Текст книги "Черная часовня"

Автор книги: Кэрол Нельсон Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава двадцать пятая
Танец с мертвецами

В его дикой, потакающей любой прихоти душе под грубостью чувствуется особая чистая энергия: извечная схватка святого и грешника; Михаил и Люцифер, заключенные в одном теле кружащегося дервиша.

Заметки для себя

Из желтой тетради

Его светлые глаза сияли тем неотвратимым блеском убежденности, который порой так восхищает меня.

В такие моменты легко забыть о его более чем скромном происхождении, грубых манерах, даже о его грязной одежде или неграмотной речи.

Он говорит, что возьмет меня на церемонию. В святая святых его странного мира.

А потом я вспоминаю, какой он на самом деле мальчишка, хотя он и жил самостоятельно с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Он хвастается своими запоями, кражами и другими дешевыми подвигами, которые он совершил, женщинами, которых он совратил. Он то гордится своими грехами, то мучается приступами покаяния. А еще он упоминает о головных болях, таких сильных, будто его мозг временами распухает.

Как если бы две противоположности уживались в его теле и разуме, непрестанно стремясь захватить власть. Своей по-детски примитивной религиозностью он обязан крестьянской среде, из которой вышел. А его жажда жизни коренится в физической и умственной выносливости, какая мне не встречалась ни в одном другом человеке, а мне не раз приходилось видеть и неутомимых непальских солдат-гуркхов, и кружащихся дервишей Афганистана.

Я знаю, что при должном стечении обстоятельств он когда-нибудь станет значительным человеком. Вопрос заключается лишь в том, будет ли он служить добру или злу. И кто может судить, что есть добро и что есть зло? Я так часто бываю то по одну, то по другую сторону линии, разделяющей эти понятия, что различия между ними стали для меня безвозвратно размыты.

Его потенциал восхищает меня.

Мы говорим на одном языке, хотя его слова грубы и безыскусны. Кроме родной речи, у нас с ним нет больше ничего общего.

Теперь, когда он согласился поделиться со мной своей тайной, его охватывает возбуждение.

Мне следует одеться в рясу монаха.

Я говорю, что плаща с капюшоном будет достаточно.

Нет. Только ряса монаха. Я уступаю и приказываю Чарли раздобыть нужное одеяние. Не знаю, как он его найдет. Я никогда не задаю ему вопросов. Меня устраивает, что все мои прихоти исполняются, и я не желаю знать, каким образом.

Он говорит, что мне надо спрятаться и оставаться в укрытии, что бы ни произошло.

Он говорит так, будто в том случае, если я ослушаюсь его, я превращусь в камень подобно герою старой волшебной сказки, поэтому я торжественно соглашаюсь и даю клятву, положив руку на грубое деревянное распятие, которое он достал специально для этой цели; заноза, засевшая у меня в ладони во время церемонии, потом воспалится, и ее будет практически невозможно вытащить.

За время своих путешествий мне удалось собрать коллекцию разнообразных распятий: серебряных, аметистовых, малахитовых и хрустальных; это любопытные безделушки, часть из которых представляет ценность, но не более того. Я уже давно не ощущаю интереса к распятиям.

Но не к крестным мукам.

Он волнуется, как невеста, натягивая грязную крестьянскую рубаху и свободные штаны, будто это свадебный наряд. Я предлагаю ему новую одежду, но его, как зверя, тянет к собственному запаху.

Он обожает крайности, даже в выборе костюма.

Какая жалость, что мне присуща брезгливость. Возможно, опустись я до уровня животного, то смогу понять его лучше. Но я господин, а он зверь, и, находясь на разных уровнях, мы только дополняем друг друга.

Перед тем как выйти из дома в десять вечера, он заставляет меня встать на колени и помолиться. Он складывает мои ладони в молитвенную лодочку и оборачивает вокруг них оловянные четки.

По его настоянию я клянусь не снимать рясы. Клянусь, что, подобно монаху, буду не более чем молчаливым свидетелем. Он смеется и заставляет меня дать зарок сдержанности и послушания.

– То есть бедности? – переспрашиваю я.

Он качает неопрятной головой. Только сдержанности и послушания, и только этой ночью.

Приходится признать, сердце у меня бьется учащенно. Соглашаться на его дикие требования для меня в новинку. У меня нет привычки подчиняться желаниям других людей. Пристальный, ласковый, безразличный взгляд его светлых глаз неодолим. Предчувствие того, что я не смогу контролировать события, будоражит меня больше любого из моих предыдущих дел.

Обычно я прячусь и подглядываю, тайно управляю событиями.

Но события сегодняшнего вечера, это я знаю наверняка, будут неуправляемыми. Они будут безумно случайными. Сумасшедшими.

Во мне клокочет возбуждение.

Он видит нетерпение в моем взгляде и вырывает четки у меня из рук, будто срывая оковы.

Он молод, необразован, груб и, вне всякого сомнения, ненормален.

И тем не менее он чувствует себя равным мне.

Какой восхитительный зверь!

Он принадлежит мне – как все остальные принадлежат ему.

Мы идем. Долго. Я следую за ним в своей готической рясе монаха.

Камни мостовой влажные; он пробирается окружными путями, по маленьким узким улочкам. До меня доносится застоявшийся аромат реки. Запах жарящихся колбасок и сточных канав. Я чувствую вонь отсыревшей шерсти собственной робы, и ее капюшон в буквальном смысле вынуждает голову – благопристойно? – склониться, будто макушку подчинившегося судьбе животного.

Этой ночью я буду молчать, как бессловесное животное, что бы ни случилось. В этом я клянусь себе – единственному богу, которого знаю.

Ладонь пульсирует болью. Щепка от распятия, которая вонзилась в кожу, причиняет страдания. Из меня вышел отличный монах: я подвергаю себя пыткам за святое дело, за безбожное ликование, которое испытываю в роли смиренного наблюдателя загадок жизни.

Я останавливаюсь, заметив впереди стены Нотр-Дама. Вот я, согбенный Квазимодо, одетый в колючую шерстяную рясу матери-Церкви, иду, подобно христианскому Калибану, под сенью самого святого из святых соборов христианского мира… во Франции, по крайней мере.

На мгновение страхи религиозного детства вновь охватывают душу. Я страшусь, что полчища мстительных ангелов явятся с небес, чтобы поразить меня, нечестивую душу… но это лишь сказки, как я понимаю теперь, а реальность заключается в том, что люди творят зло, а Бог и ангелы не обращают на это никакого внимания. Такова моя религия.

Он тянет меня за широкий рукав рясы, увлекая за собой в лабиринт улочек под нависающей громадой собора. Мы одни в целой вселенной, и от него разит несвежим пивом.

– С этого момента ты не произнесешь ни слова. И будешь там, где я укажу тебе.

– И где же?

– У них есть какое-то название для этого места, здесь, в городе. – Он выплевывает слово «город», как худшее из ругательств. – В моем краю нам приходилось зарываться в бездушную землю, чтобы проводить церемонии. Здесь у нас тоже есть нора.

Я молча киваю.

– Там, внизу, наша часовня, – продолжает он. – Мы сложили ее своими руками, своими сердцами. – Он указывает плохо выбритым подбородком на возвышающиеся за нами башни. – Она древнее того крашеного гроба из камня, воняющего ладаном и развратом. Это наш собственный собор, где мы призываем нашего собственного бога. И он отвечает нам. Ты увидишь.

Я следую за ним внутрь древнего строения из дерева и камня.

Он проходит в еле заметную дверь, я иду по пятам. Моя ряса цепляется за шероховатое дерево, и кажется, что это попрошайки тянут меня за подол. Я никогда не подаю милостыню.

Снова и снова я высвобождаю свое одеяние и слышу, как рвется шерсть, и вдруг… прохладный воздух подземелья. Спотыкаясь, мы начинаем спускаться по грубым каменным ступеням.

Здесь темно. Я следую за ним по запаху.

Потрясающе! Привыкнув к цивилизованным ароматам, а здесь я иду по следу, словно гончая. Я чуть не смеюсь вслух, но вспомнил, что он приказал мне сохранять молчание.

Теперь я не более чем чистое восприятие в раздражающем шерстяном коконе. Я не знаю ни где нахожусь, ни что произойдет, когда мы наконец будем на месте. Это восхитительно! Какая находка, этот мой зимний оборотень! Если бы только Тигр мог видеть меня сейчас – в самом сердце дикости в сердце самого цивилизованного из городов: Париж, mon amour[69]69
  Любовь моя (фр.).


[Закрыть].

Мне приходится сдерживаться, чтобы не захохотать подобно гиене, почувствовавшей добычу.

Темнота, теснота и тайна опьяняют.

Ступени заканчиваются, и я останавливаюсь.

Он снова хватает меня за рукав, тянет вперед на несколько шагов, а затем толкает в нишу стены.

Камни подаются под моими ногами, ворочаются, сухо стуча, словно кастаньеты.

– Стой здесь! – шепчет он хрипло. – Ты статуя. Святого. Святого… Вороньего Глаза[70]70
  Ядовитое растение.


[Закрыть].

Тот факт, что я буду только наблюдать, возбуждает его не меньше, чем меня.

В запретных фолиантах есть подходящие к этому случаю слова, но я предпочитаю читать лишь великую книгу жизни и смерти.

Я слышу, как где-то бьется бутылка: стекло звенит сонмом маленьких колокольчиков.

В темноте вспыхивает огонек спички. Зажигают восковую свечу, и вокруг распространяется дух святости. Святой дух.

И я снова оказываюсь в часовнях своего детства; выражения лиц темноликих мадонн неуловимо меняются в свете сотен пляшущих огоньков свечей.

Пляски. Здесь будут танцевать.

С той стороны, откуда мы только что пришли, слышится шарканье грубых деревянных подошв.

Чиркают спички, порождая запах серы и огонь. Млечный путь толстых кривых свечей освещает пещеру.

Я смотрю под ноги. Я стою не на камнях: пол устилают черепа и берцовые кости.

Я нахожусь в склепе. В одной из ниш древних катакомб. Ноги покоятся на костях римских католиков. Вот почему он смеялся, называя меня статуей святого.

Я стою на останках иных времен, так глубоко под землей, что кажусь себе не более чем тенью умершего.

А они собираются передо мной, появившись бог весть откуда. Цыгане, бродяги, кочевники и крестьяне, пришедшие за тысячи миль, выползшие из грубых землянок, выкопанных глубоко в недрах родных деревень, о которых он мне рассказывал.

Здесь почва была изрыта много веков назад. Здесь они оказались в древнем амфитеатре, где до них столетиями поклонялись богам римским, и христианским, и кто знает каким еще.

Это место наполнено странным кислым запахом и необузданной силой.

В свете множества чадящих свечей я вижу, что каждый человек принес с собой по бутылке. Бутылки всех цветов и размеров, даже грубые глиняные сосуды. Мой зверь не терял времени. Он воткнул оловянную терку в древнюю деревянную стойку, поддерживающую каменный свод, подобно стволу дуба.

Мужчины сгрудились вокруг нее, чтобы соскрести восковые пробки со своих бутылок.

И какие это мужчины! Многие из них босы, как животные, и бородаты. Одеты в потертые штаны из грубой ткани и рваные блузы, через прорехи которых виднеется похожая на грязный пергамент кожа; стоптанные сандалии подчас просто привязаны к ногам бечевкой.

Они атаковали терку, как самцы на гоне. Скоро красный воск с бутылок покрывает ее, словно запекшаяся кровь.

Один из мужчин отходит с бутылкой в сторону и с силой хлопает по донышку, напоминая повитуху, оплеухой побуждающую к жизни новорожденного.

Пробка пулей вылетает из горлышка и ударяется о низкий каменный потолок.

Голова мужчины уже запрокинута назад, и чистый жидкий огонь утоляет его жажду, в то время как дурманящий, приторно-сладкий запах наполняет каменный грот.

Мне приходится ухватиться за камень и кости, чтобы только устоять на ногах.

Отвлекшись на зрелище открывания бутылок, я не сразу замечаю, что в черную часовню под собором вошли женщины.

Они облачены в белое – наверняка переоделись в узком проходе за склепом.

На них платья с широкими рукавами, почти как у друидов, хотя эти люди находятся за тысячи верст от друидов и от Ирландии. На талии у каждой повязан цветной пояс, и когда они становятся в круг и идут в хороводе справа налево, при этом затянув какую-то песню, мне кажется, что я вижу подземное отражение труппы русского балета. Их движения полны смысла.

Мужчины присели на корточки по кругу, прислонившись к грубым каменным стенам. Они пьют, хлопают себя по коленям и подбадривают танцовщиц хриплыми голосами.

Женщины двигаются все быстрее; белые целомудренные одежды развеваются все сильнее. Сперва я вижу монашек, а через секунду передо мной предстают нимфы. Девственные весталки в мгновение ока превращаются в храмовых проституток.

Мужчины, похоже, чувствуют то же самое, что и я.

Они поднимаются, перемешиваются с танцующими, отрывая полосы ткани с их рубах и все быстрее раскручивая тела женщин, чтобы подстегнуть к еще большему неистовству. Губы мужчин то и дело тянутся к бутылкам, как младенцы тянутся к материнской груди.

Воздух нагревается от испарений кружащихся тел. Я задыхаюсь в своей рясе, но не решаюсь сорвать ее.

В теплом свете свечей видно, что лица женщин покрылись красными пятнами и лоснятся от пота.

Мужчины теперь танцуют вместе с ними; мой протеже мелькает то тут, то там, глаза и руки каждой женщины протянуты к нему, будто он центр вселенной.

Это неистовый экстаз танца. Голоса вздымаются все выше. Мужчины и женщины начинают падать, содрогаясь всем телом.

На каменном полу они извиваются, как змеи, и, подобно змеям же, начинают появляться оголенные конечности… руки, ноги, мужские органы. И сливаются. Они бросаются друг на друга, словно волки. Это римская оргия, на которую ни у одного римлянина не хватило бы воображения. Воздух наполнен зловонием греха и спасения, спиртного и горящих свечей. Экстаз чувственный и религиозный.

Я стою в своей потайной нише, под завесой из мокрой шерсти; меня никто не видит, не ощущает, не трогает.

Этот танец – более величественный и более низменный, чем пляски цыган. Это балет примитивной души. Бессмысленные возгласы и восклицания эхом отражаются от костей мертвых мучеников.

Один из мужчин стоит в стороне от остальных. Но он наблюдает за толпой лихорадочно горящими глазами и вдруг хватается за штаны в паху и разрывает их.

Зияющие раны открываются взгляду там, где должны быть его половые органы.

– Ecce homo![71]71
  «Се человек!» (лат.), Иоанн 19: 5.


[Закрыть] – выкрикивает кто-то на почти неузнаваемой латыни, единственном из языков вавилонских, который я слышу во время этой безумной церемонии.

Се муж. Муж, лишенный мужественности, думаю я, глядя на кастрата. Дрожь пробегает у меня по телу.

Демонстрация увечий и его гордость ими только подстегивают толпу к еще большему неистовцу. Я слышу удары хлыста и закрываю глаза.

Мне казалось, что меня ничто не может поразить, но сейчас получаю доказательство обратного.

Мой зверь превзошел и самого себя, и меня.

Возможно всё.

Я стискиваю зубы, желая отгородиться от звуков, стонов, крови, зловонных жидкостей, от чрезмерного, безумного, властного – от великого.

Я подожду, пока все это закончится и мой зверь проводит меня домой.

Тогда я смогу сделать с ним все, что захочу.

Или нет.

Я все еще господин, даже если мой слуга – само безумие.

Глава двадцать шестая
Двойная смерть

Женщины всегда были на передовой.

«Лондон морнинг адвертайзер»

Из дневника

К счастью, я всегда сплю очень чутко.

Услышав, как в главной зале скрипнула половица, я поднялась с постели и выбралась из-за разделительной шторы, открыв ее совершенно беззвучно.

Представьте себе мой испуг, когда в тусклом свете, проникающем через окна, я увидела крадущуюся по комнате темную фигуру в брючном костюме.

Хотя по настоянию Ирен мы и отправились в кровать пораньше, мне было неспокойно, и я никак не могла заснуть. Их с Нелл рассказ о посещении морга меня расстроил. Как нехорошо с их стороны было не взять меня в такую увлекательную экспедицию! Никакие стенания Нелл по поводу увиденной ими кошмарной сцены не могли насытить моего любопытства. Я уже начинала жалеть, что присоединилась к ним, и была готова сбежать. Я привыкла существовать одна. Я привыкла быть ведущей, а не ведомой.

А теперь, возможно, мне придется возглавить борьбу с грабителем, не имея в арсенале никакого оружия, кроме собственного остроумия.

Обычно я полагалась на безобидные современные аксессуары, которые в руках мудрой женщины превращаются в оружие: зонтик и шляпную булавку. Экипировавшись таким образом, можно безбоязненно ходить по улицам в любой части мира и быть готовой к любой ситуации.

Увы, но ночная рубашка не предполагала никаких аксессуаров, поэтому мысли заметались в поисках домашнего эквивалента женского оружия. Единственное, что пришло на ум и оказалось под рукой, – бронзовая лампа на столике, у которого я находилась.

Я схватила ее, приготовившись к сражению, но случайно задела безделушки, стоявшие рядом с лампой.

Фигура замерла. Пока я снова искала ее взглядом, рука в кожаной перчатке крепко обхватила мне запястье, словно наручники.

– Ш-ш-ш! – приказал голос. – Вы разбудите Нелл.

Темная фигура потянула меня обратно по направлению к алькову, где забрала лампу, которую я до сих пор сжимала, и водрузила ее на письменный стол.

Занавески в моем закутке были задернуты не так плотно, как в главной зале, поэтому я сразу же смогла узнать Ирен Адлер Нортон, несмотря на ее мужской наряд.

– Миссис Нортон! Ирен.

Она повернулась, чтобы задернуть за нами разделительную штору, после чего, уперев руки в боки, уставилась на меня со строгой гримасой французской няни, отчитывающей избалованного ребенка или непослушного пуделя.

– Ну что мне с вами делать, мисс Пинк? – вопросила она.

– Куда вы собрались? – в свою очередь поинтересовалась я, также полушепотом.

– Не ваше дело.

– Боюсь, что мое, раз уж мне посчастливилось застукать вас в такой безбожно поздний час.

– Да сейчас только одиннадцать часов!

– Так куда вы собрались?

– Может быть, у меня задание.

– А Нелл распиналась о вашей преданности чертовски привлекательному, но при этом святому Годфри. Жду не дождусь, когда смогу увидеть сей ходячий парадокс.

– Когда это вы успели узнать о Годфри?

– Когда уделила момент для того, чтобы послушать вашу подругу, которая только и делает, что нахваливает своих знакомых и говорит гадости про моих.

– Неужели. – На секунду между нами повисла тишина. Наконец Ирен проговорила: – Вы не та, за кого себя выдаете.

– Не могу не признать. Но и вы часто устраиваете маскарад. В чем разница?

– Разница в том, что я работала агентом частного сыска, а вы нет.

– Нет. Пока еще нет.

– Нелл права, называя вас кокеткой.

– Принимаю как комплимент.

– Вы никому не расскажете об этой вылазке.

– Разумеется. Если вы возьмете меня с собой.

Она прошипела какое-то бранное слово на французском, но так тихо, что я не расслышала, какое именно.

– Вы же понятия не имеете, куда я иду и зачем!

– Именно поэтому надеюсь на отличное приключение.

– Я решила не брать с собой Нелл, с которой мы бывали в подземных склепах Праги и видели двух утопленников. Почему я должна брать вас?

– Потому что я поймала вас с поличным и меня надо умаслить, чтобы я не проговорилась? – невинно предположила я. Я до сих пор умею разговаривать как маленькая девочка. Это мое третье по счету самое эффективное оружие.

– Бесстыдная кокетка!

– Благодарю вас.

– Вы одеты неподходящим образом.

– Просто скажите мне, как одеться.

– В самый темный, самый скромный костюм из всех, что у вас есть. Такой, в котором вас могли бы принять за Нелл.

– У меня как раз есть вещица из шерстяной шотландки скромной расцветки: в черную и бежевую клетку.

– Очень хорошо. Только быстро!

С этими словами она повернулась и вышла, оставив меня самостоятельно затягивать корсет и зашнуровывать ботинки. Пальцы у меня так и порхали, справляясь с нелегкими задачами, а сердце возбужденно билось. Я была уверена, что Ирен Адлер Нортон направляется туда, куда приличные дамы в такой час не ходят. И она собиралась пойти туда одна. Какая женщина!

Если бы таких было больше, моя работа стала бы намного проще.

Я выскользнула в главную залу, где Ирен уже ждала меня у двери. Тогда я заметила, что все занавески плотно задернуты, чтобы не пропустить в комнату ни единого лучика света. Примадонна распланировала операцию до мельчайших деталей.

Не учла только моего беспокойного ума и чутких ушей.

Оказавшись в коридоре отеля, Ирен повела меня к служебной лестнице.

– Постарайтесь ступать тихо, – сурово приказала она.

И в самом деле, лестница для слуг не была покрыта ковром, так что мы спускались по бесконечным поворотам на цыпочках, словно замыслившие проказу дети. Наконец мы оказались на влажной ночной мостовой, окутанные прохладным туманом.

– Куда вы едете? – осмелилась спросить я, когда мы отошли от отеля на достаточное расстояние и Ирен взмахнула тростью, чтобы подозвать кэб.

С примадонной в ее цилиндре и шарфе, не говоря уже о походке и движениях, которые стали выраженно мужскими, мы вдруг превратились в обычную парижскую пару, возвращающуюся домой из оперы или кабаре.

– Туда, где ваша кровожадная американская душа будет чувствовать себя как дома, – ответила она грубым мужским голосом. – В парижский морг.

Пока Ирен помогала мне забраться в кэб, сердце у меня колотилось, как у дебютантки перед выходом на сцену. Парижский морг! Разве есть более захватывающая достопримечательность для посещения!

Годы борьбы за выживание в Америке научили меня тому, что вкалывать день-деньской, пытаясь заработать несколько долларов, бессмысленно. Я привыкла называть себя «маленькой сиротой», хотя моя бедная овдовевшая мать была еще жива. На деле же с самого раннего возраста мне приходилось обеспечивать и себя, и ее. Когда я работала на фабрике, единственным просветом в веренице дней, наполненных каторжным трудом, для моих товарок служила сомнительная радость «подцепить кавалера». Многие из фабричных девушек знакомились на улице с каким-нибудь мужчиной, шли с ним в бар, напивались допьяна и «теряли честь» – только для того, чтобы в следующие выходные повторить все сначала. Когда сидишь без денег, приходится полагаться на милость других людей. Мне и самой чуть не выдрали гланды в больнице сиротского приюта ни за что ни про что. Когда я жила в приюте Магдалены для обездоленных – сиречь падших – женщин, условия были вполне сносными, но никакой свободы. А вот во французском заведении – хотя многие, включая мисс Нелл, и посчитали бы мою жизнь там отвратительной, – я наслаждалась не только комфортом, но и красивой одеждой и в придачу отличной кормежкой. Теперь же, когда Ирен «спасла» меня, я ночевала в первоклассном отеле и имела возможность познакомиться с известными людьми. А кроме того, мне посчастливилось присоединиться к охоте на зверя, который не просто попирал добродетель женщин, но уродовал их тела, наказывая бедняжек за то, что они использовали свой пол для выживания в жестоком обществе. Поэтому – да, я принимала зверства Джека-потрошителя очень близко к сердцу.

Силуэт собора Парижской Богоматери горой возвышался на фоне поднимавшегося от Сены тумана, в котором тонул свет уличных фонарей. Теперь, когда электричество постепенно вытесняло газовое освещение, в Париже встречались фонари и одного, и другого видов. Ирен приказала высадить нас у собора, откуда мы дошли до парижского морга и приблизились к заднему, служебному входу.

Моя сопровождающая умела командовать не хуже любого мужчины. Упоминание имени инспектора ле Виллара заставило скучающего, но при этом высокомерного увальня-дежурного ринуться на поиски своего еще более высокомерного начальника.

Наконец один из вышестоящих чинов в поношенном черном костюме и монокле подошел к нам:

– Мадам Нортон. Меня предупредили, что ваш визит будет не совсем обычным.

Когда Ирен кивнула, служащий перевел взгляд на меня.

– Моя помощница, мисс Хаксли, – сказала моя спутница.

При этих словах я полезла в карман юбки и извлекла оттуда записную книжку и карандаш, которые всегда носила с собой. Я была очень довольна, что предусмотрительность позволила мне стать великолепной заместительницей Нелл. Мысль об этой напыщенной, хоть и невинной дамочке чуть не вызвала у меня смешок, совершенно неуместный в морге. Истерический смех – еще туда-сюда, но не хихиканье.

Чиновник поднял бровь – ту, что не удерживала над его глазом монокль.

– К сожалению, я не смогу показать вам тела двух files de joie[72]72
  Буквально: девочки радости, удовольствия (фр.).


[Закрыть].

Files de joie. Девушки для удовольствия. Только чьего удовольствия? Уж точно не их собственного.

На лице Ирен появилось выражение протеста, а человек тем временем продолжал говорить:

– Жандармы и хирурги уже осмотрели их и были обязаны вернуть останки семьям для достойных похорон. Тем не менее женщина, убитая возле Эйфелевой башни, еще никем не востребована, так что вы можете взглянуть на нее. Должен предупредить: зрелище ужасное, – добавил он с садистской ухмылкой.

Ирен только кивнула в ответ.

Чиновник повел нас вперед по промозглым коридорам.

– Электрическое охлаждение, – прошептала мне на ухо примадонна, и в ее тоне, казалось, тоже был лед. Несмотря на искусственно созданный холод, в воздухе чувствовался запах разложения.

Наконец мы остановились у раскрытой настежь двери, которая вела в небольшую пустую покойницкую, где на каменной плите лежала обнаженная женщина.

Я была готова увидеть смерть во всей ее наготе.

Но я оказалась не готова к тому, как скажется такое зрелище на моих чувствах.

Из глаз у меня хлынули слезы. Пол тяжело закачался под ногами. Ирен вцепилась мне в предплечье – то ли желая поддержать меня, то ли чтобы не упасть самой.

Месье чиновник, уже удаляющийся, чтобы оставить нас в одиночестве в этом жутком месте, казался мне размытым, словно капелька дождя на стекле.

– У вас, видимо, есть влиятельные знакомые в префектуре? – Я попыталась сконцентрироваться на мелочах, чтобы представшая перед нами картина не подавила меня окончательно.

– Не слишком много, – через силу ответила Ирен. Ее глаза встретились с моими. – А вы, очевидно, достаточно искушены в мирских делах.

– Скорее, ваша мисс Хаксли, Нелл, не от мира сего.

– Вы правы. Я не могу подвергнуть ее испытанию подобным зрелищем. Она намного сильнее, чем кажется, но мне не хотелось бы лишать ее последних иллюзий.

– У нее есть некоторая склонность к готике и страшным историям, если вы не заметили.

– Заметила. – Ирен убрала от лица шарф и улыбнулась. – Но то, что мы видим здесь, намного серьезнее обычных страшных историй. Понять это сможет только по-настоящему искушенная в жизни женщина вроде вас, не так ли?

– Именно так, – ответила я. И не солгала. В этой жизни я видела намного больше, чем многие дамочки смогут себе вообразить. Но при этом потеряла куда меньше, чем кому-либо покажется.

Удивительные золотисто-карие глаза Ирен Адлер Нортон, казалось, горели ярче электрических ламп, освещавших коридор, пока она пристально изучала мое лицо, взвешивая правду и ложь, которые всегда являлись неизменными спутниками моей души.

– Как вам ни обидно, Пинк, но я отвечаю за вас, и мне необходимо знать, что у вас хватит сил выдержать осмотр тела. Так как – хватит?

– Не знаю. Могу попытаться.

– Честный ответ. – Примадонна глубоко вздохнула. – Искусственное охлаждение частично убирает неприятные запахи, так что нюхательная соль Нелл нам не понадобится. Но неплохо бы иметь средство, которое защитит наше восприятие от увиденного, подобно тому как нюхательная соль защищает нос от зловония. – Она осторожно взяла меня за запястье. – Вы многое знаете о Джеке-потрошителе. Но я знаю больше. Я изучила целое сочинение о подобных типах и знаю, что самого смелого воображения недостаточно, чтобы понять его омерзительные цели и разгадать смысл зверских убийств. Я уверена, что раны жертв олицетворяют собой еще большее зло, чем то, что приписывается преступлениям в Уайтчепеле. У нас есть возможность увидеть правду лицом к лицу и остановить зверя, убивающего с такой жестокостью. Я надеюсь, что вы сможете выдержать то, что способно свести с ума многих мужчин и женщин. Сможете?

– Я… не знаю.

– Наконец-то вы говорите правду.

– Да, наконец-то я говорю правду.

Я сглотнула. Когда-то я решила, что хочу видеть жизнь во всем ее уродстве. Я не раз становилась свидетельницей таких событий, с какими большинство людей не встречается даже в ночных кошмарах. Ирен Адлер Нортон предлагала мне испытать новый сорт кошмара, и я понимала, что, столкнувшись с ним, мы уже никогда не будем прежними.

Но какой прок от жизни, если человек не может посмотреть в лицо смерти?

В тщетной попытке приободриться, я распрямила плечи и кивнула в направлении покойницкой. В направлении нагой женщины, которая уже никогда не почувствует холода чудесной системы охлаждения парижского морга.

Я же, в свою очередь, продрогла до костей… До самой души.

Ирен повернулась и вошла в комнату, а я последовала за ней.

Как и несколько дней назад, когда я обнаружила трупы в доме свиданий, я первым делом заставила себя внимательно осмотреть помещение, перед тем как перевести взгляд на предмет нашего ужаса и сострадания.

Маленькие размеры и убожество покойницкой поразили меня сильнее всего. Из-за арочного потолка она напоминала тоннель или склеп, или даже винный погреб, если не считать того, что и потолок, и стены были покрыты грязно-белой известкой.

Высоко на одной из стен крепился черный деревянный поручень с металлическими крюками, на которых висели друг за другом предметы одежды жертвы, словно в прачечной самой смерти. Высокие ботинки бок о бок с чулками, грязные панталоны рядом с нижней юбкой и фартуком, лиф из ткани в полоску и штопаный жакет. Весь костюм несчастной вытянулся в ряд: одновременно жуткое и жалкое зрелище. Красно-коричневые пятна, покрывавшие панталоны и корсет, на первый взгляд казались цветочным рисунком на ткани, но краской для этого узора послужила кровь.

В помещении стоял почти неуловимый запах разложения. Я порадовалась, что рядом с нами нет свидетелей, которые заметили бы, как я дрожу от холода и от вида центрального «украшения» склепа, на которое я, изучив все сторонние детали, наконец решилась обратить взгляд.

Тело лежало на спине на каменной столешнице, возвышающейся на два фута над полом, укрытое несвежей льняной тканью от плеч до коленей.

Лицо женщины было бледным, как я и ожидала. Но я не ожидала, что она будет выглядеть так обычно, так буднично – будто готова в любой момент зашевелиться, открыть глаза, сделать вдох… потревоженная моим присутствием.

Она не отличалась ни красотой, ни уродством. Лицо обрамляли прямые каштановые волосы, забранные назад. Темная полоса у основания шеи напоминала шнурок вроде тех, на которых носят дешевые побрякушки. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы признать в ней тонкую грань между жизнью и смертью, проведенную безжалостным стальным лезвием.

– Горло перерезано, как у всех жертв Потрошителя, – заметила Ирен.

По ее тону я поняла: пока я изучала покойницкую и тело, примадонна в свою очередь изучала меня.