Текст книги "Роман в социальных сетях"

Автор книги: Иван Зорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ТЕМНЫЕ АЛЛЕИ

Олег Держикрач был худым, высоким, и ходил, задрав голову, точно считал звезды. Уши у него оттопыривали, а апоплексический затылок, он прятал под длинным шарфом, так что создавалось впечатление, будто у него болит горло. Фигурой он походил на математический знак интеграла, а огромный нос, дремавший на лице, как извозчик на козлах, врожденная дальнозоркость и толстые очки в черепаховой оправе, которые, делали его глаза по-детски наивными, довершали портрет. Олег Держикрач считал себя непризнанным гением. «Всех оценивают задним числом, – чесал он затылок, вместивший столько фактов из чужих биографий, что в нем не хватило места на свою. – А прижизненную славу достигают через одно место». Снимая запотевшие очки, он протирал их двумя пальцами, и тогда, как у всех яйцеголовых, в его глазах отражалась мировая скорбь. Олег Держикрач был психиатром. «На земле можно родиться либо негодяем, либо страдальцем», – закрывшись в кабинете, вздыхал он тайком от пациентов. На своем веку он перевидал стольких, что мог составить энциклопедию душевных мук. Расхаживая по коридору, Олег Держикрач криво выбрасывал ступни, чинно раскланивался с медсестрами, как старым знакомым кивал проходившим повторный курс хроникам, от которых скрывал, что у психиатрических заболеваний есть начало, но нет конца, он приветливо улыбался «первичным», робко жавшимся к стене, и чувствовал себя богом. «Я брожу по темным аллеям их подсознания, – когда-то рассказывал он жене, крутя сигарету в желтых, суставчатых пальцах. – Я заглядываю в его неведомые уголки, чтобы открыть глаза на себя». Жена тогда была молода, слушала, затаив дыхание, а потом поняла, что муж видит насквозь всех, кроме себя. И с годами незаметно для него стала его домашним психоаналитиком.

«Все эти увядающие дамочки среднего возраста, – возвращался он с частного вызова. – Их мания чистоты, их змеиная улыбка: «Вот, пожалуйста, тапочки». И действительно, гости только грязи нанесут! – Пока жена вешала его пальто, он, согнувшись на табурете, расшнуровывал ботинки. – Их проблемы яйца выеденного не стоят, но у них в голове тревожный очажок, который требует постоянных страхов. Как огонь поленьев, как пустой желудок. Ах, сын женится, а она приезжая! Ах, муж задержался на работе, а у него молодая секретарша! Нет, не тот нынче пошел сумасшедший, стыдно даже деньги брать. – Он переводил дыхание. – Раньше от чего с ума сходили? Несчастная любовь, богоискательство, от того, что решить не могли: «Тварь я дрожащая или право имею?» А теперь? Невыплаченный кредит, диета, чтобы выглядеть как в телевизоре, все помешались на квартирном ремонте. Тьфу! Где благородство? Мещанство сверлит дыры даже в безумии! – Олег Держикрач распрямлялся с красным лицом. – Чертовы ботинки! Сними, пожалуйста. – Жена послушно наклонялась, зубами развязывая морские узлы. – А в отсутствие раздражителей, мозг их выдумывает. Конечно, это лучше, чем быть заживо съеденным экзистенциальной фрустрацией. Но этого же не скажешь, вот и советую, как отвадить невестку, секретаршу… Прямо деревенская ворожея!» Олег Держикрач раскатисто смеялся.

Психиатром он был потомственным.

«На свете все сумасшедшие, – часто повторял его отец, собираясь к себе в больницу. – Только одни знают об этом, а другие нет. – Он завязывал вокруг шеи шарф, такой же длинный, как носил теперь Олег Держикрач, и добавлял: – Я знаю». Больница, где отец был главврачом, утопала летом в цветах, за которыми ухаживало женское отделение, целыми днями возившееся на клумбах, пока мужское за дощатым столом стучало слепыми костяшками домино. «Трудотерапия», – показывал на пациенток отец, и с тех пор Олег Держикрач каждый раз смеялся, вспоминая это, когда глядел на пчел. Он видел все сквозь призму своей профессии, ему казалось, что все, даже насекомые, занимаются чем-то, чтобы решить свои психологические проблемы, что их поведение также продиктовано внутренним конфликтом, и что сама жизнь вертится вокруг патологии, поразившей мировой разум. При этом в медицине Олег Держикрач давно разочаровался, считая, что норма – это холодный, равнодушный космос, а жизнь сама по себе безумие, излечить от которого невозможно, не убив ее носителя. Мать у Олега Держикрач работала у отца ассистенткой, так что при поступлении в университет у него не было выбора. Учился он блестяще, после окончания был оставлен на кафедре, где быстро защитил диссертацию. «Пишите докторскую, – поздравил его научный руководитель, старик с ясными глазами и ямочкой на подбородке. – Скоро вы нас всех за пояс заткнете». Но к чистой науке у Олега Держикрача не лежала душа.

– Не мое это, – советовался он с отцом. – Цифры, теории, а жизни нет.

– Без практики нет психиатра, – соглашался тот. – Все методы не стоят опыта, все диссертации – одного больного, которому облегчил жизнь.

Они сидели в больничном саду, за струганным столом, где поколения больных стучали домино – и обоим казалось, что знают жизнь. Это был последний год отца, который не успел выйти на пенсию, и опять у Олега Держикрача при устройстве на работу не было выбора. Он пошел в ту же больницу, где бывал с детства, и где еще работала его мать. Корпуса в больнице были двухэтажные, по крышам скребли яблоневые ветки, а осенью ветер заносил в палаты с распахнутыми окнами сухую листву и яблоки, которые закатывались под кровати. Пол в коридорах был сколочен из досок разного дерева, и каждая половица скрипела по-своему, точно привносила в историю корпуса что-то свое, пытаясь рассказать ее на свой лад. С тех пор прошло тридцать лет. Олег Держикрач выучил все скрипы сухих половиц, привык к тому, что вечерами, когда он оставался дежурным по больнице, на чердаке скреблось какое-то странное существо, подвывавшее, когда дул ветер, точно проглотило дудку, он измерял эти годы выписанными больными, отмечал их продвижением от младшего ординатора до заведующего отделением, и никогда не задумывался, как бы сложилась жизнь, не приди он тогда к отцу. «А как иначе? – был убежден он. – Все проводят жизнь в своих четырех стенах». Где-то посредине этого срока, Олег Держикрач похоронил мать, а ближе к концу женился на своей аспирантке. Она влюбилась в него без памяти, хотя он был уже тогда похож на значок интеграла, и очки постоянно сползали у него на нос. Разница в возрасте была огромна, она смутила всех их знакомых, но супруги были счастливы. Олег Держикрач доверял жене служебные секреты, о которых лишний раз не рассказывал даже себе. Возвращаясь из больницы с высокими, узкими окнами, которые залезали с первого этажа на второй, он подробно рассказывал, как прошел день, слыша в ответ:

– Ах, ты старый, верный служака.

– Надоело, признаться, все одно и то же. Уехать бы куда?

– И куда собрался, мой стойкий оловянный солдатик? Везде будет хуже…

Олег Держикрач вздыхал и, поцеловав жену, садился ужинать.

У супругов царило абсолютное доверие, но одну тайну Олег Держикрач все же держал при себе. Он был администратором интернетовской группы, которую создал, как площадку, где говорят правду. «С психотерапевтической целью», – убеждал он себя. Но психотерапия здесь была не причем, вернее, была направлена на него самого. Здесь он мог высказываться, не боясь потерять гонорар, испортить отношения, здесь его не вынуждал лгать белый халат, и он мог давать советы, которые вынес не из учебников по психиатрии, а из личного опыта. И здесь у него появлялся повод проверить себя. Когда Модест Одинаров признался, что давно стал лишним в счастливом прекрасном мире, от которого отгорожен стенами изолятора, он поделился с ним, что и его посещает сходное ощущение. Он сделал это отчасти, чтобы поддержать Одинарова, а отчасти, чтобы облегчить себя.

«А может, всему виной возраст? – предположила «Дама с @. – Я наблюдала подобное у стариков».

Весь день Олег Держикрач был угрюм и сосредоточен, зло отдавая распоряжение медсестрам, отменив свой обычный обход, а после работы отправился в дорогой ресторан. Наклонившись, чтобы не задеть дверную перекладину, он быстро окинул взглядом заполненный зал.

– Добрый вечер, – подскочил лысоватый метр.

– Подальше от музыки, – властным голосом распорядился Олег Держикрач, будто у себя в отделении.

Она сидела в одиночестве перед бутылкой красного вина, и было не похоже, что кого-то ждала. Яркая, вызывающе крашеная блондинка, она с привычным равнодушием отворачивалась, ловя мужские взгляды. Она не производила впечатление скучающей дамы, пришедшей в поисках приключений, она знала себе цену, точно на ней висело объявление: «Дорого. Прежде чем глазеть, оцени карман». Вечер был в уже разгаре, у оркестра медленно топтались пары. Дождавшись, пока она откажет третьему кавалеру, отходившему со смущенной улыбкой, Олег Держикрач поднялся из-за стола.

– Вы преступно красивы, – проговорил он с высоты своего роста.

Она подняла глаза, будто возвела к небу.

– И вы пришли меня арестовать?

– Только на один танец.

Она улыбнулась.

– У меня ощущение, что я лезу на колокольню, – положила она ему руки на плечи, когда они вышли к эстраде.

– Звонарь будет вам рад, – закружил он ее.

Олег Держикрач был прекрасным танцором, и хотя давно не практиковался, сразу дал почувствовать, что партнерша в опытных руках. Когда они вернулись к ее столику, Олег Держикрач без приглашения сел, и, щелкнув пальцами, заказал шампанское. Он был любезен, мил и, угадывая желания, превзошел себя, как в свои лучшие годы, когда читал настроение, как открытую книгу, расхаживая с фонарем по темным аллеям чужого подсознания. Они ушли за четверть часа до закрытия, оставив лысоватому метру щедрые чаевые, а в такси молчали так громко, что водитель то и дело оборачивался.

– Прекрасный вечер, – проворковала она у подъезда. – Не хочется его заканчивать. Поднимемся ко мне?

Ее глаза засмеялись, и Олег Держикрач прочитал в них то, что было понятно и без слов.

– На чашку кофе? Как-нибудь в другой раз. Прощайте.

И повернувшись, зашагал в темноту.

Олег Держикрач любил жену и никогда ей не изменял.

Когда он вернулся, жена уже спала, а на плите его ждал холодный ужин. Олег Держикрач быстро разделся, но прежде, чем лечь в постель, зашел в интернетовскую группу.

«Я не старик», – ответил он «Даме с @».

«Диагнозы раздавать полдела, – говорил ему отец. – Например, жалуется больной, что жизнь наблюдает будто со стороны, что все происходит будто не с ним. Деперсонализация? А вдруг у него философский склад ума? Вдруг он рефлектирует? Или жалуется, что живет будто во сне. Дереализация? А может, в нем пробуждается буддист? Между религией и психиатрией грань тонкая. Мы же как судим – жалуется, значит наш профиль. А способны мы в чужую шкуру залезть? Способны вчувствоваться? В юности напротив моего дома, окно в окно, была больница с длинным коридором, по которому вечно бродили серые халаты. И каждый вечер кто-нибудь из больных, встав к решетчатому окну, тоскливо смотрел на меня, на мою насквозь просвечивающую комнату, так мне что приходилось задергивать штору. Шли годы, больные менялись, но, передавая вахту у окна, глядели все с той же неизбывной печалью, став для меня причиной раздражения. Я никак не мог свыкнуться с этим постоянным напоминанием о страданиях, и подумывал даже переехать. Пока однажды не отравился какой-то дрянью, и по «Скорой» не загремел в ближайшую больницу, где, подойдя вечером к решетчатому окну, смотрел на свою комнату, в которой горел впопыхах оставленный свет. Выписавшись из больницы, я смотрел теперь на больничное окно другими глазами и больше не задергивал штор».

Вспоминая отца, Олег Держикрач нервно крутил сигарету и думал, что тот был прав только наполовину – есть схемы, методики, которые разрабатывают теоретики, чтобы практикующий врач мог их применять. К тому же невозможно понять другого, как себя, невозможно примериться к каждому, когда в отделении лежит несколько десятков, сменяя друг друга, так что на всех никого не хватит. Однако Олег Держикрач считал своим долгом по мере сил следовать завету отца, принимая в своем кабинете, старался проникнуть в чужую душу, ощупывая в потемках каждый ее уголок, примеряя на себя ее страхи, устремления, надежды, как актер, который вживается в образ. «Чтобы вытащить из горящего дома, – говорил отец, – надо самому туда зайти. И надо выработать защиту от огня, иначе и человека не спасешь, и сам пропадешь». И Олег Держикрач терпеливо нес крест, делая все возможное для человека, в остальном уповая на Бога.

– Мы же как проститутки, – жаловался он жене. – Знаешь, сколько приходится через себя пропустить.

– Бедненький, тебе сложнее, нельзя расслабиться и получить удовольствие.

Ему часто приходилось изображать сочувствие, соблюдая внутри дистанцию, давать советы, которым бы он сам не следовал, но он ясно видел – так будет легче перенести страдания, а разве не в этом была его цель, как врача? «Все терпят, все приспосабливаются, – часто убеждал он, играя в искренность. – Думаете, мне не приходится? Это же закон жизни, эволюции. А разве церковь не призывает к смирению?» Однако в интернетовской группе, не скованный врачебной этикой, он хотел донести иную истину, в которую слепо верил:

«Не слушайте тех, кто говорит: «Все же делают то-то и то-то, значит, и вы должны». Вы не все! И чем раньше вы осознаете себя личностью, тем быстрее начнете собственную жизнь».

«А работать кто будет? – съязвил «Иннокентий Скородум». – Только личностью себя осознают, а тут сортиры чистить!»

«Связывать род занятий с личностной самооценкой – распространенное заблуждение. Если вы внутренне свободны и уверены в себе, то почему бы и не чистить?»

«А вы пробовали? – вмешался «Раскольников». – Гальюн на три очка, куда вся рота справляет нужду? Это даже не свинарник, наше дерьмо злее, самую душу пробирает. А сапогом по лицу получали?»

Прочитав это, Олег Держикрач смутился.

«Жизнь всех ломает, шьет под себя, а выкройки у нее – ого-го какие! – добивал его «Иннокентий Скородум». – Бывает, попадается бракованный материал, но обыкновенно сошьют какой-нибудь дурацкий колпак, и называют его цивилизованным платьем».

Олег Держикрач окончательно растерялся. Здесь ему не помогал профессиональный опыт, в группе он был равный среди равных, как ребенок, принимая близко и обиды, и похвалы.

«Конечно, мир уродлив, но цивилизация еще пребывает в младенчестве, – начал оправдываться он, будто был виноват в ее возрасте. – Однако при всех обстоятельствах мы должны оставаться людьми, должны стремиться быть лучше, самосовершенствоваться. И тогда мы увидим небо в алмазах».

«Этим словам сто лет, – встряла «Зинаида Пчель». – И что мы увидели? Две Мировые войны, миллионы убитых… А ядерный гриб? Это и есть небо в алмазах?»

Это понравилось «Иннокентию Скородуму» и «Зинаиде Пчель».

«Прогресс? – приписала последняя. – Вместо конюшен стоянки, вместо лошадей машины, вместо писем мобильные, а хвалятся все также рысаками, встречают по одежке и сравнивают банковские счета. Как было нутро гнилое, так и осталось».

Это понравилось «Иннокентию Скородуму» и «Раскольникову».

– Как они не понимают, – жаловался Олег Держикрач жене. – Они говорят о том, как есть, а я о том, как должно быть.

– Кто «они»? – недоумевала жена.

– Да все…

Несмотря на профессию, Олег Держикрач так и не научился врать. Ему стало неловко.

– Ты же понимаешь, все меняется, а люди в большинстве своем этого не замечают и живут привычками, – перевел он разговор. – Была у меня пациентка, ненавидела велосипедистов: «В парке с ребенком погулять не дают, на дороге под колеса бросаются!» Знаешь, что я рекомендовал? Пересесть на велосипед! Через неделю от ее фобии не осталось и следа. Кстати, у нас новенький появился, забавный экземпляр.

– Тебя еще можно удивить?

– А вот представь себе!

ПАЛАТА № 6

Никита Мозырь, и правда, выделялся среди больных в серых замызганных халатах.

– Переведите меня, профессор, – попросил он на другой день после поступления. – Мне здесь невыразимо скучно.

– А в чем дело, голубчик? – улыбнулся Олег Держикрач.

– Эти «овощи» целыми днями разгадывают кроссворды и смотрят телевизор. От их разговоров уши вянут.

– Боюсь, в других палатах то же самое. Потерпите, вас скоро выпишем.

– Э, нет! На воле еще скучнее.

Олег Держикрач пожал плечами.

– Значит, вас не смущает то, где находитесь?

– Нисколько. С возрастом все задвигаются, каждый – в свою сторону.

– Это только кажется. Рецептов «задвинуться», как вы выразились, не так уж и много.

– Значит, и здесь выбор не велик…

Никита Мозырь сидел на кровати, вытянув скрещенные ноги, и опирался спиной о стену, к которой подложил подушку.

– Радикулит, – перехватил он взгляд Олега Держикрач. – Не страдаете?

Олег Держикрач промолчал, вопросы здесь задавал он.

– Я посмотрел вашу историю, голубчик. Жалуетесь, что жизнь проходит мимо?

Никита Мозырь вздохнул.

– Это не ответ.

Вторым правилом было то, что вопросы не должны повисать в воздухе.

– Как вам сказать… В жизни можно быть актером, а можно зрителем. Я выбрал второе. А теперь мучаюсь, вдруг ошибся?

«Поздновато», – чуть не ляпнул Олег Держикрач.

– Оно, конечно, жизнь уже позади, – прочитал его мысли Никита Мозырь. – Но умереть-то никогда не поздно.

Он поправил подушку, оглядевшись по сторонам бегающими глазами. «Мания преследования», – вспомнил Олег Держикрач.

– Ерунда! – опять угадал Никита Мозырь. – Я сказал доктору в приемном отделении: «Если вы что-то слышите, значит, это кому-то нужно». И это мания преследования? За мной следят? А за вами? Наивный вы мой! Каждый ваш шаг вычислен, мы все под колпаком.

– Ну, я бы не обобщал.

Никита Мозырь посмотрел испытующе, глаза в глаза, будто в голову ему ударила странная мысль, потом вытер взмокший лоб:

– И то верно, чего за вами следить? Утром дома, днем здесь, а вечером по частным вызовам. Всегда под рукой.

Олегу Держикрач стало неприятно, и он взял тот снисходительный тон, которым защищаются психиатры:

– Вам, конечно. виднее.

– А то! У вас же все на лбу написано. Да вы только не обижайтесь, программа у вас такая.

– Какая?

– Та, что выживать заставляет, и раз вы так приспособились, значит вам так легче.

Олег Держикрач вспомнил «Раскольникова» с его кораблем-призраком, летучим голландцем, на котором каждый выживает, как может.

– Занятно, – протянул он. – Ну, мы еще с вами побеседуем.

Никита Мозырь был раньше программистом.

– Тело – «железо», психика – софт, программное обеспечение, – говорил он соседям по палате, когда ушел Олег Держикрач. – Соответствуешь своим программам – счастлив, нет – страдаешь. – Слева от него лежал Санджар Быхеев, набожный казах, косившийся на тумбочку, где к стакану был приставлен маленький образок. – Веришь в Бога? – обратился к нему Никита Мозырь. – Значит, в тебе такая программа. А не веришь, значит, другая. А есть ли Бог на самом деле, не важно.

Санджар Быхеев накрылся одеялом.

– А в церковь зачем тогда ходят? – глухо донеслось оттуда. – Если Бога нет. По твоему, все дураки?

Никита Мозырь всплеснул руками.

– Как зачем ходят? Земля-то – госпиталь для неизлечимых, тут к любой знахарке побежишь. – Он ждал возражений, но его встретило уничижающее молчание. – А как можно, изо дня в день наблюдая бессмыслицу, верить в божественный смысл?

– Так именно поэтому! – не выдержал Санджар Быхеев. – Смысл все обретают там.

– Так нет никакого «там». Есть только хреновое «здесь». И река течет, не зная зачем. И машина работает, пока из штепселя шнур не выдернут.

Одеяло зашевелилось.

– Тебе у нашего батюшки исповедаться надо, он тебе быстро мозги вправит.

Никита Мозырь рассмеялся:

– А почему этот человек в чудаковатой одежде должен знать больше меня? Я же не ребенок.

– Я тоже!

– Ну, на этот счет у меня сильные сомнения. Ребенок убежден в жизни вечной, а ты на воскресение надеешься – то же бессмертие, только с отсрочкой. Ребенок ты и есть.

В повисшей тишине стало слышно, как в коридоре пробили настенные часы.

– Нет, мы не машины, – усмехнулся альбинос с ясными васильковыми глазами. – Разве машины себя осознают?

Ощутив поддержку, Санджар Быхеев вылез из-под одеяла и смотрел на всех сощуренными глазами. Никита Мозырь вытянул перед собой пальцы с длинными, как у хищной птицы, ногтями:

– Могут и осознавать, если они с обратной связью, с критикой. – Он согнул пальцы, так что ногти впились в ладонь. – А что вы осознаете? Что сумасшедший?

Сосед промолчал.

– И вообще, что мы знаем из того, что мы знаем? А что нам только кажется? Вот, Санджар, в Бога верит, а в какого? В того, который бомжам мыл ноги? А может, в Деда Мороза, который положил под елку бессмертие? Он и сам не знает. – Никита Мозырь глубоко вздохнул. – А вы, собственно, чем занимаетесь?

Сосед скривился:

– Лежу в сумасшедшем доме.

– А до этого?

– До этого? – Он на мгновенье смолк, точно решая, было ли «до этого». – До этого преподавал философию.

– Ну, надо же! Дофилософствовались, значит. Кант сказал, Гегель заметил. А сами-то что?

– Вы о чем?

– Сами-то что обо всем думаете?

Сосед уставился в стену.

– А что думать? Этим летом у нас в доме завелись мыши, обычные серые полевки. Скребутся ночами, шуршат. Мы вечером стали газеты клеем намазывать и везде по полу раскладывать. Утром несколько попадались. Проснувшись, я первым делом их, уже мертвых, со слипшейся шкуркой, заворачивал в ту же газету и выносил на свалку. А раз выхожу – одна живая, дергается, лапки пытается освободить. До обеда подождал, а она все не умирает. И к вечеру все также боролась за жизнь. Жаль мне ее стало. Хотел даже отпустить, да возиться поленился. Так живую на помойку и выбросил. Дождь накрапывал, а я все стоял, глядя, как она намокшую газету грызла.

– Вы что – садист?

Никита Мозырь раздвинул губы в немом оскале.

Сосед пропустил мимо.

– А стоило ли ей так мучиться? Может, лучше было сразу как все?

Никита Мозырь застучал ногтями по обнаженным деснам.

– Мрачнуха, однако. По-вашему мы тоже кому-то мешаем, и на нас также смотрят?

Сосед пожал плечами.

– Да уж, философ, и как вы с такими мыслями только живете?

– Так меня и не спрашивают. – Он задрал палец в потолок. – Может, тамнас всех спросят, только вы в высший суд не верите.

– А я верю! – подал голос Санджар Быхеев. – Всех, всех вас осудят, как в Писании сказано!

– И отчего православные такие добрые? – зевнул Никита Мозырь. Положив подушку к изголовью, он спрятал под нее свои длинные ногти. – Ладно, выключайте свет, спать пора.

Солнце било в распахнутое окно, свернувшись под одеялом, Никита Мозырь тут же захрапел.

Кровати в палате были привинчены к полу. Раз и навсегда. А распорядок намертво прибит ко дню. Утром очередь в уборную сменялась очередью в столовую, а та – в процедурную. Сестры делали уколы, раздавали таблетки. А потом все ждали обхода врачей. Олег Держикрач по-прежнему расхаживал по больничному коридору своей властной походкой, отдавая распоряжения заведующим отделениями. Раньше он не держал в памяти пациентов, считая это вредным, отдавая работе лишь служебное время, но Никита Мозырь не шел у него из головы, и неожиданно для себя он зачастил в шестую палату.

– Ну, Никита, что сегодня мешает жить? – говорил он с молодцеватой подтянутостью, отчего казался еще выше.

Мозырь сидел в своей обычной позе у стены с подушкой, уйдя в свои мысли глубоко-глубоко, так что без движения его ноги стали затекать.

– Как и всегда, – оскалился он в ответ, подняв голову и зажмурившись, точно вернулся с того света. – То же, что заставляет выживать.

– Программы?

– Они самые. Но сегодня больше не внутренние беспокоят, а внешние. Зачем нам мозги пудрят? «Будь таким, будь сяким!» А в подоплеке: «Будь как я!» Им от этого лучше?

– Да кому им? Тем, которые следят?

– А весь секрет в том, – пропустил Никита Мозырь, – чтобы вести жизнь, свойственную свои программам. И наплевать на всех.

– А если всем будет плевать?

– Страшно подумать! Сейчас-то всем на всех только чихать.

Олег Держикрач усмехнулся. Он вспомнил свои сообщения в группе, но в чужих устах его мысли выглядели глупо. А Никита Мозырь гнул свое:

– Каждый выгоды ищет, я тех, кто мозги пудрит, понимаю. Но зачем их слушают?

У Олега Держикрача всплыл вдруг Сидор Куляш, превозносимое им медийное пространство, где после своей гибели поселились боги.

– Значит, и у них своя программа, – произнес он, чтобы не молчать.

Никита Мозырь выдернул перо, торчавшее из подушки, и, сдунув с ладони, сосредоточенно наблюдал, как оно, кружась, точно затягиваемое воронкой, опускалось на пол.

– А если в программе сбой? Это и есть ненормальность? В разные века с ума сходят по-разному. Разве не безумцы изгоняли бесов? Разве не сумасшедшие призывали к бедности? А представьте инопланетянина, который изучает нашу жизнь. Ему говорят: цивилизация, закон… Уверяют, жизнь бесценна, за убийство из-за решетки не выйдешь. А потом сбрасывают бомбу, и миллионов нет. Война, объясняют. Боже, закричит инопланетянин, да они все ненормальные!

– Да, все зависит от точки зрения, – промямлил Олег Держикрач, вспомнив пациентку, которой посоветовал пересесть на велосипед. Однако такой радикальный взгляд на вещи пригвоздил его к стене. «Еще один «Раскольников»», – подумал он. – Зачем ему я? Пора выписывать».

– У каждого своя правда, – повернулся он к альбиносу с голубыми глазами.

– И своя выгода, – выстрелил ему в спину Никита Мозырь.

Преподаватель философии лежал с суицидом. «Холост, детей нет, – сообщала его истории болезни. – Жалобы на эмоциональную опустошенность и утрату вкуса». Сначала преподаватель философии пошел на поправку. Он легко вступал в беседу, называя свою попытку самоубийства ребячеством. «Нервы сдали, – краснел он. – Будто и не со мной было». Но в последнюю неделю ему стало хуже. Он отказывался от еды, и его держали на капельницах.

– Опять тарелка не тронута, – деланно рассердился Олег Держикрач. – Так никогда не поправитесь.

– А зачем? Я не чувствую, что живу, может, почувствую, как умираю.

– Ну, вы же философ, – переменил тон Олег Держикрач. – Разве можно поддаваться настроению? Будьте стоиком!

Олег Держикрач бодрился, но, заглядывая в помутневшие васильковые глаза, думал, что его собственная тень давно не повторяет движений, а слова не отражают правды. Посидев с минуту, он поспешно встал, в дверях пожелал всем скорейшего выздоровления, нагнувшись, чтобы не задеть косяк, вышел, и, вызвав в кабинет сестру, повысил альбиносу дозу транквилизаторов.

– Все же скотская у меня работа, – жаловался он жене. – Кажется уже столько лет, а привыкнуть все не могу. Может, не то избрал?

– Ну что ты, – успокаивала жена. – Ты же психиатр от бога.

«Значит, профессия от дьявола», – добавил про себя Олег Держикрач.

Лето стояло невыносимо жаркое, окна в палатах держали открытыми, так что знойный воздух, как беглец, проникал сквозь железные решетки. День походил на день: в процедурной из рук медсестры получали таблетки, запивали водой, демонстрируя после язык, в столовой после ужина смотрели сериалы, а перед сном Никита Мозырь развлекал всех своими странными речами. Санджар Быхеев проходил комиссию на получение инвалидности, и он то и дело приставал к казаху.

– Ты вот, Санджар, инвалидности добиваешься, чтобы сесть на группу и жить на пенсию. Так не волнуйся – ее за одну веру в воскресение из мертвых дадут. А эпитафией что возьмешь? «Оки-чмоки, еще увидимся»?

Все ржали, но у казаха были крепкие нервы, и он лишь молча крестился на образок.

– А ты, Санджар, верно, и в Страшный суд веришь, – донимал его Никита Мозырь, – а я как представлю своих предков до семнадцатого колена воскресшими, так в дрожь бросает. Бородатые, немытые, за царя-батюшку лбы в церквях расшибали. Они от меня дальше, чем обезьяна…

– Ты что же, анархист? – не выдерживал казах.

– Еретик и смутьян. И мои же предки меня бы сожгли! Уж лучше произойти от обезьяны.

– Так и время было другое, думаешь, над нашим не посмеются? А судить будут каждого по своей мерке. Программе, по-твоему.

– Точно, когда воскресну, у меня с предками произойдет конфликт программ. Поэтому обезьянья для меня безопаснее, и вирусов нет – не заразишься.

– Выходит, вы иван, не помнящий родства? – повернулся от стенки преподаватель философии. – И суда над собой не ждете? И оценивать себя не разрешаете?

Никита Мозырь вздохнул.

– Один человек на свете, и нет у него ни отца, ни матери, ни дедов, ни прадедов. А дети его, как перекати-поле, дунул ветер – и нет их. А ответ ему держать не перед кем, потому что нет у него ни заступника, ни судьи, кроме самого него.

– Да вы прямо малый пророк…

– Каков есть.

– Программа у него такая, – зло проворчал Санджар Быхеев, и, прекращая дискуссию, выключил в палате свет.

Осень принесла с собой обострение, и в больнице был наплыв, так что Олег Держикрач сбился с ног. В интернетовской группе он теперь появлялся редко, решая, кому передать администраторство. Ему казалось, что группа выродилась, превратившись в сообщество анонимных маргиналов. «На работе хватает, – думал он. – Черти что обсуждают, превратив группу в клуб знакомств». Сообщения «Модэста Одинарова» отправляли с компьютера «Ульяны Гроховец», IP-адреса совпадали, и Олег Держикрач сделал неправильный вывод. В болезнь Модеста Одинарова он не поверил – приговоренные так себя не ведут. Олег Держикрач был опытным психиатром. Не поверил он и «Раскольникову», мало ли сопляков насмотрелись гангстерских фильмов, и история заказного убийства выглядела в его глазах неубедительно. Вынеся на голосование вопрос об исключении «Раскольникова», Олег Держикрач ставил эксперимент, ему была интересна реакция группы, он гадал, какое решение примут ее члены. Едва сдерживая усмешку, он видел, что все клюнули на выдумку «Раскольникова», видел испуг, в котором не было сострадания, и относился к ним, как к паукам, которых рассматривал в банке. Олег Держикрач был хорошим психиатром. Все люди были для него пациентами, а к ним он относился, как к подопытным кроликам, еще с университетской скамьи, когда собирал материал для диссертации. Осень пришла неожиданно, как почтальон, стучавший дважды – обрушив дожди и шквалистый ветер, так что в больнице пришлось раньше срока закрывать ставни. В палате № 6 не стихали монологи Никиты Мозырь.

– Что такое религия? Самовнушение, гипноз. А ее объектом может быть кто угодно. Вон, женщины в детей уходят, в любовь… – Он глубоко вздохнул. – А когда любовь проходит, становятся богомолками, программа-то в обоих случаях одна…

– А я во Христа верую! – просветлел вдруг Санджар Быхеев.

– А до него в Ра бы верил или Зевса. А будь индусом – в переселение душ. А завтра станут в чудо заморское верить, и ты за компанию.