Текст книги "Смерть в доке Виктория"
Автор книги: Керри Гринвуд
Жанр:
Иронические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Вера сказала – Литва.
– Латвия, – поправила Фрина, жуя сочную мякоть. – Отличный апельсин. Так вы работаете в порту?
– Так, значит, Латвия. Давненько я там не был. О том, что там происходит, мне известно лишь от эмигрантов, а их рассказам нельзя доверять.
– И все же.
– Литвинов подписал мирный договор.
– В тысяча девятьсот двадцатом.
– Верно. Вижу, вы об этом читали. Но Россия всегда домогалась Прибалтики, поскольку там есть незамерзающие порты. Ленин умер в двадцать четвертом году, и это стало катастрофой для России. Теперь все в руках Сталина, боюсь, что Латвии не удастся надолго сохранить свою независимость. Большевистские шпионы рыщут во всех прибалтийских государствах, уже прошли аресты, а теперь, когда в России началась принудительная коллективизация, Латвия недолго сможет оставаться в стороне. Не избежать кровопролития и горя. И число беженцев возрастет. Многие приплывут и сюда, очевидно потому, что революцию удобнее замышлять подальше от ОГПУ.
– Что это такое?
– Бывшая ЧК. Секретная служба российского государства. Некоторые из их агентов служили шпиками еще при царе. Его не так давно свергли с престола, сами знаете.
– Конечно. А что, здесь много анархистов?
– Вас ведь интересуют не просто анархисты и латыши, но именно латвийские анархисты, так? – Его взгляд был ясным и проницательным. – Есть и такие. В Мельбурне живут казаки, представители «Змовы Роботничи» [22]22
«Змова Роботнича» (Zmowa Robotnicza) – «Рабочий заговор», краковское отделение организации анархистов-махаевцев. Махаевщина – непримиримое рабочее движение, отличавшееся заговорщическим характером и экономическим террором; получило распространение в России, на Украине и в Польше в 1905–1907 гг. Основатель – Махайский Ян-Вацлав Константинович (1866/67-1926).
[Закрыть]и даже члены «Красного Креста». [23]23
Так до 1920 г. называлась международная организация, которая сейчас носит название «Анархистский Черный Крест».
[Закрыть]
– А это кто?
– Мисс Фишер, не думаю, что мне следует посвящать вас в это. Они все опасные люди, не любят, чтобы о них выведывали, и не обрадуются, если узнают о ваших расспросах.
– А почему бы и нет? Разве они спрашивали разрешения, когда в меня стреляли?
– По-видимому, это была ошибка. Обычно они стараются не привлекать к себе внимания.
– Да? И почему же?
– Потому что их задача – снабжать деньгами революцию у себя дома. Уверен, что в Мельбурне есть и агенты ОГПУ. Известны случаи, когда они сводили счеты с родственниками тех, кто покинул родину. Да, известны. – Он задумался, тень боли проскользнула по его лицу, резче обозначив морщины. Поначалу Фрина дала ему лет тридцать, но теперь прибавила еще десяток.
– Я подвергаю вас опасности своими вопросами?
– Нет, не меня, мисс Фишер. Но если вы хотите, чтобы я рассказал вам больше, благоразумнее будет сменить обстановку.
– Ну что вы! Здесь так шумно, что нас просто невозможно подслушать. А вот если мы с видом конспираторов выйдем отсюда вместе, на это уж точно кто-нибудь обратит внимание. Так что, пожалуйста, продолжайте. Хотите сигарету?
Она протянула свой портсигар, и он взял одну сигарету.
Кто-то пытался сыграть средневековую мелодию на инструменте, звучавшем как искореженная труба. Фрина поинтересовалась у одного из троицы возлюбленных, что это, черт возьми, такое.
– Крумгорн! [24]24
Крумгорн (круммгорн, круммхорн; буквально: «кривой рог») – духовой инструмент, возникший в начале XV в.; считается предком гобоя и фагота.
[Закрыть] – проорал один из юнцов, оторвав свой рот от чужих губ. – Он подлинный.
– Не сомневаюсь! – прокричала в ответ Фрина и положила ладонь на руку Питера. – Видите? Наклонитесь поближе и делайте вид, что собрались совратить богатенькую парвеню, тогда никто не обратит на нас внимания.
Фрина не упомянула о том, что такое уже случалось на вечеринках Веры и Джозефа Уилсон; она как-то подцепила здесь прехорошенького лютниста. А в другой раз, вспомнила она, повстречался очаровательный моряк, который так и не успел до утра к себе на корабль, и ему пришлось воспользоваться лоцманским катером.
Питер Смит обнял Фрину и приблизил рот к ее уху.
– Если вы настаиваете, – вздохнул он. – Итак. Существуют как минимум три группы, к которым мог принадлежать стрелявший в вас мужчина.
– Мужчины. Их было двое.
– Мужчины, – согласился он. – У одной организации нет имени, другая называется Латвийский революционный союз, третья – Партия свободной Латвии. К сожалению, они добывают деньги на революцию… вы говорите по-французски?
Фрина кивнула. Рука у Смита была сильная, и от него приятно пахло апельсинами. Кажется, у нее появились на него виды.
Питер Смит, видимо, чувствовал то же самое, поскольку прижимал Фрину явно теснее, чем требовалось. Крумгорн завершил мелодию, и его сменила троица нестройно пиликавших рекордеров. [25]25
Рекордер – вид старинной деревянной флейты.
[Закрыть]
– Я говорю по-французски.
– Иллегализм, – прошептал он ей на ухо. – Они грабят банки.
– Неужели?
– Не совсем удачно. Они не очень-то преуспели. Но полиция их разыскивает. И если они подумали, что вы сможете их опознать, то…
– …решили меня устранить. Возможно.
Фрина до сих пор не упоминала о мертвом юноше, а теперь решила, что это и ни к чему.
– Но почему иллегализм? Отчего им не найти работу?
– Вы не понимаете: они же анархисты. Анархисты не работают. Они повсюду трубят, что отказываются быть эксплуататорами или эксплуатируемыми. Вот и грабят банки. В любом случае им никогда не заработать честным путем столько, сколько нужно для осуществления их целей.
– И каких же?
Питер помолчал. Фрина догадывалась, о чем он думает. Богачка, которой нет дела до революции, станет ли она держать язык за зубами? Не проболтается ли? Фрина посмотрела в темно-синие глаза таким ясным взглядом, какой только могла изобразить, и увидела, что мужчина принял решение.
– В конце концов, это не тайна, – произнес он мягко. – Все латышское землячество об этом знает. Они хотят тренировать террористов в вашей законопослушной стране, мисс Фишер, и…
– И?
От какофонии, которую издавали рекордеры, у Фрины заложило уши. Она опустилась в объятия мужчины и услышала его шепот: « Ils veulent assassiner Staline». Они хотят убить Сталина.
Глава четвертая
– Вас не затруднит поцеловать меня? – попросила Фрина. – Просто руку. А потом мы отправимся ко мне домой, и вы расскажете мне остальное, если захотите.
Питер Смит продлил поцелуй ровно на столько, сколько требовалось, чтобы любой, кто бы ни наблюдал за ними, смог убедиться: их беседа не имела никакой политической подоплеки. Затем они выбрались из толпы гостей в тот самый момент, когда настал черед выступать весьма недурному флейтисту.
– Фрина, прежде чем ты уйдешь… – Вера схватила подругу за рукав.
Фрина открыла сумку.
– На что в этот раз?
– Голод. В Африке.
Фрина протянула два фунта. Вера дала ей квитанцию и предостерегла:
– Поосторожнее с моим Питером Смитом. Я бы хотела получить его назад в целости и сохранности. Он нужен мировой революции.
Фрина усмехнулась и поцеловала Веру в щеку.
– Ну уж к революции ты его получишь, – прошептала мисс Фишер и осторожно направилась к выходу, избегая столкновений с гостями и предусмотрительно обойдя коляску на лестнице.
– Домой, Берт, – повелела Фрина, забираясь в такси.
Она несколько раз сглотнула, чтобы преодолеть ощущение заложенности в ушах. Питер Смит за всю дорогу не проронил ни слова.
– Так это ваш дом? – спросил он, оказавшись в гостиной Фрины.
– Да.
– Выходит, вы аристократка.
– Не совсем. У меня было голодное нищее детство. А потом Великая война убила множество молодых людей, мой отец унаследовал титул, и я стала леди. Удивительно, верно? Что вы будете пить?
– Немного виски. Вижу, у вас «Лафройг». Благородный напиток. Хм. Так значит, вам известно, каково это, быть бедным?
– Да.
Питер Смит немного расслабился и опустился в одно из удобных кресел. Глотнув виски, он стал смотреть на огонь.
– Вряд ли им удастся осуществить задуманное, – проговорил он. – Я с вами согласен.
– Но я ничего такого не говорила!
– Нет. Но все равно это пустая затея. Ни один латыш или анархист никогда не сможет даже близко подойти к Сталину.
– Ну, не знаю, всегда можно найти какой-нибудь способ. Сколь бы надежной ни была охрана, трудно уберечься от хорошо спланированного покушения. Вот хотя бы царь Александр. Его окружала охрана, но террористы все равно до него добрались.
– Верно. Но в любом случае я не вижу связи между заговором против Сталина и попыткой застрелить вас.
– Здесь есть еще одна подробность, – медленно проговорила Фрина. – Они охотились кое за кем другим. За одним юношей. И застрелили его.
– Он был мертв?
– Само собой.
– И вы их видели. Значит, повод у них все же был. Конечно, они захотели убрать свидетеля. Вы сняли камень с моей души. А то я гадал, не сошли ли с ума мои соотечественники.
– Вот спасибо! Так вы что, одобряете это… убийство?
– Ну, у них должны были быть причины. Может, парнишка оказался большевистским шпионом.
– Вряд ли. Он совсем еще мальчик.
– Когда я был мальчишкой, я вместе с товарищами совершил нападение на рижскую тюрьму, чтобы освободить наших братьев, которые сидели там в заточении. Несколько охранников было убито. И один наш человек тоже.
– И вам удалось скрыться?
– Да. Но пришлось покинуть страну. В ту же ночь в трюме английского парохода-углевоза.
– И вы с тех пор ни разу туда не возвращались?
– Я? Нет. – Питер горько рассмеялся. – как-то не тянуло. Мать и сестру расстреляла тайная полиция. Чего ради мне возвращаться? К тому же у меня есть причины оставаться здесь. J’avais raison. [27]27
У меня были на то основания (фр.).
[Закрыть]Я тут корни пустил.
Фрина промолчала.
– Но все это случилось давно. С тех пор я много где побывал.
– Эти анархисты – те, которые здесь, – вы их всех знаете?
– Да. Большинство.
– И вам неизвестно, кто был этот юноша и почему его застрелили? А я хочу это узнать, – решительно сказала Фрина. – Мне нет дела до Сталина. И политикой я вообще не интересуюсь. Но до тех двоих я хочу добраться – пусть их судят за убийство. Даже если этот паренек и впрямь большевистский шпион, были и иные способы с ним разобраться, помимо стрельбы. Почему не подыграть ему и не подсунуть ложные сведения? Это же Австралия, мы не можем позволять иностранцам экспортировать сюда революцию. Уж если дойдет до революции, она должна быть местная – австралийская, или ничего не выйдет.
– В этом есть резон, – ответил Смит сдержанно. Калька с французского, догадалась Фрина. – Полиция наверняка располагает всей интересующей вас информацией. Вот пусть сами этим и занимаются.
Фрина устала, и ей не хотелось спорить.
– Возможно, это правильнее всего. Во всяком случае я рада нашей встрече, господин Смит. Надеюсь, мы продолжим наше знакомство. Может, навестите меня через несколько дней? Мы могли бы придумать нечто абсолютно аполитичное. Например, ужин.
– Почту за честь навестить вас еще раз, – учтиво ответил Питер Смит и, приняв из рук хозяйки визитную карточку, откланялся.
Обессиленная Фрина улеглась в постель и проспала всю ночь без сновидений.
Мисс Фишер позавтракала круассанами, апельсинами и крепким кофе с молоком. В девять часов она попросила господина Батлера найти телефон англиканского монастыря и соединить ее с матерью-настоятельницей. На поиски потребовалось двадцать минут, но в конце концов ей сообщили, что мать Тереза готова поговорить с ней.
– Это Фрина Фишер, – представилась Фрина. – Алло, мать Тереза?
Высокий голос, спокойный и уверенный, ответил:
– Мать Тереза слушает. Чем я могу быть вам полезна, мисс Фишер?
– Я ищу пропавшую девочку. Ее фамилия – Воддингтон-Форсайт. Нет ли ее у вас, или возможно, вы что-нибудь о ней слышали?
– Почему я должна отвечать вам, мисс?
– Я опасаюсь, что с ребенком могло что-нибудь случиться.
– Вас нанял господин Воддингтон-Форсайт? – со скрытой неприязнью в голосе поинтересовалась монахиня.
– Да. Я взялась вести это дело, решив поначалу, что это просто шалость или что девочка влюбилась в кого-то не из своего круга, но я встретилась с семьей, и у меня возникли серьезные опасения. Мать-настоятельница, вы видели ее?
Женщина молчала.
Фрина поспешила добавить:
– Будьте милосердны, мать Тереза! Не вынуждайте меня снова прочесывать все бордели на Гертруд-стрит.
На другом конце провода послышался скорбный вздох.
– Значит, это не подростковая выходка? – резко спросила мать Тереза. – Она благочестивая и серьезная девушка, которая почувствовала призыв свыше. Есть ли у вас основания предполагать… что подобная судьба могла постичь бедняжку Алисию?
– Нет, но очевидно лишь одно: она пропала. Ее нет у родственников, а родители и брат не знают, где она.
– Мачеха. Ее мать умерла, мир ее праху.
– Так вы знакомы с ее семьей?
– О да. Простите мои колебания, мисс Фишер. Господин Воддингтон-Форсайт…
– Весьма неприятен, я знаю. Так Алисия у вас?
– Нет. Если вам это поможет, я могу рассказать об этом семействе. Возможно, это даст вам ключ к разгадке.
– Конечно. Когда я могу приехать?
– Сегодня, если хотите. Я всегда здесь, мисс Фишер.
– Я выезжаю немедленно, – пообещала Фрина, получила благословение и повесила трубку.
Мисс Фишер отправилась одеваться в подходящий для посещения монастыря наряд, размышляя, какую Терезу выбрала своей покровительницей мать-настоятельница. Наверняка Терезу Авильскую, догадалась Фрина, деятельную испанку, которой побаивались даже епископы, а уж, конечно, не сентиментальную и инфантильную Маленькую Терезу из Лизье.
– Дот, прихвати пальто, мы отправляемся с визитом в монастырь. Что мне надеть?
– Что-нибудь шикарное, мисс.
– Шикарное?
– Да, мисс. Девочки обрадуются, увидев леди в красивой одежде. Когда я была школьницей, нас это всегда восхищало. Сапфирово-синий костюм, мисс, с шелковым жакетом и хорошенькой шляпкой.
– Это не католический монастырь, Дот, а англиканский.
– Не знала, что и у них бывают монастыри. Но это ничего не меняет, мисс.
– Ладно, пусть будут сапфировый костюм, шелковый жакет и та миленькая синяя шляпка с анемонами. Полагаю, получится достаточно шикарно. Так ты идешь?
– Если я вам нужна, мисс.
– Конечно.
Дот улыбнулась, достала нижнее белье и костюм, потом обрызгала Фрину розовой водой.
– Почему розы?
– Это единственный аромат, который признают монахини: из-за чуда святой Елизаветы Богемской, [28]28
Имеется в виду святая Елизавета Венгерская (1207–1231). По легенде, благодаря именно этой святой произошло чудо с розами, о котором на последующих страницах расскажет Дот.
[Закрыть]– терпеливо объяснила Дот. – В монастыре нет никаких запахов, кроме мыла и свежеиспеченного хлеба. Когда приходила с визитом какая-нибудь леди, мы стояли и принюхивались.
Фрина настояла, чтобы и Дот тоже обрызгалась розовой водой. Надев платье с вышивкой для послеобеденного чая, Дот прихватила свое лазурное пальто и выбрала подходящую к случаю шляпку и перчатки.
– А где этот монастырь, мисс?
– В Элтеме. Нас повезет господин Батлер. А мы усядемся сзади и для разнообразия постараемся почувствовать себя леди. Не исключено, что нам придется там переночевать, так что прихвати свою ночную сорочку и упакуй одну для меня. Я буду ждать тебя внизу, надо еще распорядиться насчет корзинки для пикника.
Фрина обсудила с госпожой Батлер содержимое корзинки с едой и уговорила домоправительницу отпустить мужа на целый день. Господин Батлер радостно смахнул пыль со своей шоферской кепки и достал карты. Нечасто Фрина позволяла кому-нибудь садиться за руль своего драгоценного автомобиля.
Благодаря решительности Фрины и расторопности ее слуг они с Дот уже в десять часов сидели готовые в автомобиле, нагруженном пледами, шляпами, сумками со всем необходимым для ночлега вне дома и корзинками с едой. Господин Батлер вывел огромный автомобиль на Эспланаду и взял курс на Элтем. Фрина не любила ездить пассажиркой в собственном авто, но ей необходимо было произвести впечатление, а заодно хотелось немного развлечь Дот. Компаньонка терпеть не могла автомобили и смирилась с «Испано-Сюизой» только после того, как воспылала отвращением к поездам.
– Расскажи-ка мне про святую Елизавету Богемскую, Дот.
– Она была женой противного принца, – сообщила Дот. – Ой, мы сейчас врежемся в тот грузовик.
– Не врежемся. Продолжай. Если ты будешь прерываться, я никогда не узнаю всю историю от начала до конца, представляешь, как пагубно это отразится на моей бессмертной душе?
Урезоненная этим замечанием, Дот собралась с духом.
– Как я уже сказала, это был злой жестокий принц, который запрещал ей давать еду беднякам.
Поэтому она тайком проносила ее в корзине. Принц пригрозил жене, что убьет ее, если застанет за раздачей его хлеба нищим. Однажды он таки поймал ее с корзиной, полной еды, и потребовал ответить, что она в ней несет. Женщина ответила: «Розы». Муж не поверил и рывком открыл корзину. Та оказалась полна роз. Так Бог спас святую Елизавету, чтобы она могла продолжать помогать бедным.
– Ну и ну, Дот, вот это история! То-то она, поди, сама изумилась, когда увидела, что в корзине. Представь: вот она ожидает смерти от руки мужа, и, возможно, даже радостно предвкушает, как попадет на небеса и навсегда распрощается с этим жестоким тираном, и вдруг чудесным образом оказывается спасена. Вот это да!
– Наверное, так и было, – согласилась Дот, отводя глаза от пролетавших мимо на невероятной скорости придорожных столбов. – Где мы сейчас едем, мисс?
– Это Престон. Не волнуйся. Скоро мы выедем за город, там будет поспокойнее. Я разговаривала с твоим молоденьким констеблем. Он и вправду милый, Дот. А тебе он нравится?
Дот покосилась на Фрину и покраснела.
– Да, мисс, нравится.
– Он собирается попросить тебя помочь в расследовании. Я предложила ему наведаться в Латвийский клуб и побывать на одном из их собраний в сопровождении юной леди – для отвода глаз. Он сразу же вспомнил о тебе. Между прочим, он католик, – добавила Фрина.
– О, мисс, – простонала Дот. – Что же мне делать?
– Ну, ничего плохого в том, что он тебя попросит, нет, Дот. Ты всегда можешь отказаться.
– Но я не хочу отказываться, – призналась Дот.
Фрина хмыкнула.
– Тогда согласись, Дот. Что может быть благопристойнее встречи в Латвийском клубе? Уверена, все пройдет хорошо. Он просто хочет понаблюдать за ними, понимаешь. Ты взяла термос? Пожалуй, я выпила бы чаю, – сменила Фрина тему разговора.
Дот разлила уже сладкий чай в чашки, и они выпили его в молчании. Господин Батлер был отличным шофером, да и дороги были совершенно пустые. По обеим сторонам тянулись фермерские земли, то здесь, то там попадались редкие дома. На горизонте показалось водохранилище. Закурив папиросу, Фрина любовалась пейзажем, который украшали только что распустившиеся цветы сливы.
– Ломает буря майские цветы, – пробормотала она, – и как недолговечно лето наше. [29]29
У. Шекспир. Сонет 18. Перевод С. Маршака.
[Закрыть]
Элтем оказался красивым городком, а монастырь Святого Духа производил неизгладимое впечатление. Фрина подумала, как гордился, наверно, построивший его золотоискатель, своим красивым домом. Его жена, как сообщил всеведущий путеводитель, родилась в Париже, где впитала идеи Директории, [30]30
Стиль Директории – художественный стиль в искусстве Франции конца XVIII в., названный по короткому периоду правления Директории (1795–1799).
[Закрыть]которые объединила с верандами, характерными для британского ампира. Здание из красного кирпича с резными карнизами и горгульями было так вульгарно, что казалось величественным. Полное пренебрежение всеми канонами вкуса было столь вопиющим, что странным образом располагало к себе.
– О Господи! – воскликнула пораженная Дот и перекрестилась.
– Да, оно и впрямь… хм… просто не могу подобрать подходящее слово. Если верить путеводителю, монахини получили здание после того, как его изначальный владелец упился до смерти, празднуя завершение Бурской войны. [31]31
Имеется в виду Вторая англо-бурская война (1899–1902).
[Закрыть]С тех пор здесь расположился монастырь. Интересно, какая из этих дверей парадная? А горгульи кажутся мне знакомыми… Ну конечно, Нотр-Дам!
Стайка маленьких девочек, совершавших чинную прогулку, замерла перед посетительницами и уставилась на них во все глаза. Судя по уродливости школьной формы, англиканцы смиряют плоть с не меньшим рвением, чем католики, отметила Фрина. На девочках были темные платья из саржи, юбки в складку скрывали колени, белые блузки стояли колом от крахмала, а более уродливых колпаков Фрина в жизни не видывала. От воспитанниц пахло доброкачественным мылом и дезинфекционным раствором, волосы девочек были туго стянуты, чтобы ни один локон не падал на розовые личики.
– Мисс Фишер? – спросила самая рослая воспитанница. – Мать-настоятельница послала нас за вами.
Девочки пожирали глазами наряды посетительниц. Дот оказалась абсолютно права, когда говорила о запахе. Фрина, окруженная толкавшимися вокруг нее грибочками, отчетливо слышала, что девочки принюхиваются.
Парадной оказалась крайняя левая дверь, облицованная синим стеклом, что делало ее похожей на крыло тропической бабочки. Гостей провели по коридору, отполированному до блеска. Стены и потолок были расписаны изображениями танцующих дев и языческих богов в тускло-оранжевых, янтарных, горчичных и винно-красных тонах. Фрина удивилась, что монастырское начальство не заклеило эти сцены обоями.
Конвой остановился перед дверью, сделанной из цельного куска красного дерева. Самая высокая девочка постучала и отступила в сторону, дверь распахнулась, и детей как ветром сдуло.
Фрина обернулась, чтобы поблагодарить девочек, но их уже и след простыл. Она удивленно вскинула брови, но Дот лишь кивнула в ответ: некогда и она умела исчезать с молчаливой быстротой, когда вот так же распахивалась дверь в монастыре, где она воспитывалась.
Монахиня, в жилах которой, казалось, текла не кровь, а уксус, остановилась, чтобы надлежащим образом выразить свое неодобрение гостям матери-настоятельницы, а затем провела их по блестящему, словно морская гладь, паркету к следующей двери, с резким скрипом распахнула ее настежь и возвестила:
– Ваши посетительницы, мать-настоятельница!
Женщина, сидевшая за столом, встала, слегка вздрогнув от шума, и улыбнулась.
Фрина двинулась ей навстречу и пожала настоятельнице руку. Мать Тереза предложила гостьям сесть. Стулья были настолько неудобными, что их прямизна казалась наказанием за грехи.
– Я Фрина Фишер, а это мое доверенное лицо, мисс Уильямс. Надеюсь, мы вам не помешали.
– Нет, совсем нет. Я разделяю ваши опасения по поводу Алисии. Не вполне уравновешенная девочка, признаю, но с таким грузом за плечами…
– Что за груз вы имеете в виду?
В темно-карих глазах невозможно было что-либо прочесть. Длинные красивые руки были сложены одна на другой, как у оперной певицы. Лицо – ровный овал без морщин, полные губы, строгие, но мягкие, со складками в уголках; видимо, монахиня, несмотря на годы истовой теологии, все же сохранила чувство юмора. В матери-настоятельнице чувствовалось какое-то особое очарование…
– Мать Алисии умерла, когда девочке было семь лет – болезненная, долгая, изнуряющая смерть. Рак. Господь упокоил ее. Отец к тому времени был уже в летах, но не придумал ничего лучше, как жениться на женщине на сорок лет его моложе, хотя, думаю, тогда о ее характере ничего дурного известно не было. Алисия – девочка строгих нравов, полагаю, что поступок отца возмутил ее. Кто станет ее осуждать? Отношение брата к мачехе еще больше усугубило ситуацию. И отец, и брат были ослеплены этой женщиной, и для Алисии любви уже не оставалось, понимаете? Представляете, каково ей было?
Фрина кивнула. Она представляла.
– Отец отказался оставить дочку у нас, когда та заявила, что чувствует в себе призвание свыше, и отдал ее в светскую школу в городе. Я, как могла, попыталась объяснить девочке, что истинное призвание нельзя запретить и что Господь ее не покинет. Я почти ждала ее прихода. Но она здесь не появилась. Я позову двух ее ближайших подруг, если хотите, они подтвердят мои слова.
Фрина снова кивнула. Дот держалась молодцом и не поддавалась нахлынувшим воспоминаниям.
– Сестра Константина! – обратилась настоятельница к той самой нелюбезной монахине. – Не могли бы вы найти сестер Биван и привести их ко мне? Предупредите их, что у них не будет неприятностей. Я просто хочу поговорить с ними.
Монахиня послушно исчезла, не преминув хлопнуть дверью.
– Боюсь, сестра Константина воспитана в старых правилах, – извинилась настоятельница. – Она не ценит деликатность и вежливость. Но пребывание в монастыре все же смягчило ее нрав.
Интересно, кем была эта сестра Константина в миру, подумала Фрина. Каменщицей, должно быть, или рабочей в фирме, занимающейся сносом домов.
В комнату вошли две девочки и молча замерли перед столом настоятельницы.
– Это досточтимая Фрина Фишер и мисс Уильямс, девочки. А это Никола Биван и ее сестра Энн. Девочки, мы хотели бы узнать, когда в последний раз вы видели Алисию Воддингтон-Форсайт? Ну же, говорите. Не бойтесь. Нам просто важно это знать.
Никола расплакалась.
Тогда за дело взялась Дот.
– Подойдите-ка сюда, – позвала она, открывая сумочку. Когда девочки приблизились, она сунула им в рот по леденцу. – А теперь будьте умницами и скажите этой леди то, что она желает знать, – подбодрила Дот сестер. – Мать-настоятельница на вас не сердится.
Энн Биван сунула леденец за щеку и улыбнулась.
– Я сказала этим леди, что мы видели Алисию последний раз три недели назад, – начала настоятельница, самым нежелательным образом оказывая влияние на следствие, но тут Никола, ободренная леденцом и сапфирово-синим костюмом, выпалила:
– О нет, мать-настоятельница, мы видели Алисию в среду.
– В среду на этой неделе? – переспросила Фрина.
Девочка кивнула.
– Где?
– Да здесь, мисс, в школе, у нее была сумка, она сказала, что сбежала из дома и идет к материнастоятельнице, чтобы попроситься в послушницы…
– Но она не приходила ко мне! – воскликнула мать Тереза. – Ты уверена, Никола?
Девочка энергично кивнула.
– Когда ты ее видела? – спросила Фрина.
– Поздно, мисс, после ужина. Она сказала, что приехала последним поездом. Вызвала нас во двор, у нее была сумка и все такое, я думала, что увижу ее за завтраком, но она не появилась. Что с ней стало? Она исчезла?
– Да, похоже на то. Но это секрет, смотрите, не проболтайтесь. Поняли меня? Никому ни слова, или я буду вами очень недовольна, – пригрозила мать-настоятельница. – У вас есть еще вопросы, мисс Фишер?
– Во что она была одета?
– Синяя форма и белая блузка, мисс.
– А ее дневник был у нее?
– Думаю, что да, мисс. Алисия его всегда с собой носила. Она сказала, что направляется прямо к вам, мать-настоятельница.
– Хорошо, девочки. Пойдите в часовню и помолитесь о вашей подруге. Господь защитит ее, где бы она ни находилась. Ступайте.
Дот протянула девочкам еще по конфете, и сестры, отягощенные тайной, на цыпочках удалились.
– Сестра Константина! – позвала мать Тереза железным голосом.
Монахиня неохотно вошла в комнату.
– Вы не пустили девочку ко мне, так?
– Не знаю, о ком вы толкуете, мать-настоятельница.
– Нет, знаете, сестра. О несчастной Алисии Воддингтон-Форсайт, она сбежала из дома и пришла сюда за защитой, а вы отослали ее прочь, верно? Один Бог знает, что творится в людских сердцах! Но хоть я и не святая, разум у меня есть. Расскажите, что произошло.
– Она заявилась сюда, словно хозяйка, и стала жаловаться на свою мачеху. Я не хотела вас беспокоить подобными разговорами, вот и сказала ей, что она больше не наша воспитанница и не может быть здесь монахиней, так что пусть отправляется назад к своему папаше.
– Вы выставили ее? Четырнадцатилетнюю девочку, отчаявшуюся и одинокую! – от голоса матери Терезы веяло гробовым холодом, она словно желала утопить в нем сестру Константину.
Секретарша кивнула.
– Я отстраняю вас от всех обязанностей, сестра, не покидайте своей кельи, поститесь на хлебе и воде. И размышляйте о том, что Господь говорил о милосердии. Вы останетесь в келье до приезда священника; я рекомендую вам пойти к нему на исповедь. Ступайте. Вы совершили смертельный грех, сестра Константина.
Монахиня повернулась, чтобы уйти, но Фрина ухватила ее за рукав.
– Подождите. Куда она ушла?
– Я не обратила внимания, – пробормотала монашка постным голосом. – Ушла и все. К станции.
Таким здесь не место. Пусть отправляется в свой красивый дом к своему братцу-красавчику и своим деньжищам.
И сестра Константина удалилась, снова громко хлопнув дверью.
– Что ж, все ясно, – заметила Фрина.
Преподобная мать-настоятельница схватила на редкость уродливую статую младенца Самуила и швырнула ее в стену, расписанную нимфами.
