Текст книги "Пир Бабетты"

Автор книги: Карен Бликсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

6
Выигрыш Бабетты

Пятнадцатого декабря 1885 года пробсту должно было бы исполниться сто лет.

Дочери задолго до этого дня начали мысленно готовиться к нему, желая торжественно его отметить, как если бы их дорогой отец по-прежнему находился среди своей паствы. Вот почему их так удивляло и печалило, что как раз в этот юбилейный год среди отцовских прихожан усилились разногласия и распри. Все попытки сестер примирить враждующих были тщетны. Казалось, дух любви, исходивший от личности пробста, испарился из сердец его прихожан, как гофманские капли испаряются из пузырька, оставленного без пробки. Смерть учителя приоткрыла двери тому, о чем сестры, которые были намного моложе отцовских учеников, до сих пор не ведали. Из прошлого полувековой давности, когда овцы, еще не обретшие пастыря, вслепую блуждали в горах, явились незваные гости, проникавшие в желтый домик следом за верующими, и под его крышей, казалось, становилось темно и холодно. Кое-кто из старших Братьев и Сестер как зубной болью терзался запоздалым раскаянием в своих грехах, другие, прегрешившие против ближних, мучились обидами на обиженных, отравлявшими их собственную кровь.

Были, например, среди последователей пробста две старые женщины, до своего обращения распространявшие друг о друге злобные сплетни, которые расстроили брак одной из них, а другую лишили наследства. Дожив до глубокой старости, женщины уже не помнили, что случилось накануне или неделю тому назад, но взаимных счетов сорокапятилетней давности не забывали, неустанно перебирая их в памяти. Одному из старших Братьев припомнилось вдруг, как другой прихожанин когда-то обманул его в торговой сделке. Он и рад был бы выкинуть эту мысль из головы, но не мог: обида засела в нем глубокой занозой. Были тут честный седой шкипер и благочестивая вдова вся в морщинах: в молодости, хоть она и была замужем за другим, они состояли в любовной связи. Теперь, на старости лет, они начали сожалеть о прошлом и винили друг друга в содеянном, со страхом думая о каре, которая ждет их в вечной жизни и которую на них навлек другой своей якобы любовью. Встречаясь в желтом домике, они старались не смотреть друг на друга.

По мере того как приближался торжественный день, Мартина и Филиппа все сильнее ощущали бремя своей ответственности. Что, если их неколебимый в вере отец кинет взгляд на свой дом и, окликнув дочерей по имени, назовет их дурными хозяйками? Сестры часто толковали об этом, утешая друг друга словами отца о том, что пути Господни пролегают через моря и заснеженные вершины, где человек не может различить стези.

Однажды летом почтальон принес письмо из Франции, адресованное мадам Бабетте Эрсан. Происшествие само по себе удивительное, потому что за четырнадцать лет, что Бабетта прожила в Берлевоге, она ни разу не получала писем.

«Что может быть в этом письме?»-думали сестры.

Они принесли конверт в кухню, чтобы увидеть, как Бабетта откроет его и прочтет письмо. Бабетта вскрыла конверт, прочла письмо – потом подняла взгляд на своих хозяек и сообщила им, что на ее билет во французской лотерее наконец выпал выигрыш. Она выиграла десять тысяч франков.

Новость произвела такое впечатление на сестер, что вначале они даже не нашлись, что сказать. Сами они привыкли получать свое скромное наследство маленькими долями, такую огромную сумму они не могли даже вообразить. Потом они пожали руку Бабетты – при этом их пальцы слегка дрожали: им еще ни разу в жизни не приходилось пожимать руку человека, который минуту назад стал обладателем десяти тысяч франков.

Но мало-помалу сестры поняли, что происшедшее касается их в той же мере, что и Бабетты. Они почувствовали, что Франция, чужеземная страна Франция, которая до сих пор была для них просто смутным, расплывчатым понятием, обретает плоть и медленно встает над горизонтом их служанки, а их собственное существование соответственно уходит за горизонт. Десять тысяч франков, обогатившие Бабетту, как обездолили они дом, в котором та служила! Одна за другой давние, забытые трудности и заботы стали выглядывать из всех кухонных углов и уставились на сестер. Поздравления замерли на губах двух благочестивых женщин, которые устыдились своей немоты. На другой день они с улыбкой сообщали новость своим друзьям, но им было приятно видеть, как темнеют при этом известии лица отцовских учеников. Упрекнуть Бабетту по справедливости было не в чем, все прихожане понимали: птица возвращается в родное гнездо, а человек в страну, где он родился. Но разве не сознает эта добрая и верная служанка, что после ее отъезда из Берлевога многим неимущим старикам вновь, как прежде, придется бедствовать? Их дорогие маленькие Сестрицы уже не смогут уделять столько времени больным и страждущим. Нет, что правда, то правда!

Лотерея-орудие дьявола.

А тем временем через разные конторы в Христиании и Берлевоге деньги дошли до места назначения. Хозяйки помогли Бабетте их пересчитать и дали ей красивую старинную шкатулку, где она могла бы их хранить. Сестрам впервые довелось подержать в руках эти роковые купюры и узнать, как они выглядят.

Мартина и Филиппа не решались спросить Бабетту, какого числа она уедет. Может, все-таки есть надежда, что она останется у них до пятнадцатого декабря?

Сестры никогда не могли взять в толк, насколько внимательно вслушивается служанка в их разговоры и понимает ли, о чем они говорят между собой. Поэтому они очень удивились, когда однажды сентябрьским вечером Бабетта вошла в гостиную с таким смиренным видом, какого они за ней прежде не замечали, и попросила их оказать ей услугу. Она просит, сказала Бабетта, чтобы ей разрешили приготовить праздничный обед ко дню рождения пробста.

Сестры не собирались устраивать обед: скромный ужин да чашечка кофе – вот самое роскошное угощение, какое они когда-либо предлагали гостям. Но в темных глазах Бабетты была такая страстная, почти собачья мольба, что сестры быстро уступили ее желанию. Лицо Бабетты просветлело.

Но она еще не высказала всего, что было у нее на сердце. Она хотела бы, сказала она, один-единственный раз приготовить французский обед, настоящий французский обед. Мартина и Филиппа переглянулись. Им не очень понравилась эта мысль, они не знали, к чему это может привести. Но сама необычность просьбы обезоружила их. У них не нашлось доводов, чтобы отвергнуть предложение служанки приготовить настоящий французский обед.

Бабетта испустила долгий счастливый вздох, но все еще не уходила. У нее есть еще одна просьба, сказала она. Она просит своих хозяек позволить ей самой оплатить этот французский обед.

– Нет, Бабетта! – воскликнули обе сестры. Как ей могла прийти в голову такая мысль? Неужели она могла подумать, что они позволят истратить ее драгоценные деньги на еду и питье и вообще на их нужды? – Нет, Бабетта, ни в коем случае!

Бабетта сделала шаг вперед. Было в этом движении что-то грозное, словно вздыбилась вдруг морская волна. Уж не так ли когда-то в далеком 1871 году вышла она вперед, чтобы водрузить на баррикаду красный флаг? А теперь она заговорила на своем диковинном норвежском языке, но с истинно французским красноречием, и слова ее зазвучали как песня:

– Сударыни! Разве за все эти четырнадцать лет я хоть раз обратилась к вам с какой-нибудь просьбой? Нет! А почему? Сударыни! Вы каждый день читаете свои молитвы, но можете ли вы вообразить, каково человеческому сердцу, если ему не о чем молить? Ведь о чем могла бы молить Бабетта? Ни о чем! Но сегодня вечером у нее появилась такая мольба, мольба из глубины сердца. Неужто вы не чувствуете нынче вечером, сударыни, что вам надлежит исполнить эту мольбу с той же радостью, с какой все эти четырнадцать лет исполнял ваши мольбы Господь Бог?

Мартина и Филиппа некоторое время сидели молча. Бабетта была права – в самом деле, за все четырнадцать лет это ее первая просьба и, судя по всему, она окажется также последней. Сестры еще немного подумали, а потом сказали себе, что теперь их служанка в общем-то куда богаче их и простой обед не такой уж большой расход для человека, у которого есть десять тысяч франков.

Когда наконец они дали свое согласие, Бабетта словно преобразилась. Сестры поняли вдруг, что в молодости она была, наверно, очень хороша собой. И еще они подумали, что, быть может, впервые в ее глазах они и впрямь оказались теми «добрыми людьми», какими их называл в своем письме Ашиль Папен.

7
Черепаха

В ноябре Бабетта предприняла небольшое путешествие. Ей необходимо две недели, чтобы все подготовить, объяснила она своим хозяйкам. Бабетте стало известно, что племянник, когда-то доставивший ее в Христианию, все еще ходит прежним маршрутом, и ей надо встретиться с ним и поговорить. Бабетта плохо переносила морскую качку – о своем единственном морском плавании из Франции она вспоминала как о самом страшном испытании, какое выпало ей на долю. Но на сей раз она проявила удивительную решимость. Сестры чувствовали – сердцем она уже во Франции.

Через две недели, за время которых Мартина и Филиппа смогли отчасти представить себе, как сложится их повседневная жизнь после отъезда служанки, Бабетта вернулась в Берлевог.

Сестры спросили, все ли ей удалось устроить так, как она хотела. Да, подтвердила Бабетта, она встретилась с племянником и дала ему список товаров, какие он должен доставить из Франции.

Для Мартины и Филиппы речи эти звучали загадочно, но так как им не хотелось говорить о предстоящем отъезде Бабетты, они не стали задавать ей лишних вопросов.

В последующие недели Бабетту, казалось, что-то беспокоило. Но однажды декабрьским днем она торжественно объявила своим хозяйкам, что товары благополучно прибыли в Христианию, там их погрузили на другое судно и завтра доставят в Берлевог. Она наняла, добавила Бабетта, старика, у которого есть тачка, и он привезет все необходимое из порта в дом.

– Но что это за товары, Бабетта? – спросили сестры.

– Как – что за товары, сударыни? – удивилась Бабетта. – Конечно, продукты к праздничному столу. Слава Богу, они прибыли из Парижа в целости и сохранности!

В эту пору Бабетта, словно сказочный дух, выпущенный из бутылки, казалось, выросла до таких размеров, что ее хозяйки ощущали себя рядом с ней карлицами.

Французский обед-затея, характер и последствия которой невозможно было предугадать, – неотвратимо и грозно приближался. Но сестры ни разу в жизни не нарушили данного слова и потому предались в руки своей служанки.

И все же Мартина помертвела, когда в кухню въехала тачка, заставленная бутылками. Она потрогала бутылки и вынула из тачки одну.

– Что в этой бутылке, Бабетта? – слабым голосом спросила она. – Надеюсь, не вино?

– Вино, мадам? – воскликнула Бабетта. – Нет, мадам! Это Clos Vougeot 1846 года![9]9
  «Кло Вужо» – знаменитое бургундское вино. Виноградные плантации, где культивировалось «Кло Вужо», были в 1841 г. проданы ученику Фурье, который сделал попытку основать здесь фаланстер, но разорился в 1846 г. Поэтому вина в этот год про извели очень мало, и оно было редкостью.


[Закрыть] – И мгновение спустя добавила. – От «Филиппа» с улицы Монторгей.[10]10
  Улица Монторгей в XIX веке была меккой гурманов – здесь находился знаменитый ресторан «Филипп».


[Закрыть]

Мартина в жизни не слышала, что у вин бывают имена, и не нашлась что сказать.

Поздно вечером в дверь позвонили снова, и когда Мартина открыла на звонок, перед ней снова оказалась тачка, но на сей раз ее толкал рыжеволосый матрос – видно, старик уже выбился из сил. Парень ухмыльнулся и извлек из тачки громадный, загадочного вида предмет. При свете лампы предмет напоминал какой-то темно-зеленый камень, но когда его положили на пол, из него вдруг высунулась змеевидная головка и стала посматривать во все стороны. Мартина видела картинки с изображением черепах, в детстве у нее самой была даже любимая черепашка, но на это гигантское чудовище страшно было глядеть. Мартина молча попятилась из кухни.

Она не решилась рассказать сестре о том, что она видела. Но ночью Мартина почти не сомкнула глаз, она думала об отце и чувствовала, что они с сестрой готовятся в день его столетия устроить в отцовском доме настоящий шабаш. Когда наконец Мартина уснула, ей приснился страшный сон, будто Бабетта подносит отраву престарелым Братьям и Сестрам, Филиппе и ей самой.

Ранним утром Мартина встала, накинула свое серое пальто и пустилась в путь по темным улицам. Она шла из дома в дом, открывая сердце Братьям и Сестрам и каясь в своей вине. Они с Филиппой и в мыслях не держали ничего дурного, говорила она, они лишь выполнили просьбу своей служанки и не имели представления, к чему это может привести. А теперь они сами не знают, какую еду и какое питье предложат гостям в день рождения их отца. Мартина напрямик не назвала черепаху, но та, можно сказать, присутствовала в ее голосе и выражении лица.

Как уже было сказано, старики прихожане знали Мартину и Филиппу еще детьми, им случалось видеть, как девочки горько плачут над сломанной куклой.

И теперь слезы Мартины вызвали слезы в их собственных глазах. Под вечер они собрались все вместе, чтобы обсудить положение.

И прежде чем разойтись, они дали друг другу слово, что ради их маленьких Сестричек в этот великий день они будут обходить молчанием все, что касается еды и питья. Что бы им ни подали на стол – пусть хоть лягушек и улиток, с их губ не сорвется ни слова.

– Язык, – сказал седобородый Брат, – орган небольшой, но хвастливый. В нем таится смертельный яд, и человеку не под силу усмирить источаемое им зло. Но в день рождения нашего учителя мы употребим наши языки только для молитвы и благодарности. И какая бы пища ни попала к нам в рот, ничто не отвлечет нас от возвышенного и духовного, словно бы нашим языкам никогда не дано было познать, что такое вкус.

В мирном существовании берлевогских прихожан случалось так мало событий, что теперь, охваченные волнением, они позабыли все распри, которые до сих пор их разделяли. Торжественное обещание объединило их, словно они дали его перед лицом своего старого учителя.

8
Псалмы

Утром во вторник пошел снег. Он валил густыми хлопьями, запорошив окна желтого домика.

Днем батрак из Фоссума принес сестрам письмо от старой фру Лёвенхъельм, которая все еще жила в своей усадьбе. Ей было уже девяносто лет, она была глуха как пень и не чувствовала больше ни вкуса, ни запахов. Но она была одной из первых приверженцев пробста, и ни немощи, ни утомительный путь в санях не могли помешать ей почтить его память.

А кстати, писала она, к ней неожиданно приехал племянник, генерал Лоренс Лёвенхъельм. Он с глубоким почтением говорил о пробсте, и она просит позволения привезти его с собой. Это, несомненно, поднимет настроение ее дорогого мальчика, который немного хандрит.

Мартина и Филиппа вспомнили молодого офицера, приезжавшего к ним когда-то, и, поговорив о добрых старых временах, отчасти отвлеклись от нынешней тревоги. Они написали в ответ, что всегда рады генералу Лёвенхъельму. После чего позвали Бабетту и сообщили ей, что гостей к обеду будет теперь двенадцать, добавив, что новый гость много лет жил в Париже. Известие это, казалось, обрадовало Бабетту, она стала расспрашивать о генерале, о его службе и пребывании в Париже и уверила хозяек, что еды хватит всем.

Обе хозяйки потихоньку готовили к празднику гостиную – в кухню и столовую они не смели и носа показать. Каким-то таинственным образом Бабетте удалось уговорить подручного кока с корабля, который стоял в порту (Мартина узнала парня-это он привез в их дом черепаху), помочь ей на кухне, и теперь рыжий парнишка и темноволосая женщина – истинная ведьма и ее прислужник – завладели большей частью дома. Сестры не осмеливались даже думать, что за огонь горит на кухне и какое варево кипит там в котлах с раннего утра еще до рассвета.

Мартина и Филиппа всеми силами старались украсить ту часть дома, которая была предоставлена им. Какие бы неприятные неожиданности ни ждали их гостей, уж мерзнуть они во всяком случае не будут. Весь день укладывали сестры в громадную старинную печь березовые поленья. Висевший на стене портрет отца они окаймили большим венком из можжевельника, а на маленький столик, за которым рукодельничала их мать и который стоял под отцовским портретом, поставили два серебряных под свечника. Несколько веток можжевельника они сожгли, чтобы в доме хорошо пахло. И все это время думали о том, можно ли в такую погоду добраться до них в санях из Фоссума. Когда все было готово, они надели свои черные нарядные платья и золотые конфирмационные крестики. А потом сели, сложив руки на коленях, и предались воле Божией.

Старики прихожане, Братья и Сестры, прибывали маленькими группками и медленно и торжественно входили в гостиную.

Эта гостиная с низким потолком, чисто выскобленным деревянным полом и скудной мебелью была дорога ученикам пробста. За ее окнами лежал большой мир. Зимой, когда ты смотрел на него из этой комнаты, большой мир был так красиво окаймлен розовыми, синими и красными гиацинтами на подоконнике. А летом, когда окна были распахнуты, большой мир был оправлен в мягкую колышущуюся рамку белых муслиновых занавесок. В этот вечер гостей еще с порога встретило уютное тепло, праздничное освещение и чудесный аромат, и они смотрели прямо в лицо своего любимого учителя в рамке вечнозеленого венка. Их сердца и окоченевшие пальцы оттаяли.

После минутного молчания один из самых старых Братьев дрожащим голосом затянул псалом, сочиненный самим учителем.

 
Иерусалим, счастливый кров, Ты дорог нам вовек…
 

Один за другим вступали другие голоса, хрупкие, дребезжащие женские и гулкие голоса мужчин, бывших моряков и рыбаков, и все их перекрывало сопрано Филиппы, с годами чуть потускневшее, но все равно божественное. Сами того не замечая, певцы взялись за руки. Они допели псалом до конца, но прервать пение были не в силах и затянули следующий:

 
– Не заботься, беспокойный, ты о хлебе и одежде…
 

Эти слова немного успокоили хозяек, а строки третьей строфы:

 
– Ни змеи, ни камня в руку хлеб просящего дитяти ты не вложишь…
 

проникли в самое сердце Мартины и заронили в него надежду.

В разгар пения послышался звон колокольчиков – это приехали гости из Фоссума.

Мартина и Филиппа вышли навстречу прибывшим, чтобы провести их в гостиную. Фру Лёвенхъельм с годами стала тихой маленькой старушкой, а кожа на ее лице – похожей на выцветший пергамент. Рядом с ней шествовал генерал Лёвенхъельм, рослый, широкоплечий и краснощекий, в роскошном мундире, увешанном орденами, горделивый и блестящий, словно какая-нибудь диковинная птица, вроде золотого фазана или павлина, затесавшаяся в степенное общество черных ворон и галок.

9
Генерал Лёвенхъельм

Генерал Лёвенхъельм ехал из Фоссума в Берлевог в странном расположении духа. Тридцать лет не бывал он в этих краях.

Теперь он приехал сюда, чтобы отдохнуть от суетной придворной жизни, но покоя не нашел. Старый дом в Фоссуме был, конечно, тихим и трогательно миниатюрным в сравнении с Тюильри и Зимним дворцом. Но в нем обитало одно беспокойное существо – по этим комнатам снова бродил молодой лейтенант Лёвенхъельм.

Генерал видел, как с ним рядом, почти касаясь его, ходит стройный молодой человек, мимолетно взглядывая на старшего и улыбаясь той дерзкой, снисходительной улыбкой, какой молодежь обычно одаривает стариков. Генерал мог бы улыбнуться в ответ дружески и немного грустно – так старость улыбается молодости, – будь он только в настроении улыбаться. Но, как написала в письме его тетка, он хандрил.

Генерал Лёвенхъельм достиг в жизни всего, к чему стремился, все восхищались им и ему завидовали.

И только ему одному было известно странное обстоятельство, так противоречившее его успешной жизни, – он был не вполне счастлив. Где-то в нем угнездился изъян, и он осторожно ощупывал свое духовное «я», как ощупывают пальцем кожу, чтобы обнаружить, где притаилась невидимая заноза.

Он пользовался милостью королевской семьи, он преуспел на своем поприще и был окружен друзьями. Нет, заноза сидела не здесь.

Его ослепительная красавица жена до сих пор была хороша собой. Может быть, она несколько пренебрегала домом ради светской жизни, каждые три месяца она меняла прислугу, и обед генералу иной раз подавали не вовремя. Генерал, который высоко ценил хорошую еду, в этом отношении затаил некоторую досаду против жены и втайне винил ее за плохое пищеварение, которым иногда страдал.

И все же мучившая его заноза сидела не здесь.

Нет, с генералом Лёвенхъельмом в последнее время стали происходить странные вещи – он вдруг с удивлением замечал, что тревожится о своей бессмертной душе.

Разве у него были для этого причины?

Он был человек нравственный, верный своему королю, своей супруге и друзьям, – образец для подражания. И все же случались минуты, когда ему казалось, что не в морали сокровенная суть мира. Он глядел на себя в зеркало, рассматривал ордена на своей груди и, вздыхая, думал: «Суета! Суета! Все это суета сует!»

Последняя странная встреча в Фоссуме заставила его подвести жизненные итоги.

Молодой Лоренс Лёвенхъельм притягивал к себе мечты и фантазии, как цветы влекут к себе пчел и летних пташек. Он старался освободиться от них, он бежал от них, но они следовали за ним. Он испугался феи из семейной легенды и не захотел последовать за ней в сердце горы, он решительно отверг дар ясновидения.

Пожилой Лоренс Лёвенхъельм стал желать, чтобы хотя бы самая скромная греза встала на его пути, чтобы хотя бы серенькая сумеречная моль посетила его прежде, чем настанет ночь. Он поймал себя на том, что жаждет дара ясновидения, как жаждет про зреть слепой.

Может ли череда побед во многих странах за много лет в итоге оказаться поражением? Генерал Лёвенхъельм исполнил все желания лейтенанта Лёвенхъельма, с лихвой удовлетворил его честолюбие – можно сказать, он покорил для него мир. А в результате величавый, умудренный житейским опытом пожилой человек теперь серьезно, и даже с горечью вопрошал наивного юнца: «Что я от этого выиграл?»

Где-то вышла какая-то осечка.

Когда тетка рассказала генералу о дне рождения пробста и предложила поехать с ней на празднество в Берлевог, он принял это приглашение совсем не так, как обычно принимал приглашения на обеды.

Он решил в этот вечер свести счеты с молодым Лоренсом Лёвенхъельмом, который чувствовал себя таким жалким и униженным в доме пробста и в конце концов отряхнул прах этого дома со своих офицерских сапог. Генерал хотел раз и навсегда доказать юнцу, что в свое время сделал правильный выбор. Низкие потолки, вяленая треска и стакан воды у его прибора – все это непреложно и убедительно докажет ему, что в таком окружении Лоренс Лёвенхъельм просто-напросто загубил бы свою жизнь.

Мысли генерала, проносившиеся через многие годы и страны, на мгновение остановились на одной из триумфальных минут его жизни. В Париже он однажды выиграл concours hippique[11]11
  Concours hippique (фр.) – конное состязание.


[Закрыть] и высокопоставленные кавалерийские офицеры, в том числе князья и герцоги, устроили в его честь обед. Обед был дан в одном из самых модных ресторанов города. За столом напротив победителя сидела дама, прославленная красавица, за которой он давно ухаживал. Она подняла над бокалом шампанского свой бархатный взгляд и без слов обещала осчастливить своего обожателя. Лёвенхъельм вспоминал теперь, что, отвечая на взгляд дамы, он на секунду увидел перед собой лицо Мартины – и отринул его.

Прислушиваясь к звону бубенцов, генерал вдруг улыбнулся при мысли о том, как вечером он будет направлять беседу за столом, за которым когда-то молча сидел молодой Лоренс.

Сыпал густой снег, под ним тотчас исчезал след санных полозьев. Генерал Лёвенхъельм неподвижно восседал в санях рядом со своей старой теткой, уткнув подбородок в меховой воротник.