355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Каваи Стронг Уошберн » Акулы во дни спасателей » Текст книги (страница 4)
Акулы во дни спасателей
  • Текст добавлен: 20 декабря 2021, 11:01

Текст книги "Акулы во дни спасателей"


Автор книги: Каваи Стронг Уошберн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Слушайте вы все, хотелось мне сказать, я увезу нас от этого. Я сделаю так, что никто не сможет нам ничего приказывать. Баскетбол это выход. Ноа может и особенный но он не про деньги. Я могу это сделать. Здесь, потом в колледже, потом стану профи, я серьезно. Я заработаю столько денег что они посыпятся у меня из околе. Я всегда это чуствовал а теперь сделаю чтобы было так.

* * *

Но с каждым матчем становилось все хуже. И на следущей неделе тоже. Когда все заканчивается, когда становится тихо, пространство в моей голове заполняется тем вечером, как сильно я хотел ударить маму и Ноа, то есть по настоящему хотел сломать в них что-то и потом кулаки у меня были как пчелиные ульи, полные маленькой боли которая до сих пор жалит меня изнутри, пытаясь выбраться наружу.

Но у меня была коробка из под обуви и я решил, почему нет? Написал Джейси что заболел и сегодня не приду на тренировку а вместо этого доехал на автобусе до парка Ала Моана и ушел за хибати. Чтобы торговать. Я сел там где еще чуствуется вонь из общественых туалетов будто от тухлой рыбы, но с улицы это место не видно и я решил то что там будет безопаснее всего. Океан отступил от скал и трава потихоньку умирала как-то желто. Когда я только сел, еще до того как стали приходить покупатели, мне было даже спокойно. Ни баскетбола, ни Ноа, ни чего, и слава богу.

Но потом пришли покупатели. Они всегда меня находят. Хотя бы к этому у меня еще остались способности, если уж все остальное ушло.

Я продавал пока мог. Пока океан не стал пепельным от черных тучь надвигавшихся с Коолау[62]62
  Горный хребет с вулканом на о. Оаху.


[Закрыть]
и мне на голову не упали капли дождя. Я продавал пока коробка не опустела. Тогда я поехал домой.

Когда я подошел к нашей входной двери, я услышал как шкворчит мясо на сковородке и по запаху горелого хлеба догадался, что мама готовит курицу кацу[63]63
  Куриное филе, обжаренное в панировочных сухарях.


[Закрыть]
. Я вернулся домой позже чем должен был и остановился на пороге придумывая чего скажу маме, но она открыла мне дверь.

– Я так и думала, что это ты, – устало улыбнулась мама.

Я оглянулся через плечо. Не то что бы в нашем переулке был еще кто то или что то, но это дало мне секунду придумать то что ответить.

– Ага, – сказал я. – Тренировка длинная была.

– Найноа сказал, ты после школы занимаешься в новой подготовительной группе. Наверное, трудно после тренировки?

Я не сразу сообразил что Ноа сделал для меня, потом кивнул и сказал:

– Ага. Но я справляюсь.

– Хорошо, – сказала она.

Я разулся, положил мяч на землю. Он покатился по наклонному полу через коридор к нашим комнатам. Сраный кривой пол. Железная крыша вся ржавая. Кухонный стол в желтых и черных пятнах из за курильщиков и нерях которые снимали этот дом до нас. А мы сейчас будем есть курицу купленую со скидкой в “Дж. Ямамото” с давно вышедшим сроком годности, так что маме пришлось обвалять ее в сухарях что бы скрыть настоящий вкус.

– Прости меня, – сказал я. Ни с того ни с сего. Как провинившийся ребенок.

Мама перестала переворачивать курицу, посмотрела на меня.

– По-моему, мы об этом уже говорили, – сказала она. – Одного “прости” мало.

– Я исправлюсь, – сказал я.

– Верю, – сказала она. – Так и сделай.

– И Ноа тогда пусть тоже, – сказал я. – Дело же не только во мне.

Мама взяла бумажные полотенца что бы постелить на тарелку под курицу.

– Нам нужно, чтобы ты сейчас поддержал брата. У него своих проблем хватает.

После этого наступило странное молчание. Я мог бы сказать, чё за фигня, с какой стати я должен ему помогать но я вспомнил маму в “Дж. Ямамото”. И мне расхотелось спорить.

– Как прошел твой день? – спросил я.

Раньше я почти никогда об этом не спрашивал, не знаю почему. Она тоже это поняла, потому что улыбнулась и задумалась. Прошла минута прежде чем она ответила.

– Мой день, – наконец сказала она, постукивая щипцами об сковородку, – был не день, а полная жопа.

– Ясно, понял тебя, – сказал я. – А какая именно жопа? Жопы бывают разные, толстая лошадиная жопа, волосатая козья жопа, черная бычиная жопа… Но, – я прикинулся типа задумался, даже потер подбородок, – главное в быке не жопа, а яйца.

Мама расмеялась. Хорошим таким смехом, как будто она и не знала то, что он прячеться у нее внутри, а он возьми и взорвись как петарда.

– Ох уж эти мальчишки, – сказала она. – Все вы одинаковы. И чего я сразу тебя не заткнула.

– Я идеальный джентельмен, – сказал я, – если узнать меня получше.

– Идеальный джентльмен поможет мне накрыть на стол, – мама указала на ящик с вилками.

Она попросила меня пойти передать Ноа и Кауи то что ужин почти готов и еще сказала что я должен отнести рюкзак в комнату а потом вернулась к тарелкам и курице а я сделал что она просила и пошел в нашу с Ноа комнату.

Он был там, сидел с уке наклонив голову, но как только я вошел тут же ее бросил.

Я такой типа играй дальше, но скоро будет ужин, а он сказал что все равно закончил и сидел согнувшись над уке а я держался за дверную ручку и думал, почему теперь каждый раз как я что то говорю в этом доме, у меня такое чуство будто меня застали целующимся с кузиной.

– Не обязательно было врать маме, – сказал я.

Он выпрямился и оперся на руки.

– Знаю, – сказал он.

Ничего другого мы не придумали.

Потом был ужин, мы с ним просто слушали Кауи и маму, говорили только если о чем то спросят, но в основном мама спрашивала Ноа, причем вообще то много. Но ужин скоро закончился и мы все разошлись по своим делам – Кауи в свою комнату делать уроки, Ноа в гараж с уке, ко всяким чумовым штукам, которые он проделывал когда увлекался игрой, я сел за домашку по экономике но в конце концов смог написать лишь “Равновесная рыночная цена это мне пиздец” и сел на диван смотреть спорт, а все спали.

Я понимал то что голова моя отключиться еще нескоро, часов через несколько. Я пошел в нашу комнату, Ноа лежал в темноте придавленый сном, я чуствовал какой он тяжелый и весь ушел в дыхание. Взял из шкафа черно красные кроссовки как у Майкла Джордана в пятом матче финала 1997 года когда он играл больным, и майку типа той в которой Аллен Айверсон[64]64
  Знаменитый американский баскетболист, помимо прочего, выступал за команду НБА “Филадельфия Севенти Сиксерс”.


[Закрыть]
играл выездные матчи за “Сиксерс”. Я оделся, взял мяч, чуствуя все места в которых пупырышки стерлись. Было темно как после полуночи. Зажал мяч подмышку, в ту же руку взял кроссовки, вышел в гостиную и увидел мамину сумку.

Холодильник ворчал и трясся, внутри его стучали кубики льда. Я сразу заметил где мамин кошелек, в переднем отделении, золото на застежке стерлось до серебра.

Налик в моей руке мне дали другие, незнакомые люди которым я продавал пакалоло в парке, но деньги то были мои, может, единственое что я чуствовал своим. Однако их и близко не хватит чтобы хоть что-то серьезно изменить для нашей семьи. Для этого нужно зарабатывать типа как хоуле, чтобы не осталось того чего я не мог бы купить для мамы и папы. Ноа может стать президентом, новым кахуной[65]65
  Колдун, знахарь, вообще человек, пользующийся авторитетом в обществе.


[Закрыть]
, известным врачом или кем угодно, я же могу стать только тем что сейчас держал в руке, этот баскетбольный мяч. Я убрал деньги в карман. Вышел на улицу и пошел в темноте по Калихи.

Так поздно парк был закрыт но это не значило ничего, щит по краям порос мхом и был весь в грязных разводах, потому что днем шел дождь и люди попадали мячом по щиту. Сетка была порвана в паре мест, обвисла и загнулась внутрь, в дыры.

Я несколько раз ударил мячом по площадке, слушая звонкий стук. Налетел ветер, деревья зашумели будто аплодируют. Я зажмурился перед первым броском, не знаю почему. Бросил, вложив в первый мяч все что толкало меня в подошвы, прыгнул чисто, но когда мяч сошел с пальцев я уже знал то что промахнулся, кольцо звякнуло, мяч отлетел в сетчатую загородку. Я смотрел на него, пока он не остановился.

Я подошел, схватил мяч, бросил еще раз с открытыми глазами, мяч полетел и выскочил из кольца, запрыгал, запрыгал к краю площадки. Я догнал и схватил его. Метнулся в угол, сделал кроссовер, нагнувшись спиной к кольцу как будто у меня сзади чужой защитник, хотя бы из той же Академии Кахена или кто там думает то что может меня обыграть. Меня никому не обыграть. Я повернулся лицом к кольцу, отклонился назад и бросил, мяч полетел высоко и точно. Я смотрел как он падает по дуге. Я знал то что мяч попадет, я уже видел как он со свистом проносится через кольцо, должен, должен, я же говорю меня не остановить.

5
МАЛИА, 2002. КАЛИХИ

Я не слышу твой голос, но знаю, что ты все равно слушаешь, всегда. И вот что я тебе скажу: порой я верю, что ничего этого не случилось бы, останься мы на Большом острове, где боги по-прежнему живы. Богиня огня Пеле с непреклонной силой рождает землю снова и снова в лаве, выдыхает в небо серу. Камапуаа, добиваясь ее любви, приносит свой дождь и топот кабаньих копыт, чтобы разбить ее лаву, превратить в плодородную почву, как везде на поросших травой холмах Ваймеа, в долины, окружающие место, где ты был рожден. А есть еще Ку, бог войны, который однажды погрузился в эту же землю, из мужа и отца превратившись в дерево, – в дерево, на котором зреют фрукты для его голодной жены и детей. Первое хлебное дерево. Он был богом войны, но также и богом жизни. Порой он являлся в виде акулы…

И я гадаю, есть ли в тебе его черты, а в нем – твои, ведь здесь и океан, и почва, и воздух состоят из богов. Поначалу я так и думала: ты состоишь из богов и станешь новой легендой, которой под силу изменить все, что вредит Гавайям. Асфальт, под которым задыхается кало, военные корабли, извергающие пакость в море, пробки на дорогах, пагубные деньги хоуле, Калифорния Техас Юта Нью-Йорк, так что в конце концов из-за палаточных лагерей бездомных на пляжах и гипермаркетов крупных торговых сетей ничего не осталось таким, каким должно быть. Я верила, что ты все это победишь.

Теперь же я со стыдом понимаю, что этому никогда не суждено было сбыться. Но я отчетливо помню день, когда меня особенно переполняла вера в тебя, в тот день мы с твоим отцом обнаружили твое кладбище.

Помнишь? Ты тогда учился в одиннадцатом классе, хотя по возрасту тебе следовало быть от силы в десятом, по-прежнему числился в списке лучших учеников, был капитаном научного клуба и играл на укулеле так искусно, словно проглотил всю гавайскую историю. И все это было хорошо. Отлично. Но если честно, хоть мы и гордились всем, что ты делаешь, гордость эта мешалась с ощущением неудачи, особенно у меня. После Нового года мы толкали тебя не в том направлении, ждали, что ты будешь лечить людей, которые, прослышав о твоих способностях, приходили к нашей двери, опустошенные отчаянием. Вот оно, думала я, он начнет с них и будет развиваться дальше.

Да, мы тоже что-то с этого получали. Мы хотели денег, которые приходили с этими людьми, мы отчаянно нуждались в деньгах. Прости.

А потом ты перестал принимать посетителей и еще больше закрылся от нас. Почти вся твоя жизнь стала тайной, и, по-моему, ты так до конца и не вернулся. Это мы тоже поняли после того случая с кладбищем.

Помнишь ли ты кладбище? Я – да. Редкий день, когда мы с твоим отцом были дома в послеурочное время; мы заметили, что ты ушел и не вернулся.

– Он ушел той же дорогой, какой ходит всегда. – Кауи только плечами пожала, когда мы ее спросили.

Было поздно. Мы хотели, чтоб ты был дома. И отправились той же дорогой. Повернули за угол, пересекли улицу и двинулись по неровной тропинке, тянувшейся за покосившимися изгородями, убегавшей в открытое поле. В канаве слева пенилась бурая вода, проволочный забор вдалеке смотрел на захламленные задние дворы автомастерских и промышленных складов. Запах тунца расцветал над тропинкой, уходившей прямиком в дальнюю рощу. По обочинам высились пирамидки из камней, каждая следующая новее предыдущей. Впрочем, там были не только камни, пирамидки щетинились и блестели деталями велосипедов, потрохами автомобильных моторов, выброшенными коленами труб. Некоторые уже поросли сорняками.

– Что это такое? – спросила я у твоего отца. Он опустился на корточки возле пирамидки.

– Похоже на могильные курганы, – сказал он, и я уже знала, что он так ответит.

– Оги, – сказала я.

– Он где-то здесь, – добавил твой отец.

Твой отец повернулся к деревьям в конце тропинки. На промышленных складах с визгом резали металл, швыряли на землю поддоны.

Мы пошли по тропинке, через равные промежутки нам попадались курганы, невысокие, до колена, горки камней и металлолома. Последнюю горку перед рощей венчал полузарытый синий пластмассовый робот, каких ты делал на своих невероятных уроках физики в Кахене. Выгоревшего на солнце робота испещряли звериные отметины.

Я наклонилась и потрогала его.

– Это робот Найноа, – сказала я твоему отцу. Изнутри на руках робота, казалось, запеклись капли крови. От каменистого кургана пахло чуть-чуть сырой старой кожей и гнилой тряпкой.

– Там сзади, по-моему, были вещи из нашего гаража, – ответил твой отец. – Я заметил старые детали с его первого велосипеда.

Мы стояли на самом краю рощи, только еще не вошли. У меня закружилась голова.

В роще оказалось не настолько темно, как я ожидала, сквозь низкую листву пробивалось солнце. Чем глубже мы заходили, тем сильнее у меня кружилась голова, дурнота словно сбегала из черепной коробки в грудную клетку по горлу и позвонкам. В глазах туманилось, плыло, я распахнула их шире и ухватила твоего отца за руку, точно боялась, что переполнюсь чувствами и уплыву.

Мы остановились. На другом конце рощи виднелась поляна, ты сидел на траве, облокотившись на согнутые колени, и перебирал пальцами между ног, как будто ждал, что тебя вот-вот заберут после школы.

– Слава богу, – сказал твой отец. – Я думал, он там дрочит.

Я шикнула на него, но твоего отца разве уймешь.

– Да ладно, чё такого, кое-кто из моих друзей раньше тоже это самое. Я тебе рассказывал, как Джон-Джон попробовал с собачьим…

– Оги, заткнись.

Сверху послышался шум. В прогалину меж деревьев юркнула дрожащая темная тень и, хлопая крыльями, шлепнулась кувырком на землю рядом с тобой. В воздух взметнулось перо. Тень приподнялась – это была сова – и потащилась к тебе, дернулась несколько раз неловко и наконец обмякла у твоих ног, клювом вверх. Мы видели, как поднимается и опускается ее грудка, все медленнее и медленнее.

Ты закрыл глаза и возложил ладони на сову.

– Он что… – начал твой отец.

Дыхание совы все замедлялось. Легкое, точно тонкий листок бумаги. Ты поморщился, напрягся, по твоей щеке катился пот. Меня снова охватила дурнота. Я была невесомой, я была в небе, махала руками, только это были не руки, а жилистые мышцы и парящие полотнища оперенных крыльев. Я взмыла в небо, в безоглядную его синеву, бугристые гребни Коолау подо мной становились меньше и меньше. Кругом был только воздух, обрамленный золотым светом, я устремилась к солнцу, точно на самом быстром лифте, поднималась, расправив крылья, и наконец все, что я видела, лопнуло, как мельчайший пузырек.

Я снова очутилась в роще, возле твоего отца, сова под твоей ладонью перестала дышать. Продолжая сидеть, ты приподнял птичье тельце за крыло и швырнул на траву. Сова упала, неуклюже вывернув скрюченную лапу.

– Черт! – крикнул ты дрожащим, осекающимся голосом, нормальным мальчишеским голосом. Обхватил руками голову и зарыдал.

– Не надо! – Твой отец с шумом выпрыгнул из нашего укрытия, я не успела его остановить. – Не надо!

На его крик ты обернулся, весь красный и в соплях. Отец направился к тебе, но ты отпрянул.

– Не трогай меня, – предупредил ты, и твой отец застыл, наклонившись и протянув руки, чтобы тебя поднять. Наши с тобой глаза встретились и разошлись; я перевела взгляд на сову. Из кучки перьев торчало вверх крыло, налетавший ветерок ерошил пучки пуха. Как ни странно, мне было ничуть не грустно, меня переполняло эхо того, что я почувствовала и увидела перед этим, золота и высоты.

– Мы всего лишь хотели убедиться, не случилось ли с тобой чего, – сказал твой отец.

Ты встал, подошел к сове.

– Найноа, – проговорила я, потому что ты показался мне маленьким и словно в чем-то виноватым, темно-каштановые волосы были короче, чем у брата, ты тогда причесывал их на косой пробор, и на тебе по-прежнему была белая школьная футболка поло и темно-синие брюки, правой рукой ты держался за бицепс левой, вытянутой вдоль тела. – Все хорошо?

– Ну конечно, – ответил ты, и тут я заметила лопатку – наверное, ты принес ее из нашего гаража. Ты выдернул ее из земли и принялся копать.

– Тебе помочь? – спросил твой отец.

– Вы мне не поможете, – ответил ты.

И твой отец вернулся ко мне. Мы не стали смотреть, как ты копаешь. Подумали, что это будет неправильно.

Мы ждали неподалеку от рощи, возле одного из курганчиков.

– Ты что-нибудь там почувствовал? – спросила я Оги.

– Я как будто летел, – ответил Оги. – Прямо на солнце.

До меня наконец дошло, что мы увидели и почувствовали.

– Господи, Оги, сколько же времени он видит такое? И делает такое?

Мне хотелось пересчитать эти могилки, понять, со сколькими животными ты прожил их последний вздох, сколько раз пытался что-то изменить и терпел поражение. Сколько всего ты перечувствовал и перевидал без нас, снова и снова упираясь с разбега в стену. Как же глубоко мы заблуждались, думая, что сумеем тебе помочь, направить на предначертанный тебе путь, – заблуждались, когда просили тебя потрудиться ради нас, в нашем доме, когда оставляли тебя в распоряжении отчаявшихся соседей, когда рассказывали тебе, кем тебя считаем. Все это развернулось передо мною, пока мы стояли у рощи.

– Я беру что под руку подвернется, – произнес ты. – Если не хватает камней. – Ты подошел к нам сзади, пока мы стояли в задумчивости. Тебе было что нам сказать, и неважно, спрашивали мы или нет, – ты говорил не умолкая. – Это собака, – ты махнул лопаткой на могильный холмик, – какая-то дворняжка, я не понял, что за порода.

Ты сказал, что нашел ее, когда гулял вдоль этого рва, бросал в воду камешки и отдыхал от всего. Собаку сбила машина. Может, грузовик или огромный самосвал из тех, что постоянно снуют здесь по тряской дороге. Сбитая собака дотащилась со всеми своими переломанными конечностями до полянки. Я могу лишь представить, как ее внутренности волочились по земле, оставляя липкий след.

Ты сказал, что пытался ее спасти, возложил на нее руки и впервые почувствовал важное: все больные места в ее теле. Будто пазл, пояснил ты, нужно лишь собрать его детали. Но стоило тебе приняться за одно, как другое начинало умирать. Ты переключался на него, а то место, которое ты исправил, отказывало, и так снова и снова, так что в итоге ты проиграл.

– В конце концов я сам стал этой собакой. – Тут ты задрожал. – Я бежал по солнечной дорожке. Лапы оставляли в грязи отпечатки, тело как пружинистый комок мышц. Я словно отупел от счастья, не знаю… бежал, бежал, бежал, но все слабело и слабело, и я просто… уплыл в темноту.

Ты похоронил собаку и порой приходил проведать. Объяснил, что после этого чувствуешь себя лучше, легче, словно ты снова собака и бежишь по дороге.

Вот и мы чувствовали то же самое. Позже это поле огородят, затем на месте ограды встанет стена, стена превратится в очередное здание, хранение и производство цемента, кладбище скроется под фундаментом. Но я помню, как это было тогда.

Ты рассказал, что после собаки приходили другие звери. Стайками и поодиночке, отравившиеся антифризом, покалеченные машинами, изъеденные раком, они сползались сюда из последних сил и ждали тебя. Чтобы отдать свои последние искры.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Я не знаю, что с этим делать, – признался ты. – У меня ничего не получается.

Оги взял тебя за плечо.

– Неправда, – возразил твой отец.

– Что ты имеешь в виду? – не понял ты.

– Они ведь стали счастливее, правда? – ответил Оги. – В самом конце. По крайней мере, мне так кажется.

Но ты покачал головой.

– Я должен начать исправлять, – произнес ты и тут же уточнил: – Я должен все исправить.

Ночи напролет после той истории с акулами мы с твоим отцом гадали, что будет дальше, кем ты станешь. Я верю, что в тот день на кладбище мы впервые по-настоящему поняли, на что ты способен. И если в тебе больше от богов, чем от нас, если ты нечто новое, если тебе суждено преобразить острова, если телом маленького мальчишки двигают прежние короли, – тогда, разумеется, я не сумею помочь тебе раскрыть твои задатки. Мое время в роли твоей матери было как последние судорожные вздохи той совы, и вскоре тебе пришлось бы аккуратно опустить мою любовь в могилу, забросать землей своего детства и уйти.

Помню, как мы сидели на траве, я откинулась на грудь твоему отцу. На ров с водой надвинулись сумерки, но вдалеке загорались, мигая, огни Гонолулу. Меня не оставляло золотистое ощущение последнего полета совы, хотя образ этого полета давным-давно ускользнул в темноту.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю