332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Катерина Кириченко » Отстегните ремни » Текст книги (страница 17)
Отстегните ремни
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:36

Текст книги "Отстегните ремни"


Автор книги: Катерина Кириченко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

День десятый

Заснуть вчера мне так и не удалось.

Как следует вымыв себя и девочку, обнаружив, что от дешевого шампуня волосы все-таки категорически лежать не могут, рассказав ребенку ужасно печальную сказку и поцеловав ее в курносый нос, я долго слонялась без сна по квартире.

Квартира оказалась аж четырехкомнатной и совершенно ужасной на вид. И как такую можно сдавать за две тысячи долларов? Похоже, что где-то на заре приватизации кто-то пытался сделать здесь евроремонт. Стена между гостиной и кухней была наполовину сломана и заменена на подобие барной стойки. Ванная, явно расширенная за счет прихожей, отделана в каком-то цезарском стиле (ужасная огромная плитка с вензелями, вычурная безвкусная сантехника, и все это – в похабных розовых тонах). Окна были, почему-то только частично, заменены на новые, пластиковые стеклопакеты. На этом евроремонт заканчивался, и начиналась полная эклектика. Обои все еще были старорежимные – в мелкий цветочек и пупырышек, а мебель вполне сгодилась бы для музея мебели ХХ века. Чего тут только не было: и антикварный буфет, и цветастый диван с подушками, и современный стеклянный журнальный столик на хромированных ножках… Матрасы на кроватях огромные, двуспальные, но простыни в доме нашлись только односпальные. И как их надо было стелить – оставалось непонятным. Из техники попались пара чайников и тостеров на кухне, сильно устаревших моделей, и огромный черный гроб телевизора.

Смотреть телевизор не хотелось.

Не хотелось, впрочем, вообще ничего. Ни спать, ни есть. Ни одна из найденных в буфете книжек не привлекла моего внимания.

Уложив ребенка и закончив осмотр нашего временного прибежища, я устроилась с ногами на широком подоконнике и невидящим взглядом уставилась в темноту за окном. Я не могла заставить себя поверить в происходящее. И никогда еще в жизни я не испытывала такого сильного чувства потерянности и одиночества.

Где-то там внизу, в темноте этого неулыбчивого жесткого города, жил Макс. Я попыталась его представить, вызвать образ улыбающегося лица, ярких карих глаз хотя бы на минуту, но у меня ничего не получалось. Тогда я заставила себя нарисовать в воображении его московскую квартиру. Макс сидел в кресле у выключенного телевизора и позвякивал льдом в стакане с виски. О чем он думал? Нервничал ли он? Был ли зол? Или подавлен? Звонит ли сейчас его телефон, и, если звонит, то каким голосом он говорит? Ищет ли он нас с Дашей или полностью поверил в то, что мы находимся в руках Саши? Звонит ли ему Вика? Верит ли он в ее поддельные слезы? Больше всего меня интересовало, думает ли он обо мне? Может ли он сегодня заснуть или выдвигает все ящички в ванной в поисках завалявшегося снотворного?

Я не могла представить себе ни малейшей детали про Макса. С режущей душу очевидностью я осознала, что на самом деле совершенно ничего про него не знала. Я вообще не понимала, что он за человек и из какого теста слеплен.

Ну, то есть начало его истории было мне понятно. У нас было очень похожее прошлое, старшие классы школы, первые попытки заработать, первые по-настоящему дорогие вещи, первые хорошие рестораны… А дальше? Я уехала, чтобы начать все заново в чужой и такой непохожей на все, что у меня было до сих пор, стране. А он? Когда наше детство закончилось и все началось уже по-взрослому, что ему приходилось делать, чтобы стать тем, кем он стал? И какой след в душе человека, нормального, умного, развитого человека, каким он мне казался, должно оставлять все то, что он делал и свидетелем чего являлся?

Часто в Голландии меня мучил вопрос, как бы сложилась моя жизнь, не покинь я Россию. Еще будучи студенткой третьего курса журфака, я уже заняла хорошее место в рядах корреспондентов программы «Время». Выиграла небольшой конкурс по документальным короткометражкам и была принята в Союз журналистов России. Мне было двадцать два года. Кинуло бы меня, как и многих московских феминисток того времени, на раскручивание карьеры, или я вышла бы замуж и имела сейчас пару таких вот уютных Даш? Я бы приезжала на выходные в Амстердам, и как тотальное большинство русских туристов, ничего бы не успевала понять в этом городе? Слонялась бы по барам и ресторанам с путеводителем «Афиши» в руках, накуривалась травы в одном из рекомендуемых в брошюрке кофешопов и наивно полагала бы, что Амстердам – просто милая маленькая деревня, где ничего, кроме ночной жизни, не происходит?

А, с другой стороны, подумала я вдруг, что вообще в действительности происходило в Амстердаме? Благополучная сонная Европа давно уже не могла никого обмануть своими яркими ночными огнями. По сути, вся она давно заснула мертвым сном. Немного сока подбавляли нам нежданно расплодившиеся эмигранты из стран третьего мира. Эти арабы, марокканцы и турки заставляли тихих аборигенов запирать свои дома и не слоняться ночами по неблагополучным районам. В прессе шла оживленная полемика на темы, могут ли турецкие девицы носить головные платки в школах. Будет ли расизмом запретить им их мусульманскую одежду. А приехавшие недавно из Лондона друзья жаловались: дошло до того, что начались дебаты о запрещении ежегодной рождественской елки на Трафальгарской площади. Ведь Рождество, как ни крути, – праздник религиозный и оскорбляет чувства мусульманского населения столицы.

Самым большим потрясением за последние годы стало для голландцев убийство Тео ван Гога – журналиста, оскорбившего Коран и получившего за это нож в спину. Утром, в центре Амстердама. Страна ненадолго проснулась и возмущенно задискутировала. Прошел ряд передач по телевизору. Похороны. И все снова заснули.

Голландский вечный сон периодически нарушался то вялотекущим экономическим спадом, то и вовсе незначительным ростом цен на недвижимость, но в целом страна пила пиво на террасах и обсуждала сплетни про соседей и цены на путевки к морю. Даже погоду обсуждать, в отличие от тех же англичан, на родине тюльпанов было абсолютно бессмысленным занятием. Она не менялась ни летом, ни зимой, всегда оставаясь «мягким климатом». И только в редкие солнечные деньки народ чуть оживлялся, укладывался общей кучей на всевозможные лужайки в парках, а счастливчики с лодками изрезали все водные маршруты страны, вызывая у береговой публики порой что-то похожее на совсем легкую зависть. Мать же Россия просто поражала разнообразием оглушающих тебя буквально ежесекундно потрясений. Била фонтаном, и, как давно и верно было замечено, – всегда именно по голове.

Российское население от этого уставало, жаловалось на радио, по-черному завидовало благополучным западным соседям, напивалось в стельку и сочиняло на каждую тему по новому анекдоту. Но оно жило! Возможно, такую жизнь можно было назвать не жизнью, а выживанием, в постоянно меняющихся, но всегда экстремальных условиях. Да что там политика! Взять хотя бы природу. Каждый дождь в Москве превращался в стихийное бедствие. Мостовые заливало по колено, ливень переходил посреди лета в град, а рядовые пешеходы достигали рекордных успехов по прыжкам через вечные бездонные лужи. Зима поражала сменой невероятных российских морозов на текущую черной жижей слякоть, а дорогущие иномарки полностью ржавели за пару лет от запрещенных во всем мире химикатов, добавляемых в снег. Снега при этом меньше не становилось, по утрам народ заряжался бесплатным фитнесом, раскапывая свои автомобили из образовавшихся за ночь сугробов, а ночами несчастные ломали шеи, поскальзываясь на льду. Весной начинались жертвы от падающих то тут, то там сосулек. А осенью случался очередной экономический кризис или переворот. В редчайшие спокойные моменты народ разъезжался по дачам, строил загородные дворцы с башенками и гонял на мотоциклах, пытаясь сделать свой евроремонт еще более европейским и даже не догадываясь, что по-настоящему евроремонт – это криво покрашенные за выходные с друзьями стены, а европейским его делают не деньги, а вкус. Вкусом же России заниматься было некогда. До этого никогда не доходили руки. И сердиться за это на россиян уже не хотелось. Их было просто жаль. Живи я тут, смогла бы я сама по-другому?

Безвкусно и дорого одетые люди засовывали по утрам в желудки что попало и неслись жить. Откапывали машины из сугробов, заливали в них разбавленный бензин, выстраивались в умопомрачительные пробки, включали радио и ржали над новыми анекдотами. Игнорируя поступающие постоянно дикие новости, они настраивались на музыкальную волну и снимали девушек в застрявших по соседству машинах. Несмотря ни на какие кризисы и перевороты, россияне чихать хотели на продуманное планирование семьи и женились и рожали в самые неподходящие моменты. Надрываясь до потери чести и памяти на всевозможных нивах, они умудрялись постоянно создавать все новые и новые возможности, списки олигархов заставляли морщиться политиков и экономистов развитых стран, но денег русской стране все равно никогда не хватало. Это была огромная бездонная бочка, насытить которую, казалось, было невозможно.

Россияне всегда, до умопомрачения, хотели жить! Хотели иметь все, что только может предложить им планета. Их души вмещали в себя абсолютно все доступные человеку чувства, и им все равно было этого мало. Вот кто мог так любить, как русская баба? А кто мог так грязно ее предавать, как русский мужик? Какой американец бы не умер, работая так, как простой российский клерк? У какого немца бы хватило здоровья выпить столько непищевой алкогольной гадости, сколько может залить в себя, не подавившись, обычный русский физик-ядерщик из замшелого НИИ? Кто так безоглядно бросался грудью на немецкие амбразуры, спасая незнакомого ребенка? Кто, не моргнув, предавал лучшего друга детства за лишние двести долларов? Покажите мне еще одну такую страну, где люди так много рыдали? Или так много, до упаду, в любое, даже самое страшное время, смеялись? Покажите мне страну, где с нормальным, ни в чем не повинным человеком за какие-то десять дней могут произойти все те события, свидетелем и участником которых я стала?

Я чувствовала себя тем самым несчастным немцем, чей желудок отказался переваривать гвозди. Я совершенно запуталась. Чего я добилась, приучая себя к здоровой и сбалансированной пище? Только того, что мой желудок начинал болеть уже от одного взгляда на обычную пачку пельменей? И стоило ли этим гордиться, – было уже непонятно. Стал ли мой желудок здоровее от изнеженного питания исключительного качества продуктами, или наоборот, растерял все свои адаптивные качества и подвел бы меня при первом же удобном случае? То, что моя психика совершенно разучилась держать стресс – было уже очевидно. Приученная к проблемам, снять которые был способен простой «Tropical Rain», я оказывалась абсолютно пассивной рыдающей рохлей при первых же русских проблемах.

Меня возмущало и повергало в состояние шока абсолютно все. Казалось, что в этой стране все перевернуто с ног на голову. Все специально сделано самым неправильным образом. Милиция, которая по закону должна меня защищать от произошедшего беспредела, как раз и работала сейчас против меня, подстерегая с мешочком героина, чтобы навсегда упрятать в российскую тюрьму, и все это – по заказу именно тех, от кого и должна была меня защищать. Законы были специально написаны с такими дырами, как объяснил мне Денисов, что сами и помогали уводить у честных собственников их законное имущество. И переписывать их никто и не собирался, потому что «рыба гниет с головы», и государство не собиралось лишать себя возможности пополнить свои резервы за счет очередного нефтяного олигарха.

Перед глазами опять встала торчащая из-под стола старушечья нога в обрезанной носком серой колготке. Живот свело судорогой, и меня затошнило. Придерживая стену, просто чтобы оставались хоть какие-то вертикали в жизни, ориентиры, опираясь на которые я не сойду здесь окончательно с ума, я дошла до розовой римской ванной. Наклонилась над вычурным унитазом, и меня стошнило. На дне унитаза отчетливо виднелись кусочки съеденной недавно вареной колбасы. Она что, вообще не переваривается? – мелькнуло в голове. Она же по преданию должна быть из бумаги? А бумага прекрасно усваивается человеческим организмом.

Вконец измученная, я попыталась лечь в кровать. Но простыня как нарочно собиралась в кучу, подушка была из мерзкой дешевой синтетики и тоже формировала бугры у меня под щекой. Вдобавок кто-то, несмотря на позднее время, постоянно пользовался лифтом, и дверь его с жутким грохотом хлопала, каждый раз заставляя меня в ужасе красться на цыпочках к дверному глазку, чтобы проверить, не по мою ли душу пришли.

Уже ближе к утру, когда соседи наконец улеглись и забылись крепким сном, моя измученная нервная система обнаружила новый раздражитель: за окном раскачивались какие-то тросы. Непонятно откуда взявшийся ветер кидал их на стекло, и каждый раз я вздрагивала. Подойдя к окну и изучив ситуацию, я пришла в полный ужас. Похоже, по дому шли покрасочные работы, и прямо на уровне моего окна внизу, у самого тротуара, на толстых тросах болталась строительная люлька. Я с ужасом поняла, что проникнуть в мою квартиру не составляет вообще никакого труда. Трясущейся рукой закрыла окна на все шпингалеты. Попыталась отвести глаза от тросов, но у меня ничего не вышло. Закрыла занавески, чтобы не смотреть постоянно на тросы. Поняла, что так еще страшнее, и пошла опять их открыла. Всю оставшуюся ночь я присматривалась к жутким тросам, и мне постоянно казалось, что они начали двигаться, и люлька с вооруженными бандитами уже неотвратимо ползет к моему окну…

К утру простыня моя сбилась во влажную от пота кучу, глаза и щеки горели, я так и не сомкнула глаз, меня почему-то еще и подташнивало, и, окончательно проснувшись, я поняла, что в завершение всего у меня поднялась температура.

Только этого еще и не хватало!

Допив литр яблочного сока и накормив ребенка бутербродами, я приползла опять в кровать, свернулась без сил клубочком, подтянув колени под самый подбородок, натянула сверху одеяло и тупо уставилась на качающиеся тросы за окном.

Ночной ветер пригнал откуда-то тучи, и сегодня, наконец, было пасмурно. Жара при этом не спадала, а предвещала тропический ливень. Тяжелые грозовые тучи висели низко над столицей, дышать было абсолютно нечем, и наверняка что-то не так с атмосферным давлением. Сердце у меня стучало не в груди, а в висках, тошнота подкатывала к самому горлу, и лоб покрывала липкая и холодная испарина.

– Пошли гулять! – заявилась на порог моей комнаты выспавшаяся и с аппетитом позавтракавшая Даша.

– Все. Не могу.

– Можешь!

Ребенку было скучно в доме.

– Не могу я больше ничего, Даш. Иди отсюда. Поиграй в гостиной. Я болею. Я сейчас умру.

– А мой папа никогда не болеет!

– Да? Какой он у тебя молодец!

– И мне запрещает. Говорит, что болеют те, кому нечего делать.

Господи, Макс! Откуда у тебя вообще такая трудоспособность? А я где была, когда вам ее тут раздавали? Сидела в своем Амстердаме?

– Пойдем! – настаивала девочка.

– КУДА мы пойдем, моя зайка?

– Пойдем в аптеку и купим тебе лекарства.

Мысль неплохая. Пара таблеток парацетамола мне бы не помешала. К тому же в доме нет ни чая, ни воды (пить из-под крана я не решилась, а жажда меня мучила уже вполне ощутимо), заканчивались продукты и сигареты. И, даже несмотря на температуру и тошноту, почему-то страшно хотелось выпить чего-нибудь крепкого.

Я заставила себя встать. Дойти до ванной и посмотреть на свое отражение. Отражение было не мое. Я отвернулась. Надела купленные вчера парик и очки. Сердце колотилось и колени подкашивала омерзительная слабость. Голова под париком немедленно вспотела.

– Ну ты ваще… – с восторгом заявила Даша. – Такая другая стала!

Я напялила на ребенка огромную панаму. На всякий случай.

– Васю оставляем дома сторожевым зайцем? – спросила я с надеждой.

– У-у-у… – моментально завыла девочка.

– О’кей, о’кей, берем с собой. Но только в пакете! И несешь его сама! Понятно?

Это было понятно.

Понаблюдав с пять минут за тишиной и безлюдностью лестничной клетки через очень удачно оказавшийся в двери панорамный глазок, я тихонько провернула ключ в замке и приоткрыла железную дверь нашей крепости. Сердце отчаянно билось о ребра.

– Ходим перебежками. Как на войне. Я первая. Ты за мной по моему сигналу. Понятно?

– Понятно. А почему?

– Потому! Или так, или вообще никуда с тобой не пойду!

Постоянно оглядываясь по сторонам, передвигаясь короткими перебежками, мы выбрались из подъезда во двор, а оттуда – на тихую улицу. Никаких признаков преследователей нигде не обнаруживалось. Зато от выброса адреналина в кровь я, кажется, взбодрилась и чувствовала себя немного лучше. Сердце уже не так колотилось в груди, и слабость вроде бы почти прошла.

План! Надо всегда иметь какой-то план!

Решила начать с аптеки. Купить себе убойную дозу снотворного и что-нибудь от температуры. Страшно захотелось поливитаминов, но это, скорее всего, было нам временно не по карману. Полученные за мои бриллиантовые часики деньги просто таяли на глазах. Продавать мне было больше абсолютно нечего. Бандиты уже обзавелись второй моей сумкой. Интересно, Вика в результате оставит их себе? Обе сумки отличнейшего качества, кожаные, хороших брендов и к тому же – из последней коллекции.

Ну, раз я еще могу жалеть о сумках, значит, пациент жить пока готов, – решила я и выдавила из пересохших за ночь губ некое подобие улыбки. Гордо подняла голову, распрямила спину, тряхнула волосами цвета «жгучая брюнетка» и зашагала по безлюдному и тихому Староконюшенному куда глаза глядят.

Глаза привели меня на игрушечный лубочный Старый Арбат. Какая порнографическая и бездарная улица у них тут получилась! Пытались изобразить что-то типа пешеходного старого центра, наподобие, как в каждом уважающем себя европейском городке. А вышло – совершенно непонятно что. Пародия какая-то. Улица выглядела как наспех смонтированные в дешевой студии декорации к фильму.

Но аптеки на ней нашлись сразу. Хоть в этом повезло. Закупившись всеми возможными медикаментами, я поплелась обратно на улицу. Делать было абсолютно нечего. Идти никуда не хотелось. Я постоянно оглядывалась, нет ли вокруг милиции. План мой на аптеке начинался и на ней же, к сожалению, и закончился.

– Ну и?.. – я посмотрела на Дашу.

– Мороженое, – подсказала она.

– Ну тогда и кофе.

Зашли и сели на открытую террасу какого-то народного кафе.

«Бизнес-ланч за 156 рублей!» – гласила гордая вывеска.

– А что такое «бизнес-ланч»? – поинтересовалась я у подошедшей официантки.

– Фиксированное меню из супа, котлет с гарниром и компота. Котлеты сегодня куриные. На гарнир – гречка. Компот клюквенный, – как робот отрапортовала неулыбчивая девушка.

Мне безумно захотелось есть.

Заказав себе кофе и бизнес-ланч, я закурила и уставилась на проходивших мимо прохожих.

В Москве явно присутствовал какой-то странный демографический кризис. Причем количество мужчин и женщин в принципе совпадало, а разница обнаруживалась в их статусе. Я попыталась их всех мысленно переженить, и у меня ничего не вышло. Девицы – все были как золушки. Блестящие накрашенные глазки, умильные фигурки, одеты и причесаны нарядненько, у каждой в наманикюренной лапке по модной сумочке и по мобильному телефону – ждать правильного звонка. Звонить, впрочем, было некому. Мужики выглядели крайне несоответствующе образу предполагаемых женихов. Стандартного бизнес-вида, все спешащие и озабоченные, не просто не мечтающие сделать из золушек королев, а даже на них и не оборачивающиеся.

Золушки собирались группками. Хихикали и пересказывали друг другу новости. За соседним столиком присела парочка молодых девушек. Как и почти все остальные посетители кафе, заказала бизнес-ланч. Я прислушалась к разговору.

– …да делай ты аборт уже, а то дотянешь! Ни фига он на тебе все равно не женится. Ежу понятно, – сказала сидящая ко мне спиной брюнетка.

– А может, если я рожу, то он посмотрит на ребенка и все-таки женится? – с надеждой произнесла ее беременная подруга.

Я присмотрелась к ней повнимательнее. Золушка. Ну вылитая! Одень ее в «Кавалли», дай денег на хорошего парикмахера и посади в достойный интерьер – ну ничем не хуже тех «светских львиц», которыми пестреют российские журналы.

– Ну ты и дура! – сказала небеременная брюнетка. – Зачем ему на тебе жениться-то, если у него уже и так все есть? И дети, и жена. Ты думаешь, он разведется ради тебя?

– Он сказал, что разведется. Еще год назад!

Брюнетка бестактно заржала:

– Вот именно! Еще год назад! И до сих пор прекрасненько себе женат. А ты тогда и не беременная была даже. А теперь? Вообще убежит, как узнает.

– Он уже знает, – грустно сказала Золушка. – Я на прошлой неделе еще сказала.

– А он?

– А он перестал подходить к телефону. Может, что-нибудь случилось? – Золушка с надеждой подняла глаза на подругу.

– Угу. На спор сейчас я со своего номера его прозвоню, и он спокойно снимет трубку. Звоню?

– Не надо!

– Ну видишь? Ты сама все понимаешь. Иди фигачь аборт и забывай его.

У меня, кажется, опять стала подниматься температура. Простудных симптомов при этом видно не было. Может, стресс проявляет себя в такой странной форме? То ли от плохого самочувствия, то ли нервы уже просто ни к черту не годились, меня опять потянуло на слезы. На сей раз мне стало жутко жалко беременную Золушку. Хотелось ей сказать, что он никогда уже не уйдет от жены. Если бы хотел, ушел бы еще год назад. Они, если сразу не уходят, то потом уже не уходят никогда. Страсть – она самая сильная только поначалу, и со временем лишь ослабевает, а не наоборот. И если он даже на пике ее не уходил, то сейчас и подавно… Но девушка так трогательно надеялась на Чудо.

– Мне кажется, надо все-таки родить. И он не выдержит, – говорила она. – Он же обещал! И жена у него – Медуза-Горгона! Не любит он ее давно. Ей только деньги от него и надо. А мне – он сам нужен. Лично. Как человек.

Милая! Да ему проще деньгами давать. Ты же еще больше от него хочешь – ЕГО самого! В русских девушках каким-то совершенно невероятным способом сочетались внешняя прожженность, многоопытность и грубость и в то же время – удивительная наивность и вера в лучшее.

Подруга же тем временем продолжала свою безжалостную речь:

– Да не разведется, говорю ж я тебе точно! Сама подумай: в жену там уже столько бабок вложено, проверенная она уже, мать его детей к тому же. И развод с ней обойдется в копеечку. Дело ж не в любви, и все так прозаично просто.

Дурацкая слеза на моем нижнем веке слилась в одну большую каплю, и та, застыв на минутку в уголке глаза, подумала и перевалила через край. Потекла вдоль носа, остановилась в ложбинке у основания ноздри, подождала там немного и все-таки коснулась соленой влагой уголка рта.

Я прихватила ее пальцем. Попробовала на вкус. Жидкость показалась мне очень вкусной, и захотелось заплакать сильнее. О чем-нибудь абстрактном, не о своих проблемах, а о чужой девушке, сразу обо всех девушках, так наивно надеющихся на то, что «все будет хорошо». Да, конечно, все их возлюбленные на них женятся! Даже несмотря на то, что все мы знаем, что этого никогда не произойдет. Русские традиционно полагали, что Вера творит Чудеса.

Может быть, так оно и есть? А наш расчетливый западный прагматизм как раз лишает нас половины возможностей?

Чем я отличалась сейчас от этой золушки? Бездумно тратя остатки денег на кофе и мороженое, я сидела на террасе некрасивого кафе, без малейшего нормального плана в запасе, преследуемая государством и бандитами, с маленьким уставшим ребенком на руках, и надеялась, что Макс «просто найдется».

КАК он найдется – я даже уже не думала. Нет, понятное дело, я надеялась, что Я САМА ЕГО НАЙДУ. Но еще раз – КАК я это сделаю?!

Температура, наверное, ползла все выше и выше. В глазах появились черные мушки, щеки горели, и бежавшие по ним слезы сразу высыхали.

Столь внезапно появившийся у меня аппетит столь же неожиданно опять пропал. Расплатившись за почти несъеденный бизнес-ланч, я встала. Пора уходить из кафе. Устраивать публичное шоу из обеда вперемешку со слезами, в разгар дня в центре столицы, мне совершенно не хотелось.

Голова кружилась все сильнее, и в горле неожиданно пересохло. Я спустилась со ступеней, ведущих на тротуар. Окинула взглядом улицу. В двадцати метрах от меня стояла группа милиционеров. И все они смотрели прямо на меня.

Страх имеет вкус и запах, – успела подумать я. Во рту моментально стало горько и в нос ударил запах пота. А в животе, наоборот, стало холодно и пусто. Наверное, страх живет в животе, и когда нарастает, поднимается все выше, бьет в голову, а в животе на его месте остается пустота, похожая на черную дыру. Появилось странное чувство, как будто из меня вынули позвоночник.

Заметив краем глаза, как Даша повернула в сторону группки милиционеров, я попыталась окликнуть ее, но вместо этого издала лишь неприятный кашляющий хрип. Мушек в глазах становилось с каждым мгновением все больше и больше, я уже плохо различала улицу, в горле пересохло настолько, что я не могла больше сглотнуть. Какая духота! Быстрее бы начинался дождь!

Схватившись за перила, я попыталась сесть на ступеньки, но движения получались медленные, тело перестало меня слушаться, и мушки срослись в одно черное пятно, полностью вытеснившее изображение. Я ничего не видела, кроме черноты.

– Смотрите, девушка совсем бледная, – услышала я рядом женский голос. – Вам плохо? Девушка?

Я не могла дышать и стала оседать на ступени кафе.

– Да помогите же, мужчина! Что вы стоите и смотрите? – раздался где-то в темноте тот же голос.

Парик! Они меня не смогут в нем узнать! – подумала я и потеряла сознание.

* * *

Когда я открыла глаза, оказалось, что я полулежу все на тех же ступеньках кафе. Ступеньки были обиты чем-то типа зеленого коврового покрытия и мягкими на ощупь. Я села и огляделась. Даша сидела рядышком и разговаривала с какой-то немолодой женщиной. Наряда милиции на прежнем месте уже не было. Дождь так и не начинался.

– Спасибо! – сказала я женщине. – Я, кажется, слегка потеряла сознание?

Женщина повернула ко мне обрадованное лицо:

– Голубушка! Ну что ж вы так себя доводите? У вас же температура. Дома сидеть надо! Вы почти на пять минут отключились, я уж думала «скорую» вызывать.

В голове моей все еще немного шумело, и я плохо соображала.

– Да? А откуда вы знаете, что у меня температура? – спросила я довольно тупо.

– Ребенок ваш сказал, что вы больная. В аптеку пошли. Ну, я лоб ваш и потрогала – а там!.. Вам лежать следует, а не шастать по улицам в таком состоянии, особенно с ребенком!

Я согласно кивнула. Сил разговаривать у меня не было.

– Вам хоть есть кого попросить за вами ухаживать? Зачем вы сами-то в аптеку? – продолжала участливая женщина.

Я отрицательно покачала головой.

– А где вы живете?

– Там, – я едва заметно мотнула головой в сторону Староконюшенного.

Женщина тоже покачала головой и посмотрела на свои наручные часы.

– Домой вам надо, в кровать. Давайте я вас провожу от греха, не то опять не дойдете. У меня еще полчаса до конца обеденного перерыва, уложусь. Я рядом тут работаю. Да и живу тоже близко. Ходить-то вы в силах?

Я опять кивнула и попыталась встать. Ноги были как ватные, но вполне держали мой вес. Женщина подставила мне локоть, и мы медленно пошли в сторону переулка.

– Спасибо вам огромное! – сказала я снова. – Мне, наверное, правда, полежать надо. Я просто в аптеку и за едой выходила.

Моя спасительница окинула меня оценивающим взглядом:

– Продукты-то вы купить не успели?

Продуктов при мне не было.

– Кажется, не успела, – сказала я.

– А родня где ваша?

– Нету у меня родни. Я вообще не местная.

– А где же вы остановились?

– Сняла… Квартиру. На пару дней. У меня… небольшие дела в Москве… – сказала я уклончиво.

Заботливая женщина проводила меня до самой квартиры. На этот раз я вошла в подъезд, почти не оглядываясь. Почему-то с ней мне было не так страшно. Женщина была такая обычная и чем-то похожая на мою маму – химическая завивка, блузка, широкая юбка чуть ниже колена, сумочка из кожзаменителя, полусношенные туфли на низкой старомодной танкетке – казалось, что ничего ужасного при ней произойти просто не может.

– А можно мне сделать один ма-аленький звонок с вашего телефона? – спросила я уже у самой двери в квартиру.

Женщина протянула мне устаревшую модель дешевенькой «Nokia».

Собравшись с духом, я набрала мамин рабочий номер. Послышались гудки, и потом бодрый мамин голос объявил мне, что я попала в Московский пенсионный фонд. «Говорите! Я вас слушаю», – повторяла мама.

Я молчала и, счастливая, слушала мамин голос. Говорить мне ей было нечего. К тому же я боялась, что материнское сердце уловит в моих интонациях что-то подозрительное и начнет беспокоиться. Послушав тишину, мама еще немного поалекала и рассоединилась.

Я вернула телефон женщине и, еще раз поблагодарив ее напоследок, забаррикадировалась на все замки и в изнеможении прислонилась к стене прихожей.

Продуктов купить я так и не успела, а на повторную вылазку после потери сознания посреди улицы, я уже не решалась.

Доесть пельмени, воду из-под крана вскипятить и остудить – и будет питьевая, поискать по телевизору мультфильмы, или научить Дашу играть в крестики-нолики – обдумывала я свое ближайшее будущее. Про Макса я подумаю потом. Вечером. Когда мне станет чуть получше. Или завтра. Я напоминала себе страуса, за неимением песка зарывавшего голову в телевизор.

Даша после моего обморока была тихая и вдруг очень взрослая.

– Тебе сказали, ложись в кровать, – велела она мне.

– А ты что будешь делать?

– Я сегодня буду твоей няней.

Выпив тройную дозу таблеток, я повернулась спиной к тросам за окном, натянула одеяло на ухо и немедленно провалилась в сон.

* * *

Проснулась я уже только к вечеру. Завернувшись в одеяло, я сидела в гостиной, за неимением чая пила простой кипяток и тупо переключала каналы телевизора. Даша крутилась на кухне, играя в хозяйку дома. Перекладывала с места на место кухонную утварь и пыталась приладить кастрюлю в лапы своего зайца. На улице грохотал гром и лил страшнейший ливень. Тросы за окном раскачивались от ветра, но смотреть на них у меня уже не было сил.

По телевизору передавали какую-то чернуху, причем сразу по всем каналам.

Как здесь можно не сойти с ума, если тебя каждый день накачивают такой гадостью? – думала я, болезненно морщась при виде каждого трупа и постоянно переключаясь с канала на канал.

Про мою вчерашнюю старушку не передавали ни слова. Подумаешь, убили бабушку в квартире – тоже невидаль в Москве…

Я продолжала листать каналы.

«…заявил, что кризиса банковской системы в ближайшем времени не предвидится», – бодро заверял с экрана молодой человек в костюме. По его счастливому выражению лица можно было заключить, что вообще-то кризис этот был очень вероятен, и то, что его все-таки не предвидится – потрясающе отличная новость. Я покачала головой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю