332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтрин Стокетт » Прислуга » Текст книги (страница 17)
Прислуга
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:18

Текст книги "Прислуга"


Автор книги: Кэтрин Стокетт






сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Пролистываю «Джексон джорнал». Очередная колонка Мисс Мирны, где будет раскрыта тайна пятен от жесткой воды, выйдет только в понедельник. В разделе новостей национального масштаба статья о новых таблетках под названием «Валиум», призванных «помочь женщинам справиться с повседневными проблемами». Да уж, мне бы сейчас понадобилось с десяток таких таблеточек.

Поднимаю глаза от газеты и с удивлением обнаруживаю, что рядом стоит Паскагула.

– Вы… вам что-нибудь нужно, Паскагула?

– Мне нужно кое-что вам сказать, мисс Скитер. Кое-что насчет…

– Ты не можешь явиться в «Кеннингтон» в джинсах. – В дверях возникает мама.

Паскагула буквально испаряется. Миг – и она вновь около раковины, тянет черный шланг от крана к посудомоечной машине.

– Ступай наверх и надень что-нибудь приличное.

– Мама, я так всегда одеваюсь. Какой смысл наряжаться для того, чтобы купить новую одежду?

– Евгения, умоляю, не усложняй ситуацию.

Мама возвращается к себе в спальню, но я понимаю, что это еще не конец. Гудение посудомойки заполняет комнату. Пол под моими босыми ногами начинает слегка вибрировать, и шум стихает до нормального гула, достаточного, чтобы замаскировать беседу.

– Вы хотели мне что-то сказать, Паскагула?

Паскагула оглядывается на дверь. Она такая крошечная, вполовину меньше меня. И такая робкая. Мне обычно приходится наклоняться, чтобы расслышать ее. Паскагула подходит ближе.

– Юл Мэй моя кузина, – сообщает она. Шепотом, но на этот раз отнюдь не робким.

– Я… не знала.

– Мы с ней очень близки, она приходит ко мне в гости по выходным. И она рассказала, чем вы занимаетесь. – Паскагула чуть прищуривается, и я понимаю, что сейчас она попросит оставить в покое ее кузину.

– Я… мы изменяем имена. Она ведь сказала вам об этом? Я не хочу, чтобы у кого-нибудь были неприятности.

– В субботу она сказала, что поможет вам. Она звонила Эйбилин, но там не отвечали. Я бы сообщила вам раньше, но… – Еще один взгляд в сторону двери.

Невероятно.

– Правда? Она сможет? – радуюсь я и, несмотря на собственные разумные доводы, все же спрашиваю: – Паскагула, а вы… не хотите рассказать свои истории?

Долгий пристальный взгляд.

– То есть рассказать вам, что значит работать на… вашу матушку?

Мы смотрим друг на друга, думая, вероятно, об одном и том же. Как неловко ей будет говорить, как неловко мне будет слушать.

– Не обязательно о моей маме, – тороплюсь исправиться я. – Можно рассказать о другой работе, которая была у вас прежде.

– Я впервые работаю прислугой. Раньше я подавала ланч в «Олд Леди Хоум». Пока они не переехали во Фловуд.

– Вы хотите сказать, маму не смутило, что это ваш первый опыт?

Паскагула разглядывает красный линолеум на полу, вновь становясь робкой и застенчивой.

– Никто больше не хочет работать на нее, – говорит она. – После того, что произошло с Константайн.

– А что вы думаете… об этом? – осторожно спрашиваю я.

Паскагула бледнеет. Невинно моргает, явно пытаясь меня перехитрить.

– Я ничего об этом не знаю. Просто хотела передать, что сказала Юл Мэй.

Метнувшись к холодильнику, открывает его и принимается деловито рыться внутри.

Ладно. Хорошего понемножку.

Шопинг в обществе матушки не настолько невыносим, как обычно, – возможно, еще и потому, что я в отличном настроении после новости про Юл Мэй. Маменька восседает в кресле, а я выбираю первый же примеренный костюм – голубое поплиновое платье без рукавов и жакет с круглым воротником. Оставляем его в магазине, чтобы подшили подол. Удивительно, но мама не стала требовать что-нибудь еще. Всего через полчаса она заявила, что устала, и мне пришлось везти нас обратно в Лонглиф. Дома мама сразу же отправилась к себе вздремнуть.

Из дома я звоню Элизабет, она сама берет трубку. Сердце так колотится, что у меня не хватает духу попросить к телефону Эйбилин. После истории с сумкой я дала себе слово быть осторожней.

Приходится ждать, пока Эйбилин не вернется домой. Вечером пристраиваюсь в кладовке, на своей жестянке, нервно перебираю рис в мешке. Эйбилин отвечает после первого же гудка.

– Она поможет нам, Эйбилин. Юл Мэй согласилась!

– Что она сказала? Когда вы узнали?

– Сегодня днем. Паскагула передала. Юл Мэй не могла вам дозвониться.

– Господи, у меня телефон отключали, не успела заплатить в этом месяце. Вы разговаривали с Юл Мэй?

– Нет, я подумала, лучше сначала поговорить с вами.

– Странное дело – я сегодня звонила в дом мисс Хилли от мисс Лифолт, а она сказала, что Юл Мэй здесь больше не работает, и повесила трубку. Я всех расспрашивала, но никто ничего не знает.

– Хилли ее уволила?

– Не знаю. Надеюсь, она сама ушла.

– Я позвоню Хилли и все выясню.

– Раз мне включили телефон, я попробую дозвониться до Юл Мэй.

Четыре раза набираю номер Хилли, нет ответа. Наконец, не выдержав, звоню Элизабет, и она сообщает, что Хилли уехала в Порт-Гибсон. Отец Уильяма заболел.

– А что случилось… с ее прислугой? – как можно более небрежно интересуюсь я.

– Знаешь, она что-то говорила про Юл Мэй, но потом заторопилась, вроде ей нужно было вещи паковать.

Остаток вечера провожу на задней террасе, репетируя вопросы и страшно волнуясь – неизвестно, что Юл Мэй может рассказать про Хилли. Несмотря на некоторые разногласия, Хилли все еще моя ближайшая подруга. Но книга, которая теперь может получить продолжение, важнее всего остального.

Валяюсь без сна на старенькой раскладушке. Стрекочут цикады. Ноги, свисающие с края, нервно пританцовывают – радостное облегчение впервые за долгое время. Не дюжина служанок, но все-таки на одну больше.

В двенадцатичасовых новостях Чарльз Уорринг сообщает, что во Вьетнаме погибло шестьдесят американских солдат. Грустно. Шестьдесят молодых мужчин умерли вдали от своих любимых. Я, наверное, принимаю это так близко к сердцу из-за Стюарта, но и Чарльз Уорринг, кажется, крайне взволнован происходящим.

Беру сигарету, тут же откладываю. Я стараюсь курить поменьше, но уж слишком нервничаю по поводу сегодняшнего вечера. Мама постоянно пилит меня за курение, я и сама понимаю, что нужно бросить, но не похоже, чтобы эта привычка убивала меня. Хотелось бы расспросить Паскагулу, что именно ей сказала Юл Мэй, но Паскагула позвонила утром, сообщила, что у нее проблемы и она не сможет прийти раньше полудня.

Мама возится на задней террасе, помогает Джеймисо делать мороженое. Даже с другой стороны дома слышен хруст льда и скрежет соли. Очень аппетитные звуки, хочется попробовать прямо сейчас, но лакомство будет готово только через несколько часов. Разумеется, никто не готовит мороженое в полдень жаркого дня, это вечернее занятие, но если маме взбрело в голову сделать персиковое мороженое, никакая жара ее не остановит.

Бреду к ним посмотреть. Большая серебряная мороженица запотела от холода. Пол слегка подрагивает. Джеймисо сидит на перевернутом ведре, зажав мороженицу между коленями, и вращает тяжелую деревянную ручку. Пар валит от сухого льда.

– Паскагула еще не пришла? – спрашивает мама, доливая сливок в емкость.

– Пока нет.

Мама вся взмокла. Поправляет выбившуюся прядь волос.

– Мам, давай я буду добавлять сливки. Тебе же жарко.

– Ты не сумеешь. Я должна сама, – отрезает она и прогоняет меня обратно в дом.

В новостях уже Роджер Стикер – информацию о почтовой службе Джексона преподносит с такой же нервной улыбкой, как и военный репортер:

– Эта современная адресная система называется индекс,повторяю – индекс,пять цифр, которые должны быть указаны в нижней части конверта…

Он держит в руках конверт, демонстрируя, где именно нужно писать цифры. В кадре возникает беззубый старик в спецовке, ворчит:

– Да кому нужно возиться с этой цифирью. Лучше по телефону позвонить.

Слышу, как хлопает входная дверь. Вскоре в гостиной появляется Паскагула.

– Мама на террасе. – сообщаю я, но Паскагула молча протягивает мне конверт – не улыбаясь, даже не глядя на меня.

– Она хотела оправить по почте, но я сказала, что передам вам в руки.

Письмо адресовано мне, но без обратного адреса. И уж конечно, без индекса. Паскагула выходит на заднюю террасу.

Распечатываю конверт. Написано от руки, черными чернилами, на листочке из школьной тетрадки.

Дорогая мисс Скитер,

Я хочу, чтобы Вы знали, как мне жаль, что не смогу помочь Вам с Вашей книгой. Но сейчас действительно не могу и хочу сама объяснить почему. Как Вам известно, я работала на Вашу подругу. Мне не нравилось у нее, много раз я хотела уволиться, но боялась. Боялась, что не смогу найти другую работу, если она рассердится.

Вы, наверное, не знаете, что после школы я училась в колледже. И закончила бы, если б не решила выйти замуж. Это одно из самых больших огорчений в моей жизни – отсутствие диплома. Но зато у меня двое сыновей, которые стоят всего этого. Десять лет мы с мужем откладывали деньги, чтобы отправить их в колледж, но сколько бы ни работали, на двоих все равно не хватало. Оба моих мальчика умны и страстно хотят учиться. Но деньги есть только для одного, и вот я спрашиваю Вас – кого из близнецов Вы отправили бы в колледж, а кого – работать на укладке асфальта? Как сказать сыну, что вы любите его точно так же, как второго, но все-таки решили, что у него в жизни не будет шанса? Вот то-то. Вы бы нашли способ помочь обоим. Любой ценой.

Вы, конечно, можете считать это письмо раскаянием. Да, я украла, украла у этой женщины. Уродливое кольцо с рубином, чтобы заплатить за обучение. Она никогда его не надевала, и я считаю, что она должна мне – за все, что я терпела, работая на нее. Теперь, конечно, мои мальчики не попадут в колледж. Все наши сбережения уйдут на штраф и судебные издержки.

С уважением.

Юл Мэй Крукл.
Женский блок 9, тюрьма штата Миссисипи.

Тюрьма.Я вздрагиваю. Оглядываюсь в поисках Паскагулы, но она уже вышла из комнаты. Хочу спросить, когда это произошло, как это могло случиться так дьявольски быстро? Что можно сделать? Но Паскагула уже на террасе, помогает маме. Там мы не можем разговаривать. Мне дурно, до тошноты. Выключаю телевизор.

Представляю, как Юл Мэй пишет мне письмо в тюремной камере. Черт, я даже знаю, о каком кольце идет речь – мать Хилли подарила ей на восемнадцатилетие. Хилли оценила его несколько лет назад и выяснила, что это даже не рубин, а гранат, он почти ничего не стоит. Хилли никогда его не носила.

Звук, доносящийся с террасы, теперь напоминает хруст ломающихся человеческих костей. Я иду в кухню, чтобы дождаться там Паскагулу и получить наконец ответы. Я расскажу папе. Посмотрим, не сможет ли он помочь. Не знает ли он адвокатов, готовых защищать ее.

Ровно в восемь вечера я на пороге Эйбилин. Сегодня должна была состояться первая беседа с Юл Мэй, и хотя я понимаю, что этого уже не будет, но все же решаю прийти. На улице дождь и сильный ветер, и мне приходится придерживать полы плаща. Я хотела было позвонить Эйбилин, обсудить ситуацию, но не смогла заставить себя. Вместо этого практически силой затащила Паскагулу наверх, в свою комнату, подальше от мамы и расспросила обо всем.

– У Юл Мэй был очень хороший адвокат, – рассказала Паскагула. – Но, говорят, жена судьи дружит с мисс Холбрук, и хотя за мелкое воровство положено всего шесть месяцев, но мисс Холбрук добилась, чтобы ее посадили на четыре года. Суд закончился, даже не начавшись.

– Я могу попросить отца. Он мог бы попытаться найти… белого адвоката.

Паскагула печально покачала головой:

– Это и был белыйадвокат.

Стучу в дверь, и мне ужасно стыдно. Теперь, когда Юл Мэй в тюрьме, я не должна думать о собственных мелких проблемах, но все же осознаю, какую роль вся эта история сыграет в судьбе книги. Если вчера служанки просто боялись помогать нам, сегодня они смертельно напуганы.

Дверь открывается, на пороге стоит чернокожий в белом священническом воротничке. Слышу голос Эйбилин:

– Все в порядке, ваше преподобие.

Поколебавшись, он отступает, пропуская меня в дом.

В крошечной гостиной и прихожей собралось человек двадцать. Даже пола не видно. Эйбилин принесла стулья из кухни, но в основном люди стоят. В дальнем углу замечаю Минни, она в униформе. Рядом с ней Ловиния, прислуга Лу-Анн Темплтон, но остальные мне незнакомы.

– Привет, мисс Скитер, – шепотом здоровается Эйбилин. Она тоже в белой униформе и белых ортопедических туфлях.

– Мне, наверное… – Оглядываюсь. – Я зайду попозже.

Эйбилин качает головой:

– С Юл Мэй случилось несчастье.

– Я знаю.

Тишину в комнате нарушают лишь неясные шорохи и скрип стульев. На маленьком столике стопкой сложены молитвенники.

– Я только сегодня узнала. – говорит Эйбилин. – Ее арестовали в понедельник, а во вторник уже посадили в тюрьму. Говорят, суд длился пятнадцать минут.

– Она прислала мне письмо. Рассказала про своих сыновей. Паскагула передала.

– Она вам рассказала, что ей не хватало всего семьдесят пять долларов? И она ведь попросила взаймы у мисс Хилли. Сказала, что будет потихоньку выплачивать долг каждую неделю, но мисс Хилли ответила – нет. Мол, настоящие христиане не подают тем, кто в добром здравии и может работать. Что правильнее научить их зарабатывать самостоятельно.

Очень хорошо могу себе представить, как Хилли произносит эту речь. Нет сил смотреть в глаза Эйбилин.

– Но наши прихожане решили собрать деньги и отправить в колледж обоих мальчиков.

В комнате по-прежнему тихо, только мы с Эйбилин шепчемся.

– Как вы думаете, я могу что-нибудь сделать? Как-нибудь помочь? Деньгами или…

– Нет. Наши найдут способ заплатить адвокату. Чтобы ее освободили досрочно. – Эйбилин печально опускает голову. Да, конечно, ей горько за Юл Мэй, но, подозреваю, она понимает, что и с книгой покончено. – Когда она выйдет, они уже будут заканчивать колледж, ведь ей дали четыре года. Да еще пятьсот долларов штрафа.

– Мне так жаль, Эйбилин. – Обвожу взглядом собравшихся. Никто не поднимает головы, словно можно обжечься, только посмотрев на меня. И я тоже опускаю голову.

– Эта баба просто ведьма! – рявкает Минни с другого конца комнаты, и я вздрагиваю – надеюсь, это она не обо мне. – Сам дьявол послал на землю Хилли Холбрук, разрушить как можно больше людских жизней! – Минни вытирает нос рукавом.

– Минни, успокойся, – увещевает священник. – Мы придумаем, что можно для нее сделать.

Смотрю на понурые лица, не в силах представить, что тут можно придумать.

Тишина становится невыносимой. Жарко, пахнет сбежавшим кофе. Здесь, в доме, где уже начинала чувствовать себя свободно, мне чудовищно одиноко. Ощущаю всеобщую неприязнь и собственную вину.

Лысый священник вытирает платком глаза.

– Спасибо. Эйбилин, что приняла нас в своем доме для молитвы.

Люди начинают прощаться, сумки приподнимаются, шляпы водружаются на головы. Преподобный распахивает дверь, впуская сырой уличный воздух. Кудрявая седая женщина в черном плаще идет за ним, но внезапно останавливается рядом со мной. Плащ распахивается, открывая взгляду белую униформу.

– Мисс Скитер, – говорит она без улыбки. – Я помогу вам с книгой.

Оборачиваюсь к Эйбилин. Брови у нее изумленно приподняты, рот приоткрыт. Вновь поворачиваюсь к седой женщине, но та уже вышла за дверь.

– Я помогу вам, мисс Скитер. – Еще одна женщина, высокая и стройная, с таким же спокойным лицом, как и у первой.

– Э-э… спасибо, – лепечу я.

– Я тоже, мисс Скитер. Я помогу вам. – Женщина в красном болоньевом плаще быстро проскальзывает мимо меня, не глядя в глаза.

После следующей я начинаю считать. Пять. Шесть. Семь. Я киваю, не в силах произнести ничего, кроме спасибо. Спасибо. Да, спасибо вам, каждой. Облегчение с привкусом горечи – потребовался арест Юл Мэй, чтобы мы объединились.

Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Комната пустеет, остается одна Минни. Она стоит в углу, скрестив на груди руки. Когда все уже вышли, она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза, всего миг, потом переводит взгляд на коричневые шторы, плотно сколотые булавкой. Но я успеваю заметить – губы чуть дрогнули. Это Минни все устроила.

Мы не собирались на бридж целый месяц. В среду встречаемся у Лy-Анн Темплтон – обмен приветствиями, «рада-тебя-видеть».

– Лу-Анн, бедняжка, с длинными рукавами в такую жару. Опять экзема? – волнуется Элизабет. В разгар лета Лу-Анн носит серое шерстяное платье.

– Да, ухудшение, – смущенно потупившись, отвечает Лу-Анн.

Я не в силах вынести прикосновение Хилли. И отстраняюсь, когда она пытается меня обнять. Хилли делает вид, что не заметила, но во время игры не сводит с меня пристального взгляда.

– Что собираешься делать? – интересуется Элизабет. – Ты, конечно, можешь приводить детей в любое время, но… гм…

Перед бриджем Хилли завезла Хизер и Уильяма к Элизабет, чтобы Эйбилин присмотрела за ними, пока мы играем. Но намек в кислой улыбке Элизабет вполне очевиден: она, конечно, боготворит Хилли, но ни с кем не намерена делиться прислугой.

– Я знала. С самого первого дня знала, что эта девица – воровка. – Хилли рассказывает историю Юл Мэй, показывая на пальцах гигантские размеры невообразимо ценного «рубина». – Я поймала ее, когда она забирала просроченное молоко, а вы знаете, как это бывает. Начинается со стирального порошка, потом они добираются до полотенец и одежды. Оглянуться не успеешь – и вот уже тащат фамильные драгоценности, а потом закладывают за пинту спиртного. Неизвестно, что еще она похитила.

С трудом подавив жгучее желание прихлопнуть ее постукивающие по столу пальцы, заставляю себя молчать. Пускай думает, что все в порядке. Так безопаснее для всех.

После игры спешу домой готовиться к вечеру у Эйбилин. Дома никого нет, пролистываю сообщения, оставленные для меня Паскагулой. Так, Пэтси, партнерша по теннису, Селия Фут, с которой я незнакома. С чего бы супруге Джонни Фута звонить мне?

Шесть часов. Я сижу в кухне Эйбилин. Мы договорились, что я стану приходить почти каждый вечер, пока мы не закончим с интервью. Каждые два дня новая чернокожая женщина переступает порог Эйбилин, садится за стол рядом со мной и рассказывает свои истории. Одиннадцать служанок, не считая Эйбилин и Минни, согласились поговорить с нами. Итого тринадцать. Учитывая, что миссис Штайн просила дюжину, полагаю, нам повезло. Эйбилин обычно стоит в углу кухни и слушает.

Первую зовут Эллис. Фамилий я не спрашиваю.

Объясняю Эллис, что идея состоит в том, чтобы собрать подлинные истории о прислуге и опыте работы в белых семьях. Протягиваю конверт с сорока долларами – деньги удалось накопить работой в газете, экономией карманных и сумм, которые мама вручала на посещение салона красоты, куда я так и не удосужилась зайти.

– Велика вероятность, что это никогда не будет опубликовано, – говорю я каждой. – И даже если книга выйдет, денег она принесет очень мало. – Произнося эти слова в первый раз, я вдруг пристыженно опустила голову – не знаю почему. Наверное, будучи белой, я считала своей обязанностью помогать им.

– Эйбилин уже объясняла, – говорили некоторые. – Я делаю это не из-за денег.

Я повторяю то, что они уже обсудили между собой. Что они должны хранить в тайне свое участие в проекте. Что имена будут изменены, так же как и название города и фамилии семей, где они работали. Мне бы хотелось вставить еще один вопрос: «Кстати, вы были знакомы с Константайн Бейтс?» Но, уверена, Эйбилин сочтет это плохой идеей.

– Эула, она у нас замкнутая, что твоя устрица. – Эйбилин старается меня подготовить к каждому интервью. Она, как и я, боится, что я напугаю бедных женщин еще до начала беседы. – Не расстраивайтесь, если она мало чего вам расскажет.

Эула, эта закрытая раковина, начала говорить, даже не успев присесть, не дожидаясь, пока я объясню условия, и умолкла лишь к десяти вечера.

– Когда я попросила прибавки, они тут же согласились. Когда мне нужен был дом, они мне его купили. Доктор Такер сам приходил ко мне домой вынуть пулю из руки моего мужа, потому что боялся, как бы Генри не подцепил чего в больнице для цветных. Я работаю на доктора Такера и мисс Сисси сорок четыре года. Они так добры ко мне. Каждую пятницу я мою ей голову. Она никогда в жизни не делала этого сама. – Впервые за вечер она останавливается, на лице тревога. – Не представляю, что будет делать мисс Сисси со своими волосами, если я вдруг помру раньше, чем она.

Элис, Фанни Амос и Винни, напротив, очень стеснительны, их все время приходится подбадривать. Флора Лy и Клеонтайн тараторят без передышки, а я, едва успевая печатать, каждые пять минут прошу их: «Пожалуйста, помедленнее, пожалуйста». Многие из рассказов печальны и горьки. Этого я ожидала. Но, как ни странно, есть и множество добрых, светлых историй. И все женщины в какой-то момент обязательно оборачиваются к Эйбилин, словно спрашивая: «Ты уверена? Я точно могу рассказать об этом белой леди?»

– Эйбилин, а что будет, если… книжку напечатают и все узнают, кто мы такие? – спрашивает робкая Винни. – Как ты думаешь, что с нами сделают?

Образуется странный треугольник из наших пересекающихся взглядов. Я уже собираюсь в который раз начать уверения, как мы все осторожны, и тут Винни говорит:

– Брат моего мужа… ему отрезали язык. Некоторое время назад. За то, что рассказывал людям из Вашингтона про ку-клукс-клановцев. Думаете, нам тоже отрежут язык? За то, что говорили с вами?

Отрежут язык…Боже, мне это не приходило в голову. Я-то боялась тюрьмы, ложных обвинений, штрафов…

– Я… мы исключительно осторожны.

Звучит как-то неубедительно. Оборачиваюсь к Эйбилин, но и она выглядит встревоженной.

– Все равно мы не узнаем, пока оно не случится. Винни, – тихо произносит Эйбилин. – Но это точно не будет похоже на то, что ты видишь в новостях. Белые леди, они не то что белые мужчины.

Эйбилин никогда не делилась со мной опасениями по поводу возможных последствий. Лучше сменить тему, а то ничего хорошего из этого обсуждения не выйдет.

– Не-а, – мотает головой Винни. – Белые леди, они гораздо хуже.

– Куда это ты направляешься? – окликает мама из гостиной.

– В кино. – В руках у меня заветная сумка и ключи от грузовика. Я спешу к выходу.

– Ты была в кино вчера вечером. Поди сюда, Евгения.

Останавливаюсь в дверях. У мамы опять разыгралась язва, и мне ее очень жаль. За ужином она ест только куриный бульон. Папа ушел спать час назад, но я не могу остаться дома с ней.

– Прости, мамочка, я опаздываю. Принести тебе что-нибудь?

– Какой фильм идешь смотреть и с кем? На этой неделе ты почти каждый вечер уходишь из дома.

– Да так… с девочками. Вернусь к десяти. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – вздыхает она. – Ладно, ступай.

Я чувствую себя виноватой, что оставляю маму одну, когда ей нездоровится. Слава богу, хоть Стюарт в Техасе, – боюсь, ему я не смогла бы соврать с такой легкостью. Три дня назад он заезжал вечером, мы сидели на крыльце, слушали стрекот цикад. Я жутко устала – всю ночь накануне работала, и глаза сами собой закрывались, но мне так не хотелось, чтобы он уходил. Я положила голову ему на колени, гладила мягкую щетину на его лице.

– Когда ты дашь мне почитать то, что пишешь?

– Можешь почитать колонку Мисс Мирны. На прошлой неделе вышла грандиозная статья о плесени.

Он с улыбкой покачал головой:

– Ну нет, я хочу почитать, о чем ты думаешь.Уверен, это не имеет отношения к домашнему хозяйству.

Тогда я спросила себя, догадывается ли он, что я скрываю нечто важное. И почему-то испугалась, что он может узнать о рассказах, но вместе с тем испытала радостное волнение, оттого что ему вообще интересна моя жизнь.

– Я подожду, когда сама будешь готова. Не хочу тебя подталкивать, – продолжил он.

– Может, когда-нибудь, – пробормотала я, прикрывая глаза.

– Засыпай, детка. – Он нежно убрал прядь волос с моей щеки. – Я просто посижу с тобой немножко.

Сейчас Стюарт уехал на целых шесть дней, и я могу сосредоточиться на интервью. Каждый вечер, торопясь к Эйбилин, я волнуюсь, точно в первый раз. Женщины разные – высокие, маленькие, черные как асфальт и карамельно-коричневые. Если кожа слишком светлая, пояснили мне, вас никогда не возьмут на работу. Чем чернее, тем лучше. Рассказы порой переходят в простую беседу – с жалобами на низкую плату, долгий рабочий день, капризных детей. Но потом вдруг всплывает история о белом ребенке, умирающем на руках няни. И о спокойном пустом взгляде все еще голубых глазенок.

– Оливия ее звали. Крошечный такой ребеночек. Своей маленькой ручонкой ухватила меня за палец и дышит так тяжело, – вспоминает Фанни Амос, это наше четвертое интервью. – Ее мамочки даже не было дома, ушла в аптеку за лекарством. Остались только мы с ее папочкой. Он так и не разрешил положить ее в кроватку, велел держать, пока доктор не придет. Детка так и остыла у меня на руках.

Наряду с откровенной ненавистью к белым женщинам встречается и совершенно необъяснимая любовь. Фэй Белль, бледная трясущаяся старуха, не может припомнить, сколько ей лет. Ее история разворачивается длинной лентой. Она вспоминает, как вместе с маленькой белой девочкой пряталась в сундуке, пока солдаты-янки обыскивали дом. Двадцать лет назад белая девочка, ставшая к тому моменту уже пожилой женщиной, скончалась у нее на руках. Они были лучшими подругами. Фэй клялась, что даже смерть ничего не изменила. Цвет кожи ничего не значит. Внук белой женщины по сей день содержит Фэй Белль. Если она чувствует себя получше, то приходит иногда прибраться у него на кухне.

Пятое интервью – Ловиния. Она работает у Лу-Анн Темплтон, я знакома с ней благодаря бридж-клубу. Ловиния рассказывает, как в этом году ее внука Роберта ослепил белый мужчина за то, что мальчик воспользовался туалетом для белых. Вспоминаю, как читала об этом в газете. Ловиния терпеливо ждет, пока я печатаю. В ее голосе совсем нет гнева. Я узнаю, что Лу-Анн, которую я всегда считала глуповатой и скучной, предоставила Ловинии двухнедельный оплаченный отпуск, чтобы та могла ухаживать за внуком. И за эти две недели семь раз приносила ей кастрюльки с едой. Когда случилось несчастье, она отвезла Ловинию в больницу и шесть часов сидела с ней рядом, пока длилась операция. Лу-Анн никогда не говорила об этом. И теперь я прекрасно понимаю почему.

Много гневных рассказов о белых мужчинах, которые пристают к прислуге. Винни говорила, что ее много раз насиловали. Клеонтайн сопротивлялась, разбила насильнику лицо в кровь, и только после этого он отстал. Но что поразительно – дихотомия любви и презрения, они в этой жизни бок о бок. Приглашают, например, на свадьбу своих белых детей, но только в рабочей униформе. Я знала о таких вещах и прежде, но из уст чернокожих они звучат как откровение.

После ухода Гретхен мы долго молчим.

– Давайте просто забудем, – наконец говорит Эйбилин. – Пускай это… не считается.

Гретхен – двоюродная сестра Юл Мэй. Она из другого прихода, но была на том молитвенном собрании в доме Эйбилин неделю назад.

– Не понимаю, зачем она согласилась, если… – Мне хочется домой. Шею свело, пальцы дрожат и от печатания, и от слов Гретхен.

– Простите, я и не думала, что она такое выкинет.

– Вы не виноваты.

Мне хочется спросить, сколько на самом деле правды в том, что сказала Гретхен. Но не могу. Не могу смотреть в глаза Эйбилин.

Я объяснила Гретхен «правила», как и остальным. Она откинулась на спинку стула и молча глядела на меня. Я подумала, что Гретхен размышляет, с чего начать свой рассказ, но тут она сказала:

– Посмотрите на себя. Еще одна белая дамочка, пытающаяся заработать на цветных.

Я растерянно обернулась к Эйбилин, не зная, как реагировать. Разве я недостаточно ясно осветила финансовую сторону? Эйбилин чуть наклонила голову, как будто не была уверена, что расслышала правильно.

– Вы что, думаете, кто-нибудь станет это читать? – расхохоталась Гретхен.

Она прекрасно выглядела даже в униформе. Губы накрашены такой же розовой помадой, какой пользуюсь я и мои подруги. Она молода. Говорит спокойно и правильно, как любая белая женщина. И поэтому все звучит еще отвратительнее.

– Черные, с которыми вы беседовали, они были обходительны и милы с вами, верно?

– Да, – подтвердила я. – Очень.

Гретхен посмотрела мне прямо в глаза.

– Они ненавидят вас. И вы это знаете. Они ненавидят все в вас. Но вы так глупы, что думаете, будто оказываете им любезность.

– Вы не обязаны участвовать в этом, – сказала я. – Это добровольно…

– Знаете, какое самое большое одолжение сделала мне белая женщина? Отдала мне хлебные корки. Цветные, которые приходят сюда, они издеваются над вами. Они никогда не расскажут вам правду, леди.

– Вы ведь не знаете, о чем мне рассказывали другие женщины, – попыталась возразить я. Удивительно, как быстро и с какой силой вспыхнул во мне гнев.

– Ну скажите это, леди, произнесите вслух слово, которое вы мысленно произносите всякий раз, когда одна из нас входит в дверь. Ниггер.

Эйбилин поднялась со стула:

– Довольно, Гретхен. Ступай домой.

– А знаешь, кто ты, Эйбилин? Ты такая же дура, как она, – заявила Гретхен.

И тут произошло нечто, потрясшее меня. Эйбилин указала на дверь и прошипела:

– Вон из моего дома.

Гретхен ушла, но успела бросить на меня взгляд, исполненный такой злобы, что я похолодела от ужаса.

Два вечера спустя я сижу напротив Калли. Ей шестьдесят семь. Голова в седых кудряшках. Она такая большая и грузная, что с трудом умещается на стуле. После интервью с Гретхен я сильно нервничаю.

Калли помешивает чай, я жду. В углу кухни Эйбилин уже давно стоит бумажный пакет, набитый старыми тряпками, сверху торчат белые штаны. У Эйбилин дома всегда так чисто. Не понимаю, почему она ничего не сделает с этим тряпьем.

Калли говорит медленно, и я, начиная печатать, благодарна за это. Она смотрит в сторону, словно за моей спиной транслируют фильм, который она просто пересказывает.

– На мисс Маргарет я работала тридцать восемь лет. Дочка ее мучилась коликами, и унять их можно было, только держа малютку на руках. Я и придумала специальную штуку – широким платком привязывала малышку к себе да так и таскала целыми днями, с год, не меньше. Этот ребенок свернул мне спину. Приходилось каждый вечер прикладывать лед к пояснице, да и до сих пор приходится. Но я любила девочку. И мисс Маргарет тоже любила.

Делает глоток чаю, пока я заканчиваю печатать фразу. Потом продолжает:

– Мисс Маргарет всегда заставляла меня повязывать голову платком, говорила, мол, знает, что черные голову не моют. Пересчитывала серебро всякий раз, как почищу его. Через тридцать лет мисс Маргарет умерла, от женских болезней, я и на похороны ходила. Муж ее меня обнял да и зарыдал у меня на плече. А потом вручил конверт, с письмом от мисс Маргарет, а там и написано: «Спасибо. За то, что избавили моего ребенка от страданий. Я никогда об этом не забывала».

Калли, сняв очки, вытирает слезящиеся глаза.

– Если белые леди будут читать мою историю, я вот что хотела бы им сказать. Сказать «спасибо», когда вправду благодарна, когда помнишь добро, которое тебе сделали, – она качает головой, не отводя взгляда от исцарапанной столешницы, – это очень хорошо.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю