Текст книги "Преступления прошлого"

Автор книги: Кейт Аткинсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Если бы речь шла о Марли и ему надо было бы выбирать между «умерла» и «пропала без вести», что бы он предпочел? Нет, нельзя думать об этом, нельзя даже пытаться вообразить такое, нельзя искушать судьбу. Любой из двух сценариев – худшее, что только может случиться. Что делать, если самое худшее, что могло с тобой случиться, уже случилось? Как жить дальше? Нужно отдать должное Тео Уайру – не у многих нашлось бы мужество просто продолжать жить.

Парадная дверь распахнулась, и на улицу шумной гурьбой высыпали нарядные девчушки со своими мамами. Джексон торопливо засунул фотографии с места убийства Лоры Уайр под переднее пассажирское сиденье. Он уже собирался вылезти из машины и зайти в дом, но тут появилась Марли. Черт, да она одета как проститутка. О чем только Джози думает, позволяет ей расхаживать в наряде мечты педофила! И губы накрасила. Он вспомнил о Джон-Бенет Рэмзи, еще одной пропавшей девочке.[51]51
  Джон-Бенет Рэмзи – шестилетняя королева красоты из Болдера, Колорадо, была объявлена пропавшей 26 декабря 1996 г., а восемь часов спустя найдена мертвой в подвале дома родителей. Это нашумевшее убийство до сих пор не раскрыто.


[Закрыть] Когда он был в «Неге», туда зашла подруга администраторши (Миланда – она сама себе такое имя придумала?) и записалась на «бразильскую», и Миланда спросила: «Да ну?» – и девушка сказала: «Мой парень попросил, хочет представлять, что занимается любовью с девочкой», и Миланда спросила: «Да ну?» – как будто это нормальная причина.

Джексон знал статистику, знал, сколько известных полиции педофилов околачивается в том или ином месте, знал, что они роятся густо, как мухи, вокруг игровых площадок, школ, бассейнов (и домов, украшенных шариками). Бижутерия «Клэрз» – вот куда бы пошел Джексон, будь он педофилом. Что, если реинкарнация существует и можно в следующей жизни стать педофилом? Но что нужно сотворить, чтобы заслужить такое? И как, интересно, возвращаются невинные девочки? Стаей голубок, зеленой рощицей?

– Привет, сердечко. Как вечеринка? – (Ты что, собиралась вот так выбежать на улицу, не зная, ждет ли тебя кто-нибудь?) – Ты что выскочила из дома? Знала, что я здесь?

– Ага.

– Не забыла сказать спасибо?

– Не-а. Я сказала: «Большое спасибо за то, что вы меня пригласили».

– Сочиняешь.

– Нет, не сочиняю.

– Сочиняешь, это основное правило допроса: люди смотрят вверх и влево, когда вспоминают, и вверх и вправо, когда фантазируют. Ты посмотрела вверх и вправо.

Джексон, заткнись. Она тебя даже не слушает.

– Было дело, – безразлично изрекла Марли.

– Было дело?

Что это за выражение? У нее измученный вид, темные круги под глазами. Чем они там занимаются на этих вечеринках? Еще и мокрая вся от пота.

– Мы танцевали. Под Кристину Агилеру, она просто блеск.

Она повела плечами, показывая, как они танцевали, и в этом было столько секса, что у Джексона сердце ёкнуло. Твою ж мать, девчонке восемь лет.

– Очень мило, солнышко.

От нее пахло сахаром и потом. Он вспомнил, как первый раз взял ее на руки, ее головка умещалась у него на ладони, и Джози сказала: «Смотри, только осторожнее» (как будто он сам не знал), и как он поклялся себе, что с ней никогда не случится ничего плохого, что он от всего ее защитит. Торжественное обещание, клятва. Давал ли Тео такой же обет, когда впервые взял на руки Лору? Наверняка. (А как насчет Виктора Ленда?) Но Джексон не мог защитить Марли, он никого не мог защитить. Мы в безопасности, только когда мертвы. Никто в мире так не мучился страхами, как Тео, но о чем ему не нужно было больше беспокоиться, так это о том, в безопасности ли его дочь.

– Ты весь в помаде, – сообщила Марли.

Джексон посмотрелся в зеркало заднего вида и обнаружил на щеке яркий отпечаток малинового рта Джулии. Он яростно принялся его оттирать, но без толку: помада так и осталась на лице жарким пятном.

– Такая была крохотулечка, – говорила Бинки Рейн, но Джексон слушал вполуха.

Он уступил шквалу «Кармины Бураны». «Может, заглянем по дороге в гости к одной бабушке?» – спросил он у Марли, подсластив это не особенно заманчивое предложение обещанием познакомить дочь с кошками, так что сейчас она нарезала круги по сорняковым джунглям в саду Бинки за не слишком жаждущими дружить животными.

– Это ваша девочка? – спросила Бинки, с сомнением оглядывая Марли. – Как-то странно: вы – и вдруг с ребенком.

– Неужели? – рассеянно отозвался Джексон.

Он думам об Оливии Ленд, она тоже была крохотулечкой. Могла она сама уйти и потеряться? Амелия с Джулией сказали, нет, она была очень «послушная». Такая послушная, что посреди ночи выбралась из палатки и ушла с тем, кто ее позвал? Ушла куда? Джексон пробовал подольститься к своей старинной приятельнице Венди из полицейского архива, чтобы она показала ему материалы по делу Оливии, но при всем желании она не могла ему помочь: все материалы исчезли. «Извини, Джексон, они ушли в самоволку, – сказала Венди. – Такое бывает. Тридцать четыре года – долгий срок».

«Не такой уж и долгий», – ответил Джексон. Дело Оливии официально не было закрыто, но почти никого из тех, кто работал над ним, не осталось в живых. Это было до сложных анализов ДНК, расово-возрастных стереотипов, чёрт, даже до компьютеров. Если бы девочку похитили сейчас, шансов найти ее было бы больше. Возможно. Все старшие инспекторы, занимавшиеся делом Оливии, умерли, и единственным человеком, чьи следы Джексону удалось отыскать, была Мэриан Фостер, детектив, которая, похоже, брала показания у сестер Ленд. Она недавно вышла на пенсию в чине суперинтенданта на севере страны, совсем близко к Джексонову родному дому, а перспектива наведаться в те края его не особенно радовала. Теперь, конечно, сразу подумали бы на родителей, на отца в первую очередь. Эффективно ли полиция допросила Виктора Ленда? Если бы Джексон вел то дело, Виктор был бы главным подозреваемым.

Убедившись, что Марли их не слышит, Джексон спросил у Бинки:

– Вы не помните, как исчезла Оливия Ленд? Маленькая девочка, ее похитили тут неподалеку тридцать четыре года назад?

– Шпулька, – произнесла Бинки, все о своем. – Совсем котеночек.

– Семья Ленд, – не отступал Джексон, – вы их не знали? Отец преподавал математику в Святом Иоанне, у них было четыре девочки.

Исчезновение ребенка с соседней улицы обычно не забывается.

– А, так вы о тех девочках. Дикие были дети, страшно распущенные. По-моему, детей не должно быть ни видно, ни слышно. М-да, такие семьи получают по заслугам.

У Джексона было несколько вариантов ответа на это замечание, но он все же предпочел оставить их при себе.

– Более того, – продолжала Бинки, – он же был сын Освальда Ленда, так называемого героя-полярника, и могу вас уверить, папаша его был совершенный шарлатан.

– Вы не помните, не околачивался ли здесь кто нездешний, какой-нибудь незнакомец?

– Нет. От полицейских спасу не было, ходили из дома в дом, задавали вопросы. Вы не поверите, они обыскали даже мой сад. Но я-то их быстро выпроводила взашей, уж не сомневайтесь. Очень она была странная.

– Кто была странная? Миссис Ленд?

– Нет, старшая дочь, длинноногая дылда.

– Почему странная?

– Проныра. Они же лазили ко мне в сад, кричали всякие гадости, обрывали мои чудесные яблони. Такой был чудэсный (чудесный) садик.

Джексон оглядел яблони, шишковатые и древние, как сама Бинки Рейн.

– Сильвия?

– Да, так ее звали.

Джексон вышел от Бинки через заднюю калитку в саду. Он никогда не ходил этим путем и очень удивился, очутившись на тропинке, по другую сторону которой был сад Виктора. Он и не представлял, насколько близко их участки. Джексон стоял всего в паре ярдов от того места, где когда-то была натянута роковая палатка. Может быть, кто-то перелез через стену, прямо здесь, и вырвал Оливию из объятий сна? И сбежал тем же путем? Сложно ли вскарабкаться на стену с трехлетним ребенком на плече? Джексон бы сделал это на раз. Стена была покрыта плющом – есть за что уцепиться и куда поставить ногу. Но так забираться в сад стал бы только посторонний, а тогда почему собака в ту ночь не лаяла? Плут. По словам Амелии и Джулии, Плут обязательно бы залаял, – выходит, пес знал похитителя. Итак, на кого бы пес не стал лаять?

Он потянул за плющ и обнаружил в стене калитку, точь-в-точь как в саду у Бинки. Ему вспомнился «Тайный сад»,[52]52
  Роман Фрэнсис Бернетт «Тайный сад» («The Secret Garden», 1911) был неоднократно экранизирован, в том числе Фредом Уилкоксом в 1949 г. и Агнешкой Холланд в 1993 г.


[Закрыть] они с Марли смотрели его на видео, дочка была в восторге. Никому никуда не пришлось бы карабкаться, в сад можно было просто войти. Или не так: не кто-то вошел, а потом вышел с Оливией – а кто-то вышел с ней и вернулся обратно уже без нее. Виктор? Розмари Ленд?

Когда они подъехали к дому Дэвида Ластингема, Марли уже клевала носом. Будет ли он когда-нибудь называть этот дом домом Дэвида и Джози? (Нет.) Возбуждение Марли, подпитанное избытком сахара, давно сменилось раздражительностью. Она вся была в семенах травы и кошачьей шерсти, теперь Джози устроит ему разнос. Джексон предложил Марли переночевать у него, по крайней мере так он бы ее отмыл, но она отказалась, потому что «утром мы идем по ягоды».

– По ягоды? – переспросил Джексон, звоня в дверь Дэвида Ластингема. Ему представились охотники-собиратели и крестьяне.

– Мама будет варить варенье.

– Варенье? Твоя мать?

Рожденная заново жена, мать-крестьянка, варящая варенье, вышла из кухни, облизывая пальцы. Та самая женщина, которой раньше решительно некогда было готовить – как исландской королеве – и которая теперь коротала вечера, делая домашние запеканки и небрежно смешивая салаты для своей новой, воссозданной семьи. Просто не верилось, что это та самая женщина, которая делала ему минет, пока он вел машину, которая наваливалась на него на любой подвернувшейся поверхности со стоном: «Ну же, Джексон, давай скорее», которая прижималась к нему во сне и каждое утро просыпалась со словами: «Я все еще тебя люблю», словно радуясь тому, что ночь не украла ее чувств к нему. Пока однажды утром, три года спустя после рождения Марли, она, проснувшись, не сказала ничего.

– Ты опоздал, – заявила она. – Где вы были?

– Мы ездили в гости к ведьме, – сообщила Марли.

Le chat noir. Les chats noirs. У chats во французском есть род? Можно сказать une chatte?[53]53
  Грамматические вариации на тему «черной кошки».


[Закрыть]

– Bonsoir, Jackson, – приветствовала его Джоан Доддс, с ударением скорее на soir, нежели на bon. Она презирала людей, которые опаздывали.

– Bonsoir, Jackson, – хором повторил класс, пока Джексон робко пробирался на свое место.

– Vous etes en retard, comme toutes les semaines, – сказала Джоан Доддс.

У миссис Доддс, школьной учительницы на пенсии, характер был такой, что плетку в руки и прямиком в «доминаторин». Было время, когда женщины в жизни Джексона стремились сделать его счастливым. Теперь же они вечно были им недовольны. Джексон чувствовал себя маленьким непослушным мальчиком.

– Je suis desole,[54]54
  Добрый вечер, Джексон… Как всегда, опаздываете… Прошу прощения (фр.).


[Закрыть] – ответил он. Ох уж эти французы, простое «извините», а до чего надрывно и жалко звучит.

В «Неге» Джексон показал Миланде свое удостоверение и попросил разрешения осмотреть место, где была убита Лора Уайр. «Жуть», – лаконично прокомментировала она. В переговорной, как и сказал Тео, теперь была подсобка. Тележку с лаком для ногтей передвинули, она больше не служила Лоре кенотафом[55]55
  Кенотаф – символическое надгробие, памятник усопшему на месте, не содержащем останков.


[Закрыть] и не закрывала кровавое пятно на голом полу – блеклое, но так и не отмытое.

– Фигасе, – произнесла Миланда, выйдя из привычного ступора. – Я думала, это краска или типа того. Какая мерзость.

Когда он уже был в дверях, она добавила:

– Ее призрак здесь не является. Я бы знала. Я – ясновидящая, я бы почувствовала.

– В самом деле? – отозвался Джексон.

В ее одаренности приходилось сомневаться.

– Точно, седьмая дочь седьмой дочери, – заверила Миланда.

И Джексон подумал о том, как в деревнях часты близкородственные браки, а Миланда устремила на него свои младенчески голубые глаза, – такого дивного, небывалого цвета, что он додумался: линзы, – и сказала:

– Вот вы, например.

– А что со мной?

– Черные кошки приносят вам удачу, – изрекла Миланда.

И Джексон почувствовал разочарование, потому что на одно волнующее мгновение поверил, что она действительно сейчас что-нибудь напророчит.

9
Амелия

– «Не ворчите, мистер Броуди», – передразнила Амелия. – Что ты о себе возомнила? – (Она поцеловала его! Правда поцеловала!) – Странно, что ты не разделась посреди улицы.

– Бьюсь об заклад, Милли, ты ревнуешь! – расхохоталась (жестоко) Джулия. – Что бы сказал Генри, если бы узнал?

– Джулия, заткнись.

Амелия чувствовала, что вскипает, и прибавила шаг, чтобы оказаться от сестры подальше. Джулии приходилось чуть ли – не бежать, у нее началась одышка. «При сенной лихорадке так много курить – надо быть чокнутой», – подумала Амелия. Ей было ничуть не жаль сестру.

– Нам обязательно идти так быстро? У тебя же ноги намного длиннее, чем у меня.

Они шли по Сент-Эндрюс-стрит, приближаясь к девушке, сидевшей на мостовой, на старой простыне. Рядом растянулась собака, какая-то помесь борзой.

Джексон даже бровью не повел, когда она назвала его английским пойнтером, но, когда Джулия сравнила его с немецкой овчаркой, он прямо-таки засиял от удовольствия. Джулия попала в яблочко – он не доберман, не ротвейлер и никакой не пойнтер, он немецкая овчарка до мозга костей. Амелия солгала Джексону, ну, не то чтобы солгала, но намекнула, что она оксфордский дон, когда в действительности она рядовой преподаватель на факультете профессионального образования, обучает «коммуникативным навыкам» (что за нелепое название) кровельщиков, каменщиков и тому подобный сброд. Она хотела бы испытывать симпатию к этим парням, считать их хорошими людьми – может, немного чересчур буйными, но в душе порядочными, – но они не были хорошими, они были маленькими говнюками, которые пропускали все ее слова мимо ушей.

Джулия, конечно, тут же прилипла к бродяжкиной собаке, а это означало, что одной из них придется дать девушке денег, – нельзя ведь пообниматься с собакой и потом просто отчалить. Джулия стояла на коленях на тротуаре, подставив псине лицо. Амелия предпочла бы, чтобы она этого не делала, никогда не знаешь, где побывал этот собачий язык, – точнее, знаешь, и именно поэтому лучше, чтобы лицо им тебе не облизывали.

У девушки были желтые, даже канареечные, волосы и нездоровый, желтушный цвет лица. Раньше Амелия часто подавала нищим и покупала «Важную тему»,[56]56
  «Важная тема» («The Big Issue», с 1991) – благотворительный еженедельный журнал, выходит в восьми странах мира, распространяется бездомными.


[Закрыть] но теперь стала осмотрительней. Однажды она столкнулась со своей студенткой, которая попрошайничала на оксфордской Хай-стрит. Амелия точно знала, что та девушка – Лиза, парикмахерша, повышавшая квалификацию, – благополучно жила дома с родителями, а сидевшая с ней собака (у них же всегда собаки) – домашний питомец. Кроме того, общеизвестно, что многие попрошайки на самом деле вовсе не бездомные, а у некоторых даже есть машины. Это действительно общеизвестно? Откуда она об этом узнала? Скорее всего, из «Сан»,[57]57
  «Сан» – ежедневный британский таблоид, издается с 1963 г.


[Закрыть] эти кровельщики вечно оставляют после себя ворохи «Сан».

– Вы не поможете мне? – спросила девушка.

– Нет, – сказала Амелия.

– Милли, ради бога. – Джулия бросила лизаться с собакой и принялась рыться в сумочке в поисках кошелька. – От сумы да от тюрьмы – сама знаешь.

Джулия вытащила пятифунтовую банкноту – вообще-то, эту пятерку она заняла у Амелии – и протянула девушке, которая взяла деньги с таким видом, будто делала Джулии одолжение. Дело было вовсе не в деньгах, не денег она просила. Она попросила Амелию помочь, и Амелия отказала. Потому что не могла ей помочь, не могла помочь никому. И меньше всего самой себе.

– Она потратит их на наркотики, – сказала она Джулии, когда они отошли подальше.

– Пусть тратит на что хочет. Кстати, наркотики – не такая уж плохая идея. Если бы я была в ее положении, то тратила бы деньги исключительно на наркоту.

– Она из-за наркотиков в таком положении и оказалась.

– Откуда ты знаешь. Тебе ничего о ней не известно.

– Мне известно, что она клянчит деньги у тех, кто зарабатывает их потом и кровью.

Дожили, на старости лет превратилась в фашистку. Скоро она начнет требовать, чтобы вернули виселицы и публичную порку, ну, может, не порку, но смертную казнь – точно. В конце концов, почему бы и нет? В мире и без того перенаселение, а отморозки, которые мучают детей и животных и мачетят невинных, – они только место занимают. «Отморозки» – словечко из пролетарской «Сан». Если и дальше продолжать в том же духе, пора отписываться от «Гардиан».[58]58
  «Гардиан» – ежедневная британская газета либерального толка, основана в 1821 г.


[Закрыть]

– Можно сказать «мачетить»? – спросила она у Джулии.

– Думаю, нет.

Ну все, конец, она стала обращаться с английским языком как американцы. Цивилизация скоро падет.

Они остановились перед забегаловкой с бургерами, кишащей студентами языковых школ. Амелия испустила страдальческий стон. Если эти иностранцы и пополняют свой словарный запас в Кембридже, то исключительно непристойностями и разновидностями фастфуда.

В Лондоне Джулия часто делала контрольные закупки для одного агентства – проверяла качество обслуживания в бургерных, пиццериях, популярных магазинах одежды и крупных аптечных сетях. Для нее это было практически равно актерству, а в качестве бонуса она обычно оставляла себе покупки или ела заказанную еду. В агентстве очень обрадовались, что она оказалась в Кембридже, у них как раз там сейчас не хватало сотрудника.

– Так, – Джулия сверилась с бумажкой, – нам нужно заказать один гамбургер с жареной картошкой и один бургер «цыпадрип» без картошки, большую колу, банановый молочный коктейль и клубничную шугу.

– А это последнее – что?

– Мороженое. Типа.

– Я не буду заказывать «цыпадрип», – заявила Амелия. – Даже чтобы спасти тебе жизнь, я бы не стала такое говорить вслух.

– Еще как стала бы. Не переживай, я сама все закажу. Едим, кстати, здесь, а не с собой.

– И вообще, нет такого слова.

– Мы же не с филологической точки зрения еду оцениваем. Мы проверяем уровень обслуживания.

– Можно мне просто кофе?

– Нет.

Джулия снова расчихалась. Амелии всегда было неловко, когда сестра разражалась серий неудержимых, оглушительных, как пушечные залпы, «апчхи». Амелия однажды услышала от кого-то, что по тому, как женщина чихает, можно угадать, какой у нее будет оргазм. (Как будто это кому-нибудь интересно.) Даже вспоминать об этом было неприятно. На случай, если это общеизвестный факт, Амелия зареклась чихать прилюдно.

– Ради бога, выпей еще зиртека, – сердито сказала она.

В подобных местах Амелии всегда было крайне неуютно. Она чувствовала себя старухой и снобкой – неприятно, даже если и правда. Джулия же, истинный хамелеон, моментально приспосабливалась к любым обстоятельствам; в настоящий момент она выкрикивала свой заказ прыщавому юнцу за прилавком (они хоть руки-то моют?), изображая эссекский акцент, который она, вероятно, считала плебейским, но который совершенно не вязался с ее нарядом. На Джулии было очень странное пальто, словно с рисунка Бердсли.[59]59
  Обри Винсент Бердсли (1872–1898) – английский художник-иллюстратор, один из основоположников модерна.


[Закрыть] Амелия только сейчас его рассмотрела. Такое яркое, что потерять Джулию из виду не представлялось возможным в принципе, разве что она улеглась бы на холм, покрытый зеленой летней травой, и тогда стала бы невидимой. Когда Оливия стала невидимой, на ней была хлопчатобумажная ночная рубашка, которую в свое время носили все они. Изначально ночнушка была розовая, но Оливии досталась уже застиранной и бесцветной. Амелия видела ясно как день, как она залезает в палатку в этой застиранной рубашке и розовых тапочках-кроликах, прижимая к груди Голубого Мышонка.

Пальто было Джулии велико. Пока она маневрировала с подносом в толчее иностранных студентов, распахнувшиеся зеленые полы волочились следом. Амелия бросала во все стороны резкое «извините-простите», но толку от этого было мало: расчистить проход удавалось только локтями.

Когда они наконец добрались до свободного столика, Джулия со смаком вгрызлась в бургер:

– Ням, мясо.

– Ты уверена? – поинтересовалась Амелия. Ее бы вырвало, возьми она что-то из этого в рот.

– Это точно мясо. А вот какого животного – другой вопрос. Или из какой части животного. Вон мы бычьи хвосты же ели, и ничего.

– Целое поколение детей вырастет, называя курицу «цыпадрипом».

– Есть вещи похуже.

– Например?

– Метеориты.

– Возможность столкновения Земли с метеоритом не означает, что мы должны примириться с американизацией нашего языка и культуры.

– Ой, Милли, заткнись, я тебя умоляю.

Джулия поглотила «цыпадрип», но клубничная шуга оказалась не под силу даже ей. Амелия с сомнением понюхала молочный коктейль. На вкус он был совершенно ненатуральный, как будто его сделали в лаборатории.

– Здесь одна химия.

– Везде одна химия.

– Разве?

– Ладно, – оборвала ее Джулия, – хватит болтать, принимаемся за работу, – Она достала анкету и ручку. – «Продавец с вами поздоровался?» Да уж наверняка.

– Почему ты не наденешь очки? Ты же без них ничего не видишь.

– «Что сказал продавец?»

– Джулия, ты безнадежна.

– По-моему, он сказал: «Мэм? Добрый день?» Видимо, австралиец.

– Не знаю, не обратила внимания. Джулия…

– Они все австралийцы. Вся британская рабочая сила из Австралии.

– Джулия… Джулия, послушай меня, когда Виктор проверял твои задания по математике у себя в кабинете, он ничего такого не делал? Не приставал к тебе?

– Как думаешь, в Австралии за них кто работает? Давай, Милли, нужно покончить с этим. Итак. «Улыбнулся ли вам продавец?» Он нам улыбнулся? Черт, я и не помню.

Джексон считал ее глупой, это ясно, глупой женщиной. Как же ее раздражала эта его мужская суровость – он из тех мужчин, которые считают, что женщины в плену у своего месячного цикла, шоколада и котят (ну чем не Джулия?), а Амелия вовсе не такая. Ну, если не считать котят. Она хотела, чтобы он думая о ней лучше, она хотела ему нравиться. О-ля-ля, такой серьезный вид, мистер Би, прямо агент секретной службы. Джулия так предсказуема со всеми своими «о-ля-ля».

– Чай будешь? – спросила она Джулию, когда та забрела в кухню с пустым бокалом в руке.

– Нет. Хочу еще джина.

Джулия принялась шарить по шкафам в поисках чего-нибудь съедобного. Она всегда так много пила? Она пьет в одиночку? А почему это хуже, чем пить в компании?

Джулия ему понравилась, ну конечно, Джулия нравится всем мужчинам, и неудивительно, ведь она предлагает им себя на блюдечке. Джулия однажды сказала ей, что обожает делать минет (без сомнения, именно поэтому она и красилась такой яркой помадой), и Амелия с болью представила, как Джулия стоит на коленях перед Джексоном и… – ей хотелось сказать «отсасывает у него», но это слово никак не произносилось у нее в голове, слишком уж грубое, а «феллирует» звучало по-идиотски. Амелии не хотелось быть ханжой, она чувствовала себя так, точно сбилась с дороги и оказалась не в том поколении. Ей куда больше подошла бы эпоха, когда были классы и правила, когда расстегнутая пуговица на перчатке говорила о распущенности. Ее бы прекрасно устроило пуританское общество. Она слишком много читала Джеймса и Уортон.[60]60
  Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, большую часть жизни прожил в Европе. В своих романах противопоставлял наивность Нового Света коварству Старого. Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, автор романов с этической проблематикой.


[Закрыть] Герои Эдит Уортон маются в своем мире, а Амелия отлично бы в нем прижилась. Если на то пошло, она бы с радостью поселилась в любом романе, написанном до Второй мировой войны.

Она слышала, как наверху набирается в ванну вода (на это требовалась целая вечность). Джулия возьмет с собой джин (и, вероятно, косячок) и заляжет там часа на три. Интересно, каково это – потакать малейшим своим прихотям. Джулия отщипнула от буханки кусок и запихнула в рот. Почему она не может взять нож и отрезать? Как ей удается даже хлеб жевать сексуально? Амелии хотелось забыть эту картину, как Джулия делает Джексону – скажи это – минет. Она никогда Не делала никому минета, но она в жизни бы не призналась в этом Джулии, та бы сразу начала трещать про «Генри» и его сексуальные потребности. Ха!

– Точно не хочешь выпить? – Джулия помахала бутылкой джина. – Помогает расслабиться.

– Спасибо, я не хочу расслабляться.

Как это с ней случилось? Она никогда не хотела становиться такой.

Амелия не могла взять в толк, каким образом «способности к литературе» обернулись преподаванием «коммуникационных навыков». В шестом классе она подала документы в Окебридж, она хотела показать учителям и Виктору – в особенности Виктору, – что не так уж и глупа. Учителя были настроены скептически и совсем не помогали ей готовиться. Амелия выполнила вступительные задания кое-как, с трудом продравшись сквозь вопросы по «Королеве фей» и «Дунсиаде»[61]61
  «Королева фей» (1590; 1596) – неоконченное произведение британского поэта Эдмунда Спенсера (ок. 1552–1599), самая длинная поэма на английском языке в истории литературы. «Дунсиада» (1728) – сатирическая поэма Александра Поупа (1688–1744).


[Закрыть] – ни первую, ни вторую она не читала – и абсурдные темы для сочинений. «Представьте, что вы предлагаете изобрести колесо» – вот бы дать такую тему кровельщикам и каменщикам. Они бы приплели туда секс, это уж точно, они всюду приплетают секс. То ли нарочно, чтобы ее смутить (пятый десяток, а все краснеет – скандал), то ли у них действительно один секс на уме.

К удивлению Амелии, ее пригласили на собеседование в Ньюнхем. Далеко не сразу она поняла, что это Виктор, скорее всего, подергал за ниточки или в колледже узнали фамилию Ленд и решили оказать любезность. Она мечтала поступить в Ньюнхем, сколько себя помнила. В детстве они часто рассматривали ньюнхемский сад сквозь решетку ограды, и она всегда представляла, что вот так выглядит рай. В рай она, понятно, не верила. И в религию тоже. Но это не значит, что она не хотела верить в рай.

Перед собеседованием она представляла, как гуляет по этим, как две капли воды похожим друг на друга, садам, любуется цветущими изгородями, обсуждает с новой, настоящей подругой «Миддлмарч»[62]62
  «Миддлмарч» (1872) – роман Джордж Элиот (Мэри Энн Эванс, 1819–1880).


[Закрыть] и «Войну и мир», или катается на лодке в компании красивого, но бездарного студента-медика, или просто наслаждается всеобщим вниманием: «Ой, смотри, Амелия Ленд, пойдем поболтаем с ней, она такая интересная» (или «с ней так весело», или «она такая хорошенькая», или даже «она такая оригиналка»), но всему этому не суждено было сбыться. Собеседование в Ньюнхеме оказалось сплошным унижением – комиссия была к ней добра, даже чересчур внимательна, словно Амелия нездорова или инвалид, но они задавали ей вопросы о произведениях и авторах, о которых она никогда не слышала, хуже, чем Спенсер и Поуп: к примеру, «История Расселаса, принца Абиссинского»[63]63
  «История Расселаса, принца Абиссинского» – философский труд (1759) английского писателя Сэмюэля Джонсона (1709–1784).


[Закрыть] и «Последнему, что и первому» Рёскина.[64]64
  Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель, теоретик искусства, литературный критик.


[Закрыть] Но Амелия считала литературой совсем другие книги – толстые романы («Миддлмарч» и «Война и мир», да), в которые можно уйти с головой и влюбиться. Так она очутилась в захолустном второсортном университете без претензий на элитарность. Зато там можно было вволю писать длинные сочинения о своем нежном романе с «Миддлмарчем» и «Войной и миром».

Вернулась Джулия и плеснула себе еще джина. Она действовала Амелии на нервы.

– Я думала, что ты в ванной, – раздраженно сказала Амелия.

– Я в ванной. Какая муха тебя укусила?

– Никто меня не кусал.

Амелия взяла чай в гостиную и включила телевизор. Сэмми залез к ней на диван. Показывали какое-то реалити-шоу со знаменитостями. Она не узнавала никого из знаменитостей и не находила ничего реалистичного в устраиваемых ими драмах. Ей не хотелось идти в постель, не хотелось спать в холодной комнате Сильвии, где в окно падал свет уличного фонаря, а по стенам с крыши ползла сырость. Может, перебраться в комнату для гостей? Насколько Амелии было известно, там никто никогда не спал. Или мать проклянет ее из могилы? Если бы их мать стала привидением – хотя Амелия, разумеется, не верила в привидения, – она поселилась бы именно в гостевой спальне. Она представила, как мать лежит на узкой кровати, на белом покрывале, давно покрывшемся пятнами плесени, коротает дни, листая журналы, поглощает шоколадные конфеты и бросает фантики на пол, навеки освободившись от домашних хлопот. А может, поспать у Оливии? Получится ли? Сможет ли она лежать в маленькой кровати, смотреть на свисающие клочьями обои с героями детских стишков и не умирать от тоски?

Кто же забрал Оливию? Может, это Виктор в ночи прокрался по лужайке и выгреб ее из палатки своими ручищами-лопатами, пока Амелия спада? Ее собственный отец? Почему бы и нет, такое ведь случается сплошь и рядом. А Голубого Мышонка оставил себе в качестве ужасного сувенира? Или этому есть более невинное объяснение? (Но какое?)

Они всегда утешались мыслью, что Оливия не умерла, а живет где-нибудь в другом месте, другой жизнью. За долгие годы они втроем сочинили целую легенду о том, как Оливию похитила в ночи сказочная незнакомка вроде Снежной королевы, только добрая и заботливая – и из королевства с более умеренным климатом. Она страстно мечтает о дочери и выбрала Оливию, потому что та была во всех отношениях совершенством. Эта вымышленная Оливия росла в самом наироскошнейшем раю, какой только могло создать девичье воображение: укутанная в шелка и меха, объедающаяся пирожными и конфетами, в окружении собак, котят и (почему-то) павлинов, она купалась в ванне из золота и спала на кровати из серебра. И хотя они знали, что Оливия счастлива в своей новой жизни, им верилось, что однажды ей позволят вернуться домой.

Они росли, и Оливия росла вместе с ними, и, только когда Джулия достигла полового созревания (энергии, которую вырабатывали ее гормоны, хватило бы на освещение средних размеров города), сказочная жизнь младшей сестры поблекла. И все же она настолько прочно встроилась в сознание Амелии, что ей до сих пор было трудно поверить, что Оливия, возможно, все-таки мертва, а не живет где-нибудь в аркадском домике, достигнув тридцати семи лет.

В гостиную вошла Джулия и плюхнулась на диван между Амелией и Сэмми, где для нее заведомо не было места.

– Уйди, – сказала Амелия.

Джулия вытащила плитку шоколада и отломила кусок для Амелии и еще один для собаки.

– Нет, ну, теоретически Оливия же может быть жива. – Джулия как будто подслушивала ее мысли (какой ужас). – Может быть, ее похитили люди, которые хотели ребенка и вырастили ее как свою дочь, а нас она забыла, забыла, что она – Оливия, думает, что она, например, Шарлотта…

– Шарлотта?

– Ну да. А перед смертью ее похитители рассказали ей, кто она на самом деле: «Шарлотта, ты – Оливия Ленд, ты жила на Оулстон-роуд в Кембридже. У тебя есть три сестры: Сильвия, Амелия и Джулия».

– Как правдоподобно, Джулия.

Амелия переключала каналы, пока не наткнулась на «Вперед же, странница».[65]65
  «Вперед же, странница» («Now. voyager», 1942) – фильм американского режиссера Ирвинга Рэппера с Бетт Дэвис в главной роли. Более распространено русское название «Вперед, путешественник».


[Закрыть] И Джулия сказала:

– О! Оставь это.

– У тебя ванна переполнится.

– Милли?

– Что?

– Ты спрашивала насчет Виктора…

– Да?

– Приставал ли он ко мне когда-нибудь. Это такой глупый эвфемизм, ведь ты же хотела спросить, заставлял ли меня папочка сосать свой член, засовывал ли он пальцы мне внутрь, пока дрочил…

Это было невыносимо. Амелия сосредоточилась на трагическом лице Бетт Дэвис в телевизоре, пытаясь отгородиться от этого фонтана непристойностей.

– Как ни назови, это все равно изнасилование, – подытожила Джулия. – И раз ты спрашиваешь – нет, он этого не делал. Но пытался.

Амелии хотелось зажать уши руками, ей хотелось оглохнуть.

– Пытался? Что значит – пытался?

– Один раз он пытался засунуть руку мне в трусы, но я завизжала на весь дом. Он объяснял мне дроби, – добавила она, словно это относилось к делу.