Текст книги "Записки из Города Призраков"

Автор книги: Кейт Эллисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тут я срываюсь с места, выскакиваю из комнаты свиданий, бегу по холодным, сырым коридорам, которые пахнут мочой и дезинфекцией. Проскакиваю рамки металлоискателей, маленькую армию охранников у передней двери, тяжелые железные ворота с колючей проволокой по верху – и со всех ног мчусь к пустой стоянке, где ждет автобус, чтобы увезти нас всех из этого места.

Глава 12

Я сплю – мне плохо, щемит сердце – всю обратную дорогу до города. Мама в каждом кадре моего черно-белого кошмара: голова, откинутая назад, иглы, торчащие из лица, плеч, предплечий; кистей нет.

И тут в мой сон прокрадывается воспоминание: я маленькая девочка, и она рядом с моей кроватью, со стаканом красного вина в руке, рассказывает историю на ночь: я этого требовала чуть ли не каждый вечер. Во сне я слышу ее ясно и отчетливо. Как и происходило наяву.

«Расскажи мне еще раз, мама. Расскажи мне, как ты жила в океане».

«До встречи с твоим папой я была русалкой. Плавала в воде и хотела петь, но ни слова не срывалось с моих губ…»

«Ни единого слова?»

«Ни единого. А теперь закрой глаза, если хочешь, чтобы я продолжала, – говорит она мне. – Но у меня был прекрасный хвост, с плавниками цвета самого синего неба, и я спала на подушках-волнах, и ждала, что случится что-то хорошее. А потом, однажды, бог прибыл с визитом и сказал, что хочет дать мне что-то важное».

«Рояль?»

«Да, кабинетный рояль. До того вечера я никогда не видела рояля. Он стоял у кромки воды, и когда я села за него, мои пальцы начали играть. Тут начали подходить богини с волосами цвета огня. Как у тебя. Такими же рыжими. Они так оживились и начали танцевать, и все изме-нилось».

«Что изменилось?»

«Хвост и плавники превратились в ноги, волосы стали такими длинными… А когда я открыла рот, оказалось, что я могу петь».

«Но ты больше не могла жить в океане?»

«Это правда».

«Но пока у тебя есть рояль, пока ты можешь создавать красоту, ты свободна».

«Да, Оливия. И ты – самая красивая красота, созданная мною».

«Я?»

«Да», – говорит она, и красные капли вина падают с ее руки, и кровать уплывает, и я уплываю, и появляется покалывание.

Я просыпаюсь и вижу трех комаров, раздувающихся от моей крови. Автобус сворачивает на автостоянку торгового центра «Море и солнце».

Водитель кивает мне, когда я выхожу. У него лицо человека, который набирал и набирает вес в каждой из этих поездок в тюрьму и обратно.

Кожу покалывает, когда я иду к своему автомобилю; вновь возникает ощущение, что за мной наблюдают: ощущение, будто чьи-то глаза не отрываются от меня, чего-то ожидают. Я верчу головой, людей на автостоянке хватает, но все они ищут свои прожорливые седаны или побитые временем пикапы, а не меня.

Я усаживаюсь на раскаленное сиденье и выезжаю с автомобильной стоянки – рулевое колесо обжигает руки, – стараясь не думать о маме, о том, как она потеряла самообладание, едва я упомянула Штерна. Словно я повернула какой-то тумблер и пропустила через нее электрический ток безумства. Ее дергание и крики… не хочется даже вспоминать об этом.

– Она это сделала, Штерн, – говорю я, остановившись на красный свет, громко, зло, словно он может от этого появиться. До сих пор не понимаю, почему могу вызвать его, когда особо и не стараюсь, но у меня не получается, когда он мне действительно нужен. Кто это регулирует? Кто посылает его ко мне? – Ты меня слышишь? Она это сделала. Сечешь? Она ушла. – Я стучу по рулевому колесу ладонью. – Ты ушел, и она тоже ушла, с той ночи, как убила тебя. Ты говнюк. Ты мертвый говнюк.

Нет ответа. Я оглядываюсь и вижу, как парни, которые сидят в автомобиле, стоящем рядом, указывают на меня в открытое окно их «Лесабра» [21]21
  «Бьюик Лесабр» – модель автомобиля, различные модификации которой выпускались в 1959–2005 гг.


[Закрыть]и смеются надо мной: чокнутая девица, разговаривает сама с собой. Я опускаю стекло, разгоряченная, яростная. «Занимайтесь своими делами!» – кричу, нажимаю на клаксон, без всякой на то причины, чтобы пошуметь. Автомобили передо мной приходят в движение – наверное, красный сменился зеленым, – и я выруливаю на автостраду, вне себя от злости, даже глаза горят яростью.

Поднимаю стекло и опять кричу. Никаких слов – один только дикий крик, вырывающийся из какой-то лопнувшей трубы, а не из меня. Кричу, пока не начинает саднить горло, пока не осознаю, что по щекам текут слезы, пока до меня не доходит, что соль на языке не воображаемая, а настоящая. Я теперь не знаю, что действительно вижу и чувствую, а что надо списывать на собственное воображение. Тем не менее продолжаю кричать, и вопить, и плакать, пока не проезжаю щит-указатель над головой, сообщающий о ближайшем съезде: «БИСКЕЙНСКИЙ БУЛЬВАР, СЪЕЗД 12А».

Что-то щелкает в голове. Бискейн. Бормотание мамы. Значит, не белиберда.

Перекресток.

Я тут же сворачиваю на правую полосу, игнорирую возмущенные гудки других водителей, все мое тело гудит. Бискейнский бульвар и Пятьдесят вторая – это перекресток на границе торговых рядов в Маленьком Гаити. « Когда мама там побывала?» Я ищу место для парковки между прачечными-автоматами, ботаниками [22]22
  Ботаника (a botánica) – эзотерический магазин, торгующий средствами народной медицины, религиозной символикой, амулетами и компонентами, используемыми в магии или альтернативной медицине. Здесь также можно купить масла, благовония и духи, многим из которых приписывают особые свойства.


[Закрыть]и автомобильными мойками. Я знаю, что она иногда заглядывала в ботаники, спрашивала средства, подстегивающие креативность, если с сочинением музыки не ладилось.

Я поворачиваю за угол и нахожу свободный пятачок на Сорок шестой улице, на пыльном прямоугольном пустыре за чередой вросших в землю домов. Мужчина в майке, с черными дырами вместо нескольких зубов, помогает мне припарковаться между двух больших фургонов. Гремит музыка. Ее источник – стереомагнитофон, стоящий на крыльце дома, который я проехала раньше. На том же крыльце сидит мужчина в застегнутой на все пуговицы цветастой рубашке. У него под рукой стакан и кувшин с каким-то напитком.

В этом уголке Маленького Гаити меньше пышности и больше комаров, пищи для которых хватает. Здесь нет навесов из пальм, мексиканской лаванды и баньяна, которые иной раз перекрывают всю улицу. Однако ничего ужасного тоже нет, просто уединенное и относительно спокойное место; лишь изредка из открытого окна доносится голос мужчины, выкрикивающего одно слово, что-то вроде «wouj». Оно касается моих волос. Райна говорила мне, что на креольском это «рыжая». У ее матери был бойфренд с Гаити. Он тоже так меня называл, когда я приходила к ним.

Дома, продовольственные лавки и ботаники разнесены довольно далеко друг от друга, между ними полосы сухой травы и сорняков. Хотя рядом никого нет, мое сердце гулко бьется: словно идешь по темному дому, в котором живут привидения и в любой момент какое-то жуткое существо можем выпрыгнуть из теней и наброситься на тебя. Жара давит на плечи, в ушах звенит гудение мух.

На углу Пятьдесят второй улицы и Бискейнского бульвара только стоматологический кабинет. В недоумении я пересекаю тротуар, поднимаюсь по трем скрипучим ступенькам, чтобы разобраться, что к чему. Мамин стоматолог (и мой, соответственно) – доктор Финк, и он практикует в Брикелле [23]23
  Брикелл – один из центральных районов Майами. Это высотный район, финансовый бизнесцентр Майами с большой плотностью населения. Здесь находится множество жилых многоэтажных башен с роскошными апартаментами, престижные отели, дорогие заведения питания и магазины.


[Закрыть]. Невозможно представить себе, что у него есть еще и филиал в Маленьком Гаити.

Тем не менее я нажимаю на кнопку звонка, щелкает замок, дверь открывается. Внутри не так жарко: на окне маленькой приемной изо всех сил пыхтит кондиционер. Когда я вхожу, молодая женщина-администратор отрывает взгляд от клавиатуры компьютера. На ее столе работает маленький вентилятор, сдувает с лица несколько прядей волос.

– Извините, мисс, но мы не работаем, – говорит она мне, пытаясь скрыть рукой зевок. – Часы приема с понедельника по пятницу с восьми до шести, а в субботу до часу дня. – Глаза у нее теплые, миндалевидные, совсем как у Райны, даже радужки одного оттенка серого. – Если хотите записаться на прием, позвоните в понедельник.

– Я не хочу записываться на прием, – отвечаю я. – Мне надо кое-что узнать. О преступ-лении.

Ее голова, кажется, откидывается назад под тяжестью волос, густых и длинных, когда она поворачивается ко мне, сдвигается на край вращающегося стула, внезапно заинтересованная. Наклоняется над столом.

– Вы говорите… о взломе? Автоматическую прачечную на Пятьдесят третьей ограбили на прошлой неделе, но у нас пока все в порядке.

Я качаю головой, пунцовею, смущенная тем, что вообще пришла сюда, решив, что чушь, которую несла моя мама, что-то да значит.

– Нет… я говорю про убийство. – Мне едва удается произнести это слово.

– Убийство? – Ее глаза широко раскрываются. – Когда?

– Чуть меньше года тому назад, – выдавливаю я из себя.

У нее тут же вытягивается лицо.

– Ох. Что ж, тогда меня спрашивать незачем. – Она чуть сдвигает вентилятор, и теперь холодный воздух добирается и до меня. – Мы здесь меньше шести месяцев. Вы пишите статью для школьной газеты или как?

– Да. Школьной. – Мне трудно дышать. Мамины слова все-таки ничего не значили, а я – безумная дочь безумной Мириам Тайт – услышала в них то, что, видать, хотела услышать. – Все равно, огромное вам спасибо.

Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, когда Роскошные Волосы говорит:

– Раньше здесь находилась адвокатская контора, если это может помочь. Фостера или кого-то такого.

Я замираю. По спине пробегает холодок. Я поворачиваюсь к ней. Ее темная кожа сияет под яркими потолочными лампами.

– Грега Фостера? – шепчу я.

– Точно. – Она широко улыбается, возвращается к экрану компьютера, заправив за ухо прядку волос, упавшую на лицо. – Грега Фостера.

Я шагаю к столу, наклоняюсь к ней.

– Он оставил информацию? Адрес его нового офиса, что-нибудь?

– Сладенькая… я действительно…

– Пожалуйста. – У меня сжимает горло. – Не могли бы вы взглянуть? Это… это действительно важно… для статьи.

– Мое имя там будет?

– Да. Безусловно, – отвечаю я. – Я сошлюсь на вас.

При этих моих словах ее взгляд теплеет на сто градусов. Она разворачивается на стуле к металлической стойке с папками на другом конце стола. Я наблюдаю, как она роется в бумагах, что-то напевая себе под нос. Стоя на цыпочках, гляжу, как она перебирает лист за листом. Через пару минут она достает один и протягивает мне.

– Тут не написано, это адрес работы или дома, но больше ничего нет. – Внизу она большими буквами пишет свои имя и фамилию – «ДЭНДРА МЕНДЕС», – и лишь потом передает лист мне. На угловом окне щелкает кондиционер. – Удачи вам. И не забудьте принести экземпляр газеты со статьей, хорошо? Мне всегда хотелось увидеть напечатанным свое имя. – Она смеется.

Я крепко сжимаю в руке лист с адресом Грега Фостера в Уэст-Палм-Бич, шагая к своему автомобилю мимо пустырей, облезших пальм, мужчин, которые бормочут: «Wouj», сидя на крыльце своих врастающих в землю домов. Я уже чуть ли не бегом огибаю угол Сорок шестой, спеша к своему запыленному автомобилю. Что-то звенит в моей голове… может, колокол надежды. Не зря я съездила к маме. Не зря повидалась с ней.

Я ей нужна. Я нужна для того, чтобы находить здравый смысл в ее белиберде. И я сделаю все, что смогу. Шесть дней. Шесть дней, чтобы все исправить.

Я помню, что бывала в Уэст-Палм еще ребенком, с папой: он показывал мне дома, которые построил. По пути мы обязательно заходили в магазинчик за «Снежными шариками» – пирожными с кремовой прослойкой, обсыпанными кокосовой стружкой. Он говорил мне, что дома, которые он строил, принадлежали нам, пока кто-то их не покупал или не въезжал в них, и позволял мне выбрать цвет двери или наличников. Я всегда выбирала пурпурный, так что все они отчасти напоминали «О, Сюзанну». И долгое время, проезжая мимо дома с пурпурной отделкой, я считала его своим.

Рухнувший рынок строительства новых домов выбил папу из строителей. Он согласился поучаствовать в гигантском проекте в сфере коммерческой недвижимости, потому что за проектом стоял Тед Оукли. Да и не видел он другой возможности заниматься любимым делом. Возможно, папа думает, что Город призраков оживит умерший рынок жилого домостроения Майами. Точно так же он думал, что психическое здоровье мамы изменится к лучшему, если он на ней женится.

Я думала, что это героический поступок: мой крепко стоящий на ногах, здравомыслящий отец, способный на все. Но теперь я осознаю, что его просто тянуло у умирающему и беспомощному. К тому, что не спасти.

Как мама.

Как, возможно, я.

Я ввожу адрес Грега Фостера в навигатор: это место в семидесяти пяти милях, «час пик» уже практически наступил. Мне все равно. Я включаю тупую радиостанцию сорока лучших поп-песен, подпеваю вслух, громко, песни и долгая дорога отвлекают меня, я не так нервничаю. « Что он скажет? – гадаю я. – Что ему известно?»

Райна и я рассуждали по ходу долгих трехчасовых телефонных разговоров в мой последний семестр в художественной школе, почему Грег Фостер бросил дело мамы на полпути. Райна предполагала, может, он влюбился в мою маму и это сводило его с ума. Вот он и отказался от защиты, чтобы спасти собственную психику. Я думала, что причина в пьянстве. Райна сказала, что, возможно, он и пил, и влюбился в маму, и, будучи пьяным, попытался подкатиться к ней, а она его уволила.

Я задаюсь вопросом, насколько все выглядело бы иначе, если бы Штерн сидел рядом, живой, на пассажирском сиденье, если бы в тот день умер другой парнишка, которого мы оба не знали. Он бы захотел быть со мной, противостоять Грегу Фостеру, держать меня за руку, когда мы бы шли к нему, смотреть на него в упор, как бы говоря: « Не шути с нами, мы настроены серьезно». И как же мне хочется, с того самого дня, как мы со Штерном поцеловались, чтобы рядом был человек, который точно знал, что мне нужно, даже если бы я не успела сказать ни слова.

Даже если бы мир навечно остался серым, не думаю, что все было бы так плохо, находись рядом со мной Штерн, живой, из плоти и крови, настоящий.

После Боки машин стало заметно меньше, так что по автостраде 95 я быстро добралась до шоссе 1. Когда свернула с шоссе, небо уже начало темнеть. Миновав деловой район Уэст-Палм с его высотками, кондоминиумами и большими магазинами, я въехала в более узкие улицы живых кварталов и скоро добралась до района, именуемого «Пальмовая роща», о чем узнала из огромного щита-указателя, установленного между двух пальм.

Вот теперь мне действительно хотелось, чтобы Штерн был рядом. Но увы…

Я в порядке. И все будет хорошо. Так говорю я себе, поворачивая на улицу Грега, аллею Формозы. Дома здесь большие, роскошные. С широкими окнами, под черепицей, с гаражами на три автомобиля. Внутренний голос советует мне приглушить музыку, что я и делаю, словно могу услышать его голос, доносящийся ко мне из-за пальм.

« Нужный вам адрес впереди, по правую руку», – сообщает навигатор. Оглушающе громко в тишине салона. Сердцебиение учащается, меня прошибает пот, я на малой скорости ползу к дому Грега, останавливаюсь у предыдущего дома, на всякий случай.

« На случай чего?» Я даже не знаю, чего боюсь.

В Уэст-Палм прохладнее, чем в Майами. Небо свинцово-серое. Готова спорить, реальные цвета великолепны: яркая смесь оранжевого, фиолетово-синего и красного. Я представляю себе эти цвета, когда иду по чистому тротуару, создавая другое небо у себя под ногами: нижнее небо. Глубоко вдыхаю, продолжаю идти.

Дом Грега Фостера такой же большой и монументальный, как и остальные: вокруг растут пальцы и акации, от земли идет густой, сладкий аромат. Пурпура в элементах отделки нет.

Я поднимаю тяжелую бронзовую колотушку и дважды с силой стучу в дверь. Нет ответа. Я прижимаюсь ухом к двери, пытаясь уловить доносящиеся изнутри звуки, но ничего не слышу. Если они и есть, то очень тихие, растворяющиеся в стрекотании соседской газонокосилки и далеких сплетнях птиц. Я пробую еще раз, стучу даже сильнее. « Давай. Окажись дома. Окажись дома, черт побери». Я едва подавляю желание нагнуться и прокричать в узкую щель под дверью – и на всю округу: « Грег Фостер, выходи».

На секунду прислоняюсь лбом к двери. Стучу еще раз, прежде чем сдаться. Его нет дома.

Когда возвращаюсь по подъездной дорожке, соседка, миловидная пожилая дама лет шестидесяти, в бейсболке на коротко стриженных волосах, велосипедках и футболке с короткими рукавами и надписью – темными, яркими буквами – «ПЕРЕЖИВШАЯ РАК ГРУДИ», выключает газонокосилку и направляется ко мне через широкую, только что выкошенную лужайку, машет рукой.

– Привет! – кричит она, подходя ближе. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Возможно. – Я направляюсь к ней, к тому месту, где заканчивается неухоженный участок Грега и начинается ее, поддерживаемый в идеальном порядке. – Я ищу Грега Фостера.

Тревожная, сухая улыбка мелькает на ее лице.

– Я Дебра Килмюррей. – Она протягивает обе руки, чтобы пожать мою. Кожа у нее темно-серая – наверное, проводит много времени на солнце, – и между костяшками начали появляться почечные бляшки.

– Оливия Тайт, – я пожимаю ее руку. – Так вы знаете мистера Фостера?

Она снимает бейсболку, держит у бедра.

– Ох, дорогая. Да… знала. – Она чуть краснеет. – Вы были его подружкой? – спрашивает она.

Я отвечаю первой ложью, пришедшей в го-лову.

– Он мой дядя. – Женщина вскидывает брови. – Мы никаких отношений не поддерживали… я не видела его с давних пор… сильно разругался с моей матерью, и все такое. – Я смотрю себе под ноги. Земля в это время дня всегда выглядит как цемент, когда солнце опускается за горизонт.

– Так у Грега была племянница, о которой он мне никогда не говорил. – Она цокает языком, качает головой. – Вот, значит, как. Я думала, у него вообще нет родственников… Он оставил все деньги какой-то благотворительной организации. Кажется, лесному заповеднику. Он любил природу. Наблюдал за птицами, что-то сажал в огороде. И так далее. – Она снова цокает языком, говорит мягко. – Очень милый человек.

– Подождите… оставил свои деньги? Вы говорите мне…

– Ох, милая. – Она прижимает руку к груди, ахает. – Вы действительно ничего не знаете? Не могу поверить, чтобы никто…

– Не знаю чего? – недоуменно спрашиваю я.

– Ох, нет, сожалею, милая, что именно мне приходится говорить вам об этом, но Грег… – мгновенная пауза, – Грега больше нет. Ужасная история…

– Что с ним случилось? – удается промямлить мне. – И когда?

Женщина наклоняет голову, печально смотрит на меня.

– Шесть месяцев тому назад. Дом с тех пор продается, но как только люди узнаю ́т, что произошло, они, полагаю, пугаются. – Она понижает голос, ее глаза не отрываются от земли. – Его нашла приходящая уборщица, знаете ли. Он висел в спальне, со сломанной шеей… вы понимаете.

Глава 13

– Я позвоню вам, если вспомню что-нибудь еще, – обещает Дебра Килмюррей, прежде чем я ухожу, ошарашенная, к своему автомобилю. Я написала ей свой телефонный номер, как только ко мне вернулся дар речи, настояла на том, чтобы она его взяла… на всякий случай. Сумерки уже сменились темнотой, и у меня такое ощущение, будто я плыву сквозь нее.

Колеса моего «Капри» несут меня вперед, по улицам с гладким асфальтом, словно это не автомобиль, а субмарина. Деревья над головой колышутся, как водоросли, как коралловый риф, прячущий неведомых существ, которые наблюдают за мной.

Я еду, а меня со всех сторон атакуют вопросы, сужают кольцо окружения. Что значит смерть Грега Фостера? И значит ли что-нибудь? Почему никто ничего мне не сказал?

Грег Фостер начинал мамино дело. Вроде бы добился существенного прогресса. Говорил отцу, что с оптимизмом смотрит на исход процесса, говорил мне, что волноваться не о чем. Сказал мне, что вытащит ее из Броудвейта, и очень скоро, и у нас очень сильная позиция. А потом бросил ее. Бросил, вселив в нас радужные надежды, и, согласно Дебре Килмюррей, повесился в своей спальне. Кэрол Коль встала у руля, и внезапно все стало безнадежным, и перспектива признания мамы невменяемой превратилась в единственный выход. Все обернулось так, будто Выхода Нет И Остается Только Сдаться.

И теперь мне хочется вернуться домой, броситься в объятья отцу, прижаться к его белой футболке, пахнущей песком, и солью, акациями, которые росли в саду нашего старого дома, и высказать ему все, что я чувствую. И он скажет: « Ты просто ложись и закрой глаза, а я посижу рядом с тобой, пока ты будешь спать, и не позволю ни одному кошмару пробраться в твою голову».

Но у меня не выходит. «Приус» Хитер стоит на подъездной дорожке. Это означает, что она дома. Это означает войти в дом и увидеть их вместе, обнимающимися или сидящими у телевизора в гостиной, а может, готовящимися к какой-нибудь глупой настольной игре, чтобы мы втроем поиграли в нее перед сном. Я предпочту слететь с дороги, чем войти в дом и выражать радость от «Скрабла» или «Богла» [24]24
  «Скрабл» и «Богл» – игры в слова.


[Закрыть]. В итоге я сижу в автомобиле на подъездной дорожке, наблюдая за отсветами телевизора. Достаю из сумочки мобильник, чтобы узнать, что поделывает Райна, но прежде чем успеваю набрать номер, мобильник начинает звонить. Номер мне не знакомый. Только после третьего звонка я отвечаю:

– Алло?

– Оливия Тайт?

Мне требуется секунда, чтобы понять, чей это голос.

– Остин, – говорю я, пытаясь скрыть нервозность, которую вызывает его голос. Перед мысленным взором возникает наш почти поцелуй. А потом – более стертый образ лица Штерна, которое в последнее мгновение заменило собой лицо Остина. – Разве я… давала тебе номер моего телефона?

– Нет. Но он есть на твоей страничке «Фейсбука». У тебя всё в порядке?

– Я собиралась поехать на ту вечеринку в Лодердейле с Райной, – лгу я. – Но не знаю… а что? – Я проверяю, как выглядят мои волосы в зеркале заднего обзора, трясу ими, освободив от резинки, которая удерживала их в конском хвосте.

– Как я понимаю, планов на вечер у тебя нет. Давай встретимся в гавани. Будет тебе сюрприз.

– Сюрприз?

– Намекну какой: не столь веселый, как ночное купание полуголыми, но зато нас за него не арестуют. Ну… скорее всего, не арестуют. – По голосу я чувствую, как он улыбается.

Трудно поверить, что Остин Морс не счел за труд найти номер моего мобильника. И позвонил по нему. Чудеса. Я легко могу представить себе полтора миллиона девушек из частных школ, которые красиво одеваются и ездят на сверкающих «БМВ», бросающихся к его ногам.

Но может, он устал от таких девушек? Может, на самом деле ему нравились чудаковатые девицы вроде меня?

– Отлично. – Так нужный мне повод не идти домой. – Когда?

– Сейчас, Оливия Тайт. Я буду там в десять. – Конец связи.

С подъездной дорожки я отправляю эсэмэску папе: « Вернусь поздно. Люблю. Лив».

Он отвечает, буквально через несколько секунд: « Только не очень поздно!! Развлекайся. Я тебя люблю».

Я заплетаю волосы в свободную косу, накладываю на губы блеск с вишневым ароматом, брызгаюсь жасминовой туалетной водой, которую давным-давно оставила в бардачке Райна, и нажимаю на педаль газа.

Остин Морс. Папа всегда говорил, что удивить, да еще как, может любой. Такое точно случилось с ним, со всеми нами: такой сюрприз, что мало не покажется.

«Сюприз» Остина, за который нас не арестуют, на поверку оказывается яхтой.

Когда я вижу ее, сразу возникает ассоциация с гигантским белым бананом со скамьями для сидения, веревками, чтобы тянуть, мачтой, слишком высокой для такой маленького корпуса, огромным раздутым гротом с тремя полосами по центру и парусом поменьше, который Остин называет стакселем.

– Не упади. – Остин ловит меня за талию, когда яхта внезапно поднимается на гребне волны. Теперь, когда мы вышли из гавани, ветер набирает силу и волны побольше. Грот раздувается еще сильнее, подстраивается под ветер. Полосы поднимаются и опускаются, словно танцуют.

– И не подумаю, – отвечаю я. Но не сразу освобождаюсь от его руки. – Я уже ходила под парусом, Остин Морс. Яхты не только для сверхпривилегированных. – Кончики его пальцев задерживаются на моей талии. Тепло пронизывает живот.

– Как, ты не слышала? Мэр издал несколько новых указов после твоего отъезда. Необходимо показывать квитки о жалованье отца, если ты хочешь выйти из гавани под парусом.

Ничего забавного, но как он это сказал – с каким серьезным лицом, – вот что заставило меня рассмеяться. Это приятно – находиться рядом с ним, ощущать, что на тебя обращают внимание, и это никак не связано ни с мамой, ни со Штерном, не вызывает боли. Я думала, моя скорбь по Штерну не оставит места для другого человека.

Но возможно, сердце – орган, пребывающий в постоянной готовности, открытый для любых изменений к лучшему.

Оба паруса хлопают, грот раздут, как чья-то большая щека, если при выдохе сомкнуть губы; стаксель не отстает. Меня стаскивает вдоль деревянной скамьи, когда Остин подтягивает грот и яхту качает вправо, прежде чем она вновь выпрямляется. Его лицо застыло от напряжения. Он выбирает все складки, чтобы паруса стали ровными, как целлофан, которым обтягивают крышку сервировочного блюда.

– Ты действительно научился этому в Финнегане?

– Да, – отвечает он. – Но я и хотел этому научиться. Эта яхта принадлежала отцу. Он оставил ее мне. – Я смотрю на его губы, на мышцы, которыми бугрятся руки.

– Ты много о нем помнишь? – Я вдыхаю запахи соленой воды, водорослей, холода океанских глубин, думаю о маме, о ее историях про русалок, которые теперь возвращаются ко мне во сне.

– Скорее нет, чем да. Вроде бы он кормил меня хот-догом на игре «Марлинов» [25]25
  «Майамские марлины » –профессиональная бейсбольная команда.


[Закрыть]. Но, возможно, это фантазия. Мне было только три года, когда он умер. Рак у него нашли вскоре после моего рождения, и мама говорит, что большую часть времени он провел в больницах, но я ничего этого не помню. – Остин достает зажигалку из кармана клетчатых шорт, несколько раз зажигает, возвращает обратно в карман.

– Но я помню тебя совсем маленькой. – Он улыбается. Зубы у него очень белые. Супербелые, как новая звезда. – Я помню вечеринку, которую устроили твои родители, нам тогда было по четыре или пять, и ты ходила голая и категорически отказывалась что-либо надеть…

– Что? Я такого не помню!

– А я помню. Моя мама не разрешала мне играть с тобой, хотя я и хотел, думаю, она боялась твоей агрессивной сексуальности четырехлетки. Боялась, как бы ты меня не развратила.

– Круто. – Я складываю руки на груди. – Не могу поверить, что ты использовал в одном предложении слова «четырехлетка» и «сексуальность».

– Что ж, по отношению к кому-то еще я их уже никогда не использую, знаешь ли. – Он вскидывает брови, и я не могу не улыбнуться.

– Ты еще более странный, чем я всегда думала, Остин.

– Я всего лишь человек на яхте своего умершего отца и ищу ответы на самые сложные вопросы, которые ставит жизнь. Так?

Я не знаю, как реагировать. В голове вертится только одна мысль: « Может, его отец в Сером пространстве, вместе со Штерном».

– Здесь здорово, – наконец изрекаю я.

Остин бросает на меня взгляд, который я не могу истолковать.

– Гораздо лучше, чем болтаться в доме, где мама постоянно занимается самоусовершенствованием, а Тед долгие часы проводит в кондоминиуме. Или где он их там проводит.

– Что значит « где он их там проводит»?

Остин отвечает не сразу. Сначала только смотрит на черную простыню неба. Я вместе с ним смотрю на ту же черноту, и меня в голове роятся разные мысли, в том числе и самые банальные, о том, какие мы маленькие и как огромен океан; ощущение, что эта бескрайность может нас поглотить, пугает, но при этом и греет.

Яхта скользит по волнам. Паруса хлопают под ветром.

– Он просто постоянно занят, – наконец нарушает паузу Остин. – Мама часто кричит на него, если он приходит домой глубокой ночью. – Он наклоняется ко мне, одна рука по-прежнему на руле, ведет нас в выбранном направлении. – Я думаю, он может бегать по бабам, за ее спиной. А может, она знает. И я знаю, что моя мать иной раз может быть такой сукой, что мне хочется ее убить. Он мой отец. Понимаешь? Воспитал меня и делает все, чтобы осчастливить мою мать… или делал. Но он также научил меня никому не доверять. – Остин качает головой. На лице изумление, словно он не ожидал, что выложит все это другому человеку. – Извини, Тайт. Не хотел вести с тобой такие серьезные разговоры. Ни с кем никогда об этом не говорил.

Я не знаю, что и ответить, удивлена тем, что Остин Морс способен на такие мысли.

Задаюсь вопросом: а так ли правильны его подозрения насчет Теда? Тед на такое способен? Хотя я знаю Теда всю свою жизнь, известно мне о нем крайне мало.

А главное, думаю я – не зная, правда, насколько это важно, – что Остин чувствует себя преданным. Словно правила каким-то образом изменились, когда он отвлекся.

– Я понимаю, – киваю я. – Хочу сказать, у меня родители. Которые оказались совсем не теми людьми, какими я их себе представляла. Разочаровали меня. Поверь мне, я понимаю. От этого больно.

– Да. – Он смотрит на воду. – А как ты, Тайт? Скажи мне что-нибудь хорошее.

Он кусает губу. Я улавливаю запах его одеколона: лимон, и инжир, и что-то темное. Деготь. Мульча. Мне приходится бороться с желанием накрыть его рот своим и прижаться к нему, крепко. Такое же возбуждение я испытывала, когда рисовала: чистый холст, ждущий моих прикосновений, краски, льняная олифа, уголь, лен.

И чувство это превращает – почти – призрак Штерна в давний, забывающийся сон.

Я ощущаю жар, идущий от тела Остина, – и одновременно холод, распространяющийся в груди всякий раз, когда я думаю о Штерне.

– Я много рисовала обнаженных людей, – бормочу я, пытаясь избавиться от холода. Может, если я буду говорить, он уйдет. Все уйдет; останется только этот момент с Остином. – Старух. Толстяков. Они садились перед нами, снимали халаты и часа три сидели под ярким светом, но время это проходило очень быстро. Мне это нравилось. Я обожала рисовать больших голых толстых людей. Гораздо интереснее, чем худышек. С множеством морщин, складок, теней…

– Если тебя послушать, получается, что рисовать Мэттью Полса гораздо интереснее, чем меня, потому что он весит три сотни футов?

Я смеюсь, чувствуя, как растапливается лед, сковавший мою грудь.

– Именно.

– И будь у тебя выбор, этим вечером ты бы плавала под парусом с ним, а не со мной, так?

– Ты все понимаешь правильно. – Я улы-баюсь.

Остин смеется, игриво касается моего колена.

– Тогда почему ты перестала рисовать, если тебе это так нравилось? – Он поворачивает яхту налево, она кренится, полосы на гроте пляшут, расплываются.

Пауза, я думаю, что на это ответить.

– У меня не очень хорошо получалось, – наконец нахожусь я. Не могу сказать, что мир растворился в серости. Тогда он подумает, что я чокнулась. И я хочу ему нравиться, что странно. Мне кажется, для него важно, чтобы я ему нравилась.

– Правда? – Он так близко, излучает сильный юношеский дух. – Меня это удивляет. Ты многое видишь как никто. – « Если бы он только знал!» – Твоя мама тоже рисовала? Или только играла на фортепьяно?

У меня начинает гореть лицо.

– Только играла, – отвечаю я, чувствуя, как пальцы начинает покалывать: так бывает, если я заболеваю, или нервничаю, или меня что-то тревожит. Я пробегаюсь руками по волосам, пытаясь сосредоточиться на его лице, на россыпи веснушек у переносицы.