Текст книги "Западный Компас (СИ)"

Автор книги: Кира Соловьёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

  Невысокого мужчину трясло. Если бы Юко не был слепым, если бы его дар, пока что смутный, пока что не приспособленный к бою, не тонул в тысячах разномастных огней, он бы заметил, что переменчивые глаза жителя подземелий наконец-то обрели постоянный цвет. Все-таки – яркий синий.

  – Estamaare, – прошептал незнакомец, – heless nalleset?..

  – ...ибо настанет день Великого Суда, – Палаш экзорциста валялся на ступеньке двумя пролетами выше, а демон, кажется, приготовился пойти в наступление: застыл и вытаращил на своего противника восемь налитых кровью глазных яблок. – И выйдут твари земные из нор своих, чтобы увидеть гнев Господень!

  Чешуя была странного бледно-зеленого цвета – и брызнула во все стороны, ломая перила и плиты, с тихим шелестом падая вниз, пронзая камень. Но Тристана задеть не сумела, как не сумела задеть и его спутников.

  Его узкая ладонь аккуратно легла на горячий лоб демона.

  – Что, – сказал экзорцист, – у тебя есть против моей веры?

  У демона не было ничего. Но Юко был готов поклясться, что за миг до того, как исчезнуть, жуткая тварь, убийца людей, э-пи-центр болезни, которая так тревожила хозяек монастыря, давилась уже не рыком, не воем и не хрипом, а плачем.

  Тристану повезло меньше. Он, в отличие от ребенка, стоял прямо перед своим противником – и прекрасно видел, как блестят на его обнаженной плоти светлые соленые слезы.

  Демон рассыпался клочьями хрустящего пепла, и на ступени, где он провел последние секунды своей жизни, остался выжженный полукруг. Невысокий мужчина, помедлив, отпустил Юко – а Тристан пошатнулся и в лучших своих традициях потерял сознание.

  Ему снился огромный сад. Запах дождя и гиацинтов, причем гиацинты – повсюду, они ломаются под ногами с таким же хрустом, с каким порой ломаются кости живых людей. Единственное место, где можно избежать розовых, белых и сиреневых цветов – деревянные качели на крепких железных цепях. Они едва качаются на ветру, и кто-то внимательно за ними следит, словно бы ожидая, пока Тристан сядет и оттолкнется подошвами низких туфель от сырого чернозема.

  – Ну привет, – поздоровался невидимка, и Тристан молча ему кивнул. Качели тронулись безо всякого участия с его стороны; он ощутил себя ребенком и вообразил, что рядом стоит улыбчивый отец, и что отец нарочно позволяет качелям взлетать все выше и выше, испытывая терпение сына.

  – Жидкое золото, Тристан. Ты убил демона в катакомбах монастыря, но монашки едва ли тебя заплатят. Каковы планы? Собираешься ли ты, – невидимка, подобно гиацинтам, кажется, был повсюду, – кормить меня вовсе? Ты ведь не забыл, что если я умру, с тобой случится то же самое?

  – Спасибо, что заботишься обо мне, Ева, – язвительно ответил молодой экзорцист. – Я не забыл. Иначе я бы давно от тебя избавился.

  – Как хорошо, – протянул невидимка, – что мы встретились не теперь. Как хорошо, – Тристану почудилось, что его собеседник сощурился, как довольный кот, хотя он, этот собеседник, по-прежнему прятался где-то под корнями гиацинтов, – что я поймал тебя в твой тринадцатый день рождения. Никогда бы не подумал, что жить в теле верного своему делу экзорциста будет настолько весело. Надеюсь, ты согласен беречь себя? Потому что если ты умрешь, я, – на этот раз молодому экзорцисту почудилась ехидная усмешка, – перееду жить в тело Юко. И я не уверен, что мы с ним договоримся так же мирно, как и с тобой.

  – Я восхищаюсь, – процедил Тристан, – твоими аргументами.

  – Ну конечно, – рассмеялся невидимка. – Я же помню твои слова. «Настанет день, когда посмотрит на каждого из нас первородный Отец, и он спросит: что хорошего – и что плохого – ты сделал, пока жил на земле? И горе тому, у кого не отыщется ответа». У меня обязательно отыщется. Я буду ему рассказывать, как душил и резал твоих родителей, а ты стоял у витража и пучил на меня свои никчемные белесые глазенки. Я буду ему рассказывать, как поджег твою младшую сестру, и как смешно она бежала, захлебываясь криками, по внутренней галерее, и как вслед за ней постепенно загорался твой дом. А еще, – интонация невидимки несколько потеплела, – я буду ему рассказывать, как ты решительно встал передо мной, как ты разлепил, наконец, свои чертовы побелевшие губы и ляпнул: «Немедленно убирайся, тварь»...

   Он рассчитывал, что его собеседник выпустит железную цепь и спрыгнет на гиацинты, чтобы как следует по ним потоптаться, при этом ругаясь так странно и бестолково, что его ругательства будут меньше всего похожи на ругательства, – но Тристан сидел, перебирая пальцами звенья, и на его лице отражалось полнейшее равнодушие.

  – О? – удивился демон. – Что это с тобой? А как же вскочить и проклясть всю мою родню до последнего колена? Кстати, у меня ее нет. Все, хе-хе, давно уже сдохли. И слава господину Кьёту , потому что я ненавидел и мать, и отца, и всех троюродных бабушек, вместе взятых. И тетку по материнской линии тоже... Тристан? Эй, Тристан? Ты что, оглох?

  – А? – рассеянно отозвался парень. – Извини, я отвлекся. Ты о чем-то важном говорил?

  Невидимка задумался. И за целую минуту не произнес ни единой буквы, что было ему абсолютно несвойственно. Болтать он любил, пожалуй, не меньше, чем распахивать звездчатые соцветия гиацинтов – то есть занимался этим постоянно, радостно и со вкусом.

  – Да нет, – как следует все прикинув, заключил он. – Я болтал о разного рода глупостях. Не беспокойся.

  Его разбудило обжигающе холодное прикосновение к верхней губе.

  Проснувшись, он понял, что его пытаются напоить. И вцепился в чужую флягу так, словно просчитывал, не пора ли ее раздавить.

  Воды было много. Так много, что ему удалось напиться – и в недрах железной посудины по-прежнему булькало больше половины.

  – Юко, – выдохнул Тристан. – Где, придорожный лопух тебе в... одно место, ты ее раздобыл?

  – Это не я, – возразил его спутник. – Это он.

  И вполне уверенно указал на темный силуэт невысокого мужчины.

  Лестницы причудливой сетью расположились наверху, то переплетаясь, то расходясь. Они были в тоннеле – обычном земляном тоннеле, кое-где укрепленном сырыми деревянными балками. Кто бы их ни ставил, он занимался этим, наверное, никак не меньше века назад – потому что балки успели здорово поистрепаться, и на них построили себе гнезда какие-то мерзкие белесые твари типа слизняков, но побольше – и мутновато мерцающие в темноте.

  Невысокий мужчина спал, сидя у стены. Едва заметно дрожали пальцы его правой руки – опухшие, посиневшие пальцы.

  – Тристан, – обратился к молодому экзорцисту Юко. – Кто он такой? Что за... – он хотел сказать «твари», но осекся и пробормотал: – существа обитают в его теле? Откуда он знает мое имя?

  Его собеседник потер висок.

  – Laerta Laurre, – сказал он. – Хранитель путей. Привратник этих тоннелей. Если можно так выразиться, он – текущий хозяин всех подземных дорог. Всех подземных руин, и каждого подземного города. Хозяин Сокрытого. Тебе известно, – он искоса поглядел на Юко, – что-нибудь о Сокрытом?

  – Нет, – честно признался мальчик.

  Тристан огляделся в поисках фолианта. Обнаружил его на земляном полу и тут же подобрал, чтобы, как маленького ребенка, устроить у себя на коленях.

  – У нас говорили, что Сокрытое – это искаженная копия настоящего мира. Спрятанная глубоко под нашими горами, да что там – спрятанная глубоко под волнами океана. И еще говорили, что есть только два способа добраться до его тоннелей, но это неправда. На самом деле их гораздо больше.

  Он погладил кожаный переплет.

  – Из этих тоннелей, – мальчик слушал, и странно двигались его потемневшие голубые радужки, – однажды вышли харалатские эрды. В этих тоннелях живут эмархи, и никому из их племени, увы, не дано выдержать сияние солнца. Они обречены вплоть до самого конца рождаться и умирать во мраке, вечно убегать от любой искорки, от любого источника света. У нас говорили, что огонь им, кажется, не вредит, но ужас перед ним заложен в сознание подземных жителей, как безусловный рефлекс, и он срабатывает безотказно. Потому что это единственный способ их уберечь.

  – Тристан?

  – Да?

  – Эмархов тоже придумал твой... прости, я имел в виду – наш... Господь?

  – Как и всякую живую тварь, – согласился молодой экзорцист.

  – Если так, то он был неоправданно жесток с ними.

  Повисла тишина. Тристан задумчиво гладил выбитые в переплете руны.

  Он был исцарапанным и уставшим, этот переплет. Под ним отдыхал пожелтевший, кое-где перепачканный соленой кровью пергамент, а на пергаменте – сотни историй. Не молитв, а именно историй, сначала вынуждающих усомниться, а потом – отвергнуть свое сомнение.

  – Все бывают жестокими, – наконец-то произнес молодой экзорцист. – И если Господь, как и было сказано, создал нас, человеческое племя, по образу и подобию своему... я вполне способен его понять . А ты – нет?

  – Если не увиливать, – улыбнулся Юко, – то я не очень уверен.

  Посреди ночи – или утра, или дня, но это не имело значения, потому что в Сокрытом ночь не имела шанса уйти, – из покатой стены вышел худой силуэт в бесформенном балахоне. Посмотрел на спящих людей россыпью вертикальных зениц, взмахнул неуклюжими длинными руками, как птица – крыльями, и нырнул в соседнюю стену.

  Юко не спал, но у худого силуэта не было голоса, и для мальчика его прогулки словно бы и не было. Вместо нее были песни, и длинные скучные беседы, и крики, и плач, и смех, заключенные внутри laerta Laurre, – и он просто не мог уснуть, просто не мог отвлечься. Перед ними он был беспомощен, как перед летними грозами – и, наверное, впервые боялся чего-то больше, чем голодного рокота в черных от злобы тучах.

  – Я хочу домой! Я всего лишь хочу домой, меня дома ждет Альта!

  – А я хочу родиться! Хочу родиться по-настоящему, хочу себе руки, ноги и кудрявую башку, а еще – полный код с витками Повелевающего!

  – Ничего не получится, дурак, ты ведь Гончий!

  Юко поежился и закрыл уши ладонями, но это не помогло.

  Проснувшись первым, невысокий мужчина растолкал молодого экзорциста, чтобы снова непонятно выразиться на своем певучем языке. Тристан деловито попробовал ответить ему на том же, но, должно быть, получилось у него плохо, потому что laerta Laurre глуховато рассмеялся и отмахнулся – мол, не надо переживать, меня устраивает и ваш родной. Для меня уже не имеет значения, кто и как говорит – главное, чтобы говорил, а я разберу, для меня это совсем не трудно.

  – Это правда, – спросил у мальчика Тристан, – что лестницы обрушились?

  – Да, – устало подтвердил Юко. – Почти сразу после того, как ты убил демона. Если бы не этот господин, мы бы вряд ли остались живы.

  Laerta Laurre сдержанно улыбнулся.

  – Он сказал, – продолжил парень, – что проведет нас к более надежному выходу. И что было бы славно, если бы мы больше не приходили в Сокрытое, потому что оно опасно, и не факт, что он успеет прийти и выручить нас еще раз.

  – Тристан, – Юко привычно сжимал его узкую ладонь, – а там, на ступенях... помнишь, ты уточнил, вроде – «империя Малерта»? Помнишь? Так вот, что это за место? Раньше я о нем не слышал.

  – Это не удивительно, – пожал плечами Тристан. – Малертийская империя давно погибла. Как и весь Карадорр – это название континента, где она была расположена, – ее занесло метелью. Там все обледенело, и с тех пор в Адальтене, соседнем княжестве, почти не бывает весны. Если бы не эрды, князья так и сидели бы, скорбя о своих потерянных вишнях – но им хватило ума не палить по «Крылатому» из пушек и пригласить господина посла в руметтскую цитадель. После этого взаимного шага самый знаменитый харалатский ученый, Его Светлость Наэль-Таль, он же – родной сын харалатского герцога, научил своих новых товарищей строить сверхсовременные теплицы. На Харалате не рождаются колдуны и не работают экзорцисты, но все проблемы решаются при посильной помощи... э-э... подорожник мне в бедро, я опять забыл это слово... точно, тех-но-ло-гий. Если хочешь, можем как-нибудь туда поехать. Все, что нам нужно – заработать немного серебра на билет.

  – Сперва, – скривился Юко, – нам нужно заработать немного жидкого золота. Иначе ты загнешься, а мне придется копать могилу ножом.

  – Я не загнусь, – обиделся Тристан. – Я не такой уж и слабый.

  Тоннели Сокрытого были бы довольно скучными, если бы изредка на стенах не возникали железные фонари и плиты со странными чертежами. Тристану понадобилось около двух минут, чтобы опознать в них стилизованные схемы созвездий.

  А потом они вышли в зал, где не было стен, хотя он явно имел границы – нечто, напомнившее молодому экзорцисту мыльный пузырь, заменяло их собой. Оно пульсировало и билось, как живое, по нему то и дело катилась неприятная мелкая дрожь, и оно как будто кричало всякий раз, едва это происходило – в зале царило безмолвие, ни звука, но у Тристана не было никаких сомнений, что где-то вне возможностей его слуха крик гудел и постоянно множился эхом.

  – Laerta Laurre, – Юко повернулся к их общему провожатому. – Что здесь... такое?

  – Loide ner salema eden soa Mienetta , – вежливо сообщил ему хранитель. – Esterra kie mlades noen Keletra.

  – Стыковочный узел, – догадался воин Господень. – Точка соприкосновения. Почему ее сохранили? Было бы куда логичнее обрушить своды этого зала, чтобы никто не шатался между Мором и Келетрой, вызывая колебания в ее швах.

  – Estelar nai leatte , – возразил невысокий мужчина. – Ner salema shterr heleadne mia.

  Он помялся, улыбнулся и предложил:

  – Est vien... stet?

  Юко сжал узкую ладонь своего спутника.

  – Тристан, – пробормотал он, – я понятия не имею, о чем вы, но эта штука несчастна. По-моему, к ней лучше не подходить. А если ты планируешь подойти, – он поднял голову, и все его черты выразили такую мольбу, что молодой экзорцист подумал, не стоит ли пройти мимо Грани, словно бы ее и вовсе нет, – то хотя бы объясни мне, о чем говорил наш общий провожатый.

  Тристан объяснил. Юко попытался нахмуриться.

  – Она... соединяет миры?

  Живая пленка была податливой и скользкой, а еще – влажной. Мальчик потрогал ее с неким подобием интереса, а потом уныло сгорбился и отошел.

  – Смотри сам. Я... все равно ни черта... извини, то есть я ничего не смогу увидеть.

  Воин Господень покосился на своего спутника виновато.

  – Если тебя это огорчает, я никуда не пойду.

  Юко изобразил гнев:

  – Ты совсем дурак? Такой шанс, наверное, выпадает единожды в жизни. Если ты не воспользуешься им сейчас, то не воспользуешься им уже никогда. Не беспокойся обо мне, – он отмахнулся, – иди. Я подожду тебя здесь. Я ведь знаю, что ты обязательно ко мне вернешься.

  Тристан погладил его по светлым волосам. Это было, пожалуй, самое нежное прикосновение, на которое он был способен.

  – Я очень быстро, – пообещал он. – Туда и назад.

  – Все хорошо.

  Ощущение было мерзкое. Должно быть, такое испытывает заживо проглоченная крыса – и тесно, и горячо, и не выбраться, и все вокруг такое подвижное, такое непостоянное, что хочется то ли заорать, то ли рухнуть в обморок, то ли... наконец-то проснуться.

  А потом оно закончилось, и Тристан понял, что стоит на каменном выступе – крохотном выступе, а под ним расползается море синего, розоватого и нежно-голубого ничто. В этом нежно-голубом вращаются идеально круглые скопления света; свет какой-то неживой, неправильный, искаженный. Такого не добьешься факелом, такой не дает храмовая свеча. Так светятся не солнце и не луна, хотя они тоже были рядом – неожиданно крупные, неожиданно блеклые – но молодому экзорцисту подумалось, что не будь они окружены синевой и мраком, в глубине которого медленно расцветали звезды, они бы выглядели совсем иначе.

  – Nomal dier soalta , – рассеянно сообщил его спутник. И потянул Тристана обратно.

  Снова – мерзкое ощущение, будто тебя заживо проглотила змея, а потом – зал и странные зыбкие стены.

  – Я уже тут, Юко, – улыбнулся Тристан. – Надеюсь, ты не соскучился?

  Мальчик неуверенно улыбнулся ему в ответ, поднялся и пошарил по воздуху в поисках теплой узкой ладони.

  У подножия винтовой лестницы, уводящей высоко вверх, laerta Laurre остановился.

  – Selle na dessa vede-saore, – виновато произнес он. – Selle hetenlas nae more kellen. Clemen maer, Thriisten, Uuko ...

  Тристан кивнул:

  – Береги себя. Если получится, я еще загляну.

  Laerta Laurre глуховато рассмеялся:

  – Leten .

  И они обменялись крепким рукопожатием.

  Ступеней было так много, что Юко сбился на девятьсот шестнадцатой – и спросил, далеко ли еще до выхода. Ответа у его спутника не нашлось, как, впрочем, и сожаления, и особой усталости, хотя соленые капли все еще скользили по его щекам, то ли пытаясь их отмыть, то ли надеясь как следует испачкать.

  Он перебирал в уме тысячи картин, переполнявших собой Келетру. И прикидывал, что за штука – э-лект-ри-чест-во, как она порождает свет и почему на нее возлагают столько надежд. И прикидывал, что за штука – лифт, и что за штука – те-ле-ви-зи-он-ный ка-нал, где заспанная девица лет восемнадцати бодро зачитывала с потрясающе тонкого план-ше-та: мол, вчера, около 23:15 по местному времени ко-ло-ни-и Cerera-1, был убит печально известный Адриан Кельман, отставной лейтенант колониальной полиции. Предположительно, вместе с печально известным Адрианом Кельманом скончался также и маньяк, на чьей совести угольно-черными пятнами темнели как минимум пять пропавших детей. О-пе-ра-тор мельком показывал нечто весьма тесное, распятое между сотнями ярусов и залитое кровью; потом, так же мельком, в кад-ре возникли измученные лица матерей, которые выяснили, что надежда потеряна, что их дочери и сыновья никогда уже не вернутся.

  – Юко, – шагая по лестнице, обратился к мальчику, – если бы тебя украли, если бы тебя хотели убить... что бы ты сделал? Ты бы сумел... ну, знаешь, как-нибудь выкрутиться?

  – Монахини, – глубокомысленно отозвался тот, – очень хотели. Но я объяснил, кем была их сестра-настоятельница и почему ее голова теперь валяется на полу, и они сразу обо мне забыли.

  Тристан криво улыбнулся:

  – Давай-ка без шуток.

  – А если без шуток, – Юко задумчиво погладил кованые перила, – то разве у меня есть хоть какие-то шансы выжить? Я слепой. Слышу много, ориентируюсь на запахи и на твою руку, но без них – я абсолютно беспомощен. Если бы кто-то меня обрек, я бы, конечно, умер. А почему ты спрашиваешь?

  – Да так. Ничего особенного.

  По ощущениям, на подъем они потратили не меньше суток. Дважды перекусили, и Тристан печально изучил свои запасы провизии – вполне хватит, чтобы добраться до выхода, а что будет снаружи, неясно. Хотя снаружи-то лето, авось, и найдутся какие-то съедобные корешки и травы, а в крайнем случае можно будет заняться охотой на мелкую дичь или, если она тут не водится, на улиток.

  У последнего пролета стены, до этого просто каменные, поросли клочьями кристаллов. Они мягко мерцали, будто радуясь, что по тоннелям Сокрытого по-прежнему скитаются люди. Тристану почудилось, что он различил некое подобие смеха – звенящего, мелодичного смеха, – но он тут же отмахнулся от этого миража, потому что впереди наконец-то возникла тяжелая дверь, уставшая таить за своими пределами столько тайн.

  А Юко не почудилось. И он молча ускорил шаг.

  Дверь не то что заскрипела – завопила несмазанными петлями, и с них посыпалась густая рыжая пыль. Тристану едва удалось ее сдвинуть – и позволить мальчику первым уйти из обычно запертого Сокрытого.

  Снаружи были горы. Высокие, фиолетовые, сплошь покрытые фиалками и вереском горы, а под ними – россыпь озер на западе и обширный лес на востоке. А еще небо – ясное голубое небо, и медленно угасающие звезды, и ветер, и целый набор нежных цветочных ароматов. И, что самое приятное, среди цветов, пронзивших своими корнями склоны, не было ни единого гиацинта.

  В общем, было так легко, тепло, уютно и свободно, что молодой экзорцист, не колеблясь, объявил полтора часа привала и спокойно лег в изумрудную зелень трав, и те самые медленно угасающие звезды – кажется, фигура Западного Компаса – отразились в его сощуренных бледно-розовых глазах.