – вздыхаю я, возводя очи горе. – А у меня лапки.

– Пфф! – фыркает Надя.

И я ловлю себя на мысли, что вот точно так же пофыркивает и её братец: часто и с удовольствием. И почему я раньше этого не замечала? Или не хотела замечать, а теперь… хочу?

– А Петруша нам на что? – продолжает Надежда, словно схватив мою мысль за хвост. – Сейчас вызовем и заставим помочь.

Она слишком проворно для моего уставшего мозга прикладывает телефон к уху, и пока я пытаюсь возразить что-то в духе «Нет-нет, не нужно, я сама справлюсь», со стороны бара раздаётся громкий шёпот:

– Надежда Алексеевна! У меня тут трабл! Опять!

– Ох… – вздыхает Надя. – Ритка уже даже признаёт, что опять! Я пойду, надо… пофиксить её трабл.

А потом суёт мне телефон в руку со словами «Поговори с ним сама, не стесняйся» и резво спешит на помощь, как какой-нибудь Чип или Дейл.

Всё ещё сомневаюсь, что это хорошая идея, но прикладываю трубку к уху и слушаю долгие гудки. Мне неловко просить Петра о помощи в делах, не имеющих никакого отношения к «Пенке», и я даже на секунду задумываюсь, не сбросить ли звонок. Но тут на другом конце отвечают:

– Надюх, вот ты сейчас вообще не вовремя.

– Ой, прости! Это… это Ася.

Воцаряется тишина, а потом Пётр хмыкает и ласково говорит:

– Ну привет, малыш.

* * *

– Булочка, я тебя потерял!

Никита упирается ладонями в деревянные перила террасы, подтягивается на руках и зарывается носом в мой затылок. Я сижу на лавке спиной к нему, но повожу плечами и запрокидываю голову, подставляя ему губы. Эдакий поцелуй в стиле «Человека-паука» по-деревенски: немножко неловкий, но очень сладкий.

Такой же сладкий, как и те десять месяцев, что мы с Никитой вместе.

Мы проводим эти майские выходные за городом в шумной компании его друзей. Большой дом Никитиных родителей и вся прилегающая к нему территория были отданы в наше полное распоряжение при одном условии: сначала посадить картошку. Чем мы сразу же и занялись по приезде, а теперь обосновались в саду, собрав стол с закусками, морем выпивки, ароматными шашлыками и прочей «Чумачечей весной». И отчаянно веселились, пусть и накрапывал мелкий, почти летний дождик.

Только я после первой бутылки пива внезапно сформулировала выводы к четвёртой главе своего диплома, буквально увидела их, как Моисей на горе Синай, и сбежала на террасу, чтобы нетерпеливым размашистым почерком записать их на обороте картонки из-под хлопьев овсянки «Экстра».

– И вовсе я не булочка, – ворчу я, и Никита ловко перепрыгивает через перила и садится рядом со мной.

– Очень даже булочка, – усмехается он, пробегая пальцами по моему бедру и утыкаясь лицом мне в шею. – Кругленькая и аппетитненькая.

– Но я же не толстая, – возражаю я.

– Я никогда не говорил, что ты толстая, не выдумывай. – Никита хватает меня за талию и затаскивает к себе на колени, по-хозяйски ощупывая руками все выпуклости на теле. – Ты сочненькая.

Мне не нравится сидеть у него на коленях. Никогда не нравилось. Именно в таком положении я кажусь себе особенно громоздкой на фоне него – невысокого, некрупного, жилистого. Именно в таком положении я напрягаю все мышцы и стараюсь упереться ногами в пол, переложив на них часть своего веса. Чтобы не быть булочкой.

– Мне не нравится, – упрямлюсь я. – Может, подберёшь другое прозвище?

– Ммм… Пончик? – шепчет он куда-то мне в шею.

Я вскакиваю, упираю кулаки в бёдра и смотрю грозно. Он смеётся и тут же примирительно тянет меня обратно к себе.

– И как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

– Ну, я не жду какой-то экзотики, тонких аллюзий, интересных аллегорий…

– Чего?

Вздыхаю.

– Не знаю, Никит. Но не мог бы ты называть меня как-то более нейтрально, что ли? Попроще. Хотя бы… Ну, хотя бы малыш.

– Ну какой ты малыш, Ась? – уже громче смеётся Никита, скользит ладонями по моим ягодицам, упирается подбородком в живот.

Мне едва исполнилось двадцать один, и я старше его на год.

Но сейчас он вряд ли имеет в виду это.

Действительно, какой из меня малыш? Я на три сантиметра его выше. А ещё у меня бёдра. И попа. И какая-никакая грудь. На мне даже его рубашка не застегнулась, когда я хотела надеть её после секса, как какая-нибудь красотка из кино. С ним рядом лучше бы смотрелась крошечная полупрозрачная нимфа, а не я, булочка и пончик.

И «малыш Ася» – это самый настоящий оксюморон.

Но Никита встаёт, обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что для дурацких мыслей просто не остаётся места.

– Ась. Ты знаешь, что я тебя люблю?

– Знаю.

– Очень хорошо.

И он целует меня, долго и нежно.

– А теперь бросай эти свои… как их… аллергии, и пойдём ко всем. А то пацаны уже начали подозревать, что тебе с нами неинтересно.

* * *

Улыбаюсь.

Совершенно глупо улыбаюсь.

Потому что ни один мужчина никогда не называл меня малышом.

Этим простым, когда-то казавшимся нейтральным, но очень желанным прозвищем.

А сейчас чудится, будто ни один мужчина в мире никогда не называл так другую женщину. Будто это моё, личное, интимное, эксклюзивное.

И пусть это совершенно не вписывается в концепт взрослых решений и приятельства.

Пусть это неуместно, и мне нужно об этом сказать.

Но можно в другой раз? Не сейчас.

Потому что я не могу противиться.

И улыбаюсь, совершенно глупо улыбаюсь.

– Ты так загадочно сопишь, – делится наблюдениями Пётр, – что это уже кажется опасным.

– Ммм, – мычу я, вырываясь из пучины сладких грёз.

– Ась, – он смеётся, – что случилось?

– Мне нужны твоя одежда, сапоги и мотоцикл, – сообщаю я строгим голосом Терминатора и добавляю уже своим, со слабыми жалобными нотками: – И твоя юридическая консультация.

– По поводу?

– «Горьких трав». Всё сложно, – кратко резюмирую я.

– Исчерпывающе, – снова тихо смеётся он в трубку.

Я и не знала, что слушать его смех вот так, не видя его, чертовски приятно.

– Я смогу приехать в кофейню к… эээ… пяти. Дождёшься?

– Дождусь. Спасибо.

– А сейчас, Ась, мне правда надо бежать.

– Да, конечно! Прости, что отвлекла.

– Тогда до встречи?

– До встречи.

Кладу телефон на стол и, пока никто не видит, ещё раз широко, глупо и очень счастливо улыбаюсь.

Без десяти пять я запираюсь в уборной для персонала и пристально рассматриваю своё отражение в зеркале над раковиной. Зачем-то поправляю воротник свитера. Зачем-то прохожусь гигиеническим бальзамом по губам. Зачем-то распускаю волосы, но тут же решаю, что это перебор, и снова собираю их в узел на макушке.

Зачем-то нервничаю, как перед первым свиданием.

Пётр появляется в кофейне ровно в пять. Здоровается с пританцовывающей за стойкой Ритой, мгновенно находит меня взглядом в зале и уверенной походкой лавирует между столиками прямо ко мне. Пальто расстёгнуто, под ним чёрный классический костюм, строгий и очень сексуаль… Нет-нет, просто строгий.

Пётр садится на стул напротив и смотрит как-то слишком уж хитро.

– Мои услуги стоят дорого, – с порога заявляет он.

– Ну… – Я нерешительно пожимаю плечами. – Приятельская скидка, может быть?

– Скидки нет, но есть особые условия.

Не отрывая от меня своего хитрого взгляда, он ныряет рукой в карман пальто, достаёт какой-то цветастый пакетик, надрывает его и высыпает на стол между моим ноутбуком и полупустой чашкой чая горку кешью. Я смотрю на неё несколько секунд, а потом поднимаю глаза на Петра.

– Поймаешь с первой попытки – я весь твой, – поясняет он. – Как юрист, конечно же.

И тут мне очень хотелось бы хвастануть, что я весь год тренировалась ловить орехи ртом и сейчас как покажу высший пилотаж. Но нет. Не пробовала ни разу. А сейчас очень надо. Потому что хочу, чтобы сегодня он был весь мой, пусть и как юрист.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Вытаскиваю ногу из-под себя, выпрямляю спину и даже чуть отодвигаю ноутбук, расчищая себе пространство для манёвра. Пётр смотрит с интересом, на губах появляется ухмылка.

Беру орех. Кручу его в пальцах, примеряюсь. Целиться на кончик носа, отодвинуть голову назад, прикрыть зубы губами. Я помню. Он сам меня учил.

Ещё раз смотрю на Петра. И подбрасываю орех в воздух.

А потом понимаю, что он летит по какой-то совершенно неправильной траектории, подскакиваю на месте, задеваю локтем крышку ноутбука, ладонью другой руки – чашку с чаем, бедром – стол, всё вокруг гремит, звенит и кружится, но в последний момент я всё-таки ловлю орех ртом, сама искренне удивляюсь этому, пучу глаза и плюхаюсь на место, ошарашенно таращась на Петра.

Он откидывается на спинку стула и медленно кивает головой в знак одобрения:

– Ловкость кошки, грация картошки.

Я выдаю очередной совершенно неженственный смешок и быстро прикрываю рот рукой, но потом щурюсь и направляю на Петра палец.

– А я тебе говорила, что при должном старании даже самые смелые новогодние желания сбываются. Кто загадал увидеть, как я научусь ловить орехи ртом? Получите, распишитесь!

– А кто загадал узнать, кем станет, когда вырастет? Узнала?

– Да. Хочу стать Надей.

Пётр улыбается. Так тепло и нежно, что просто ух.

– И ты ещё меня высмеивал и подозревал в колдовстве, – припоминаю ему я, а потом принимаю позу прожжённой ведьмы в седьмом поколении и как бы между делом добавляю: – Вот смотрю я на тебя и вижу, что одно плечо опущено. Духи мне подсказывают, что это родовое проклятье.

Он растерянно оглядывается на свои плечи – ох уж эти плечи! – и восклицает:

– Ну наконец-то! Спасибо, что всё прояснила! Я так и знал, что про сколиоз наврали!

И мы смеёмся. А потом долго смотрим друг на друга. А потом я показываю ему свои непонятные письма. И он объясняет, что от меня хотят. И терпеливо отвечает на сотню моих вопросов. И подсказывает, что нужно делать. И даже вызывается оформить несколько документов вместо меня.

И в какой-то момент я начинаю подозревать, что так, наверное, и выходят замуж, когда встречают мужчину, готового взять на себя те твои проблемы, самостоятельно решать которые у тебя нет возможности, сил, желания, ну или попросту лень. Например, разобраться с налогами, вкрутить лампочку или открыть банку с солёными огурцами. Просто этот мужчина – весь твой, и неважно, как юрист, электрик или греческий бог.

А когда позже Пётр уходит в подсобку к Надежде, а я, упаковавшись в пуховик, собираюсь уходить из «Пенки», меня останавливает Рита и протягивает листок со списком её очередных гениальных идей для вечеринки. Я вчитываюсь в обведённые жирными кругами и украшенные наклейками с пёсиками пункты про диско-шар, «Тайного Санту» и караоке с новогодними песнями, а Рита, поигрывая с дредами, тихонько и как бы между делом спрашивает:

– А ты знаешь, что у него вроде есть подружка?

И мне бы сделать вид, что я вообще не понимаю, о чём речь, или театрально удивиться «У кого?», или назвать её Маргаритой Васильевной и предпринять жалкую попытку напомнить о субординации, но я бесхитростно отвечаю:

– Знаю.

– Не смущает? – интересуется Рита, но, кажется, не с целью уколоть или пристыдить, а с беспокойством, что ли.

Женщины эмпатичны, они чувствуют друг друга, пусть между ними и пропасть в двенадцать лет разницы в возрасте и тонну опыта.

– Мы просто приятели, – пожимаю плечами я.

– Приятели – это те, которые делают друг другу приятно? – простодушно уточняет Рита.

– Это те, которые делают приятно компании, в которой работают. Сейчас я положу твои художества в сумку, всё досконально изучу дома и завтра сделаю тебе приятно, обещаю, – говорю я, машу на прощание рукой и выхожу в холодный вечерний декабрь.

Но меня… смущает, очень смущает.

Каждый раз, когда признаюсь себе, что несмотря ни на что меня к нему неимоверно тянет. Что приятельство – всего лишь отмазка, попытка найти баланс между «нельзя» и «очень хочется». Что я готова придумать ещё десяток таких отмазок, чтобы быть к нему ближе, смотреть на него, слушать его, вдыхать его, мысленно фотографировать его улыбки, его сведённые брови, его скользящие по тёмным волосам пальцы.

И понимать, что мы никогда не будем вместе. Потому что он выбрал прекрасную, красивую, нежную Варю. А не жалкую, невзрачную, недостойную меня.

Следующие десять дней я пытаюсь уговорить себя, что мы с Петром не делаем ничего особенного. Ничего такого, чего стоило бы стыдиться и что выходило бы за рамки невинного приятельства.

Нет ничего особенного в том, что он появляется в «Пенке» гораздо чаще, почти каждый день, а иногда, кажется, и вовсе не заходит по своим важным юридическим делам к Наде, лишь забегает ненадолго выпить кофе и поболтать со мной и бариста за стойкой.

Нет ничего особенного в том, что я регулярно ловлю на себе его взгляд. Бывает, дёргаю подбородком в вопросе «Чего надобно?», но он не реагирует, и тогда я решаю, что мы играем в гляделки, и стараюсь не моргать, пока не скатываюсь в глупое хихиканье.

Нет ничего особенного в том, что он ещё раз между делом называет меня малышом, а я его не останавливаю. Не хочу останавливать.

И совершенно нет ничего особенного в том, что однажды я нахожу на столе рядом с ноутбуком жухлый кактус из супермаркета, а на единственной сохранившейся иголке висит клочок бумаги с надписью «Спаси меня» и грустным смайликом. И я знаю, кто его сюда поставил. И этот кактус мне милее самых пышных букетов из чайных роз, а кривой мужской почерк – как бальзам на душу: должен же быть у этого человека хоть какой-то физический изъян.

А ещё нет ничего особенного в том, что когда во время очередной утренней планёрки по поводу новогодней вечеринки Рита топит нас под лавиной своих оригинальных, уже почти бредовых идей, Пётр не выдерживает и говорит:

– Ну, сестра. Свирепые, однако, у тебя забавы. Похищенья малолеток, драки. А на каникулах чем ты душу отводишь? Дома поджигаешь?

Рита разом замолкает, лишь обескураженно пискнув:

– Кто? Я?

– Не ты, – успокаиваю её. – Квентин Компсон.

Потому что я мигом узнаю затопленного запахом жимолости героя Фолкнера, и Пётр многозначительно улыбается мне в ответ, но никто, совершенно никто не понимает, что сейчас произошло.

Также нет ничего особенно в том, что когда я заканчиваю с праздничным декором «Пенки», всё-таки сделав ставку на разноцветные пуансеттии и не прогадав, и валюсь от усталости на диван в пустой подсобке, Пётр приносит мне чашку зелёного чая, ставит рядом, а потом достаёт из кармана упаковку ирисок «Меллер» с белым шоколадом. Моих любимых – тех самых, за которыми он бегал по ночам, а я, разморённая эросом, ела их вприкуску с чипсами. И я протягиваю руку и хватаюсь за пуговицу на рукаве его пальто, вынуждая задержаться. И просто несколько секунд постоять молча рядом, пока не отпущу.

Ведь нет ничего особенного в том, что однажды Рита намекает, что у меня, кажется, появился тайный поклонник, и указывает на пробковую доску рядом с яркой дверью в туалет для посетителей. Мы обычно крепим туда расписания мероприятий в «Пенке», а гости кофейни – записки с отзывами, рисунки, инстакс-снимки и объявления разного толка от «сниму комнату» до «продам мопед». А сейчас там вдруг появляется фотография, на которой я. Сижу на глубоком подоконнике «Пенки», поджав под себя ноги и зарывшись в подушки, и что-то печатаю в своём потрёпанном айфоне, закусив губу. Волосы растрепались, и в ломаной паутинке внезапно рыжеватых прядей вокруг лица запуталось низкое зимнее солнце из окна. И на этой фотографии я вдруг самой себе кажусь… красивой. И почему-то у меня совсем не возникает вопросов, кто её сюда прикрепил.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю