Текст книги "Туман"

Автор книги: Иван Шмелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Я спускался с нагорий к морю. Зачем? За виноградным жмыхом − за нашим хлебом. И ещё за чем-то. На виноградниках, под Кастелью, у Голубёвской дачи, оставался ещё огромный чан с синеватыми выжимками, от которых шибало перегаром. В них позволяли рыться, выискивать комья посытнее.

Винодел обнадеживал с усмешкой:

− Если с учётной точки, то процентика два белков обязательно найти можно, а в зёрнышках и жирков несколько найдется. Но только вот несваримая оболочка для млекопитающего желудка. И вот куры, ну, до чего жиреют с этого самого жмыху!

Растирайте камнями и варите, и будет некоторая питательность. Как говорится, последний научный крик.

Я спускался с мешком, в рваной германской куртке, прикрываясь мешком от ливня.

Под тряпками, на груди, хранилось письмо − за горы. За горы не пускали. Прибыл товарищ Месяц-Райский с какой-то «тройкой» − «искоренять бандитов». На всех дорогах поставили заставы, к Перевалу. Приказ угрожал расстрелом за самовольный выезд, за неявку на регистрацию, − которую по счёту? − и все прижались. Искали офицеров, полицейских, судейских, фабрикантов − всех, убежавших когда-то в Крым, ныне − в Крыму застрявших, «заклятых врагов народа». Товарищ Месяц шырял по дачам, выхватывал и угонял на Ялту, где суд короткий. Кто отважится пронести письмо? Называли какого-то Семёна Лычку, с дачи «Эльмаз», профессора Чернобабина, − под Кастелью где-то. Брал пустяки − рубаху. Не было у меня рубахи, и нёс я ему подмётки, оставшуюся редкость. Нёс и тревожно думал: да возьмет ли кожу? и как я его найду, неведомого Лычку, в просторах под Кастелью? и кто я ему, Семёну Лычке, что доставит он моё письмо? Возьмет − и бросит. И как он туда пробьется, за Перевал, в такую непогоду?..

Погода была ужасная: конец ноября, дожди. С Бабугана сползали тучи, полные киселя-тумана, разверзавшиеся в долине ливнем. Рваные клочья их дымно тащились по деревням, мутью сплывали с камня. За ними громыхало приглушенно странным каким-то громом, удушливым и теплым-тяжким. Молний не видно было. С моря, с теплой ещё воды, тянуло давящим паром, густым туманом, с редкими пятнами провалов, в которых мерцало чернью. Не было ни земли, ни неба; а между ними, где-то, плавали-колыхались глыбы, громады камня, потерявшие всякий вес, таявшие в тумане смутно, − темные льды воздушные, − не по земному странно.

Я скатывался с горок на дощечках, − на деревянных сандалиях, скользя по умершей травке, по склизкому шиферу, по глине, схватываясь за сучья граба. Всё налилось водою, − рытвины, тропы, ямы, − плескало, скрежетало. С отвесов неслись потоки, срывались водопадцы. В балках, заваленных туманом, шумели камни. Море ворчало, под туманом. Трудно было дышать: давило паром. Я шел и думал: так же, должно быть, было и при начале мира, − туман и грохот, и Дух над бездной. Та же и ныне бездна, а над нею − товарищ Месяц, с винтовками, шныряет. Начало, конец… хаос.

Подкрадывались мысли: да что же это? Но я отгонял привычно: нельзя, не думай. Беги и гляди в туман. Направо, налево, − балки, крутым обрывом, не соскользни. Помни: узкий хребет, из шифера. Беги и слушай: и плеск, и грохот.

Вот, наконец, и море. Слышно глухое рокотанье. Какой туман! где же моя дорога?..

А вот она: совсем незнакомая, строится. Где же дачи за кипарисами, на холмах? Всё − туман. Бежит подо мной дорога, скрежещут камни. Шумит из туманных балок. А где же поворот на дачу профессора Чернобабина, к Семёну Лычке? За «Профессорским Уголком», к Кастели. А где − не видно. И «Черновских Камней» не видно.

Шумит впереди, в тумане. Прорвали промоины дорогу?. Берег реки у ног! Никогда её не было, теперь − есть; сбило потоком мостик. Я ныряю по рытвинам, прыгаю по камням в прорывах. Прёт на меня коряжина рогами, плывёт из тумана дерево, цепляет. Сесть на него, и − в море. Несите, волны, в неведомое царство, в сказку!

Туча по небу идет, Бочка по морю плывёт…

Туман и грохот.

На новой реке − остров. Я прыгаю на остров. Виден другой в тумане. Всматриваюсь в туман: чернеет высокая фигура! Сгинула − и опять чернеет. С чёрными крыльями, человек!? Вижу, как взмахивают крылья. Носящийся Дух Хаоса? Бухает по воде, ко мне…

− Господи… где земля?!. − слышу я голос человека.

− Идите сюда… на камни, на островок!..

Человек машет крыльями. Вскакивает ко мне, размахивая пледом. Мы теснимся на островке, молчим. Нас поливает ливнем. Он дышит свистом. Дрожит, − чувствую я плечом.

− Туман, кошмар… не вижу, куда идти. Скажите, дорога это?.. Была дорога!.. Ничего не вижу… а надо версты четыре в город. Экстренное дело… кошмар! Вы… постоянный, здешний? Ну, да… сразу по голосу. Теперь по голосу отличишь. Трудно дышать, пары… и астма ещё. Что же будет?! Слышите, странный какой-то гром, подземный? Что за кошмар!.. Плечи ломит от пледа… намок. Надо передохнуть. Среди хлябей с вами… Не отдышусь никак. Что? Профессора Чернобабина? Бо-же [1]1
  Здесь и далее расстановка дефисов согласно с первоисточником.


[Закрыть]мой, Алексея Афанасьевича! Знали? О, какой это был!.. Три года уж, как скончался, после первого обыска, ударом. Как же, соседи были… И замечательный гидрограф… Не раз говорил, что здесь размоет, и эти холмы сползут! Всё ползёт… А который час? Нет? украли? А у меня как раз сегодня, золотые часы… и всё! Даже воротник, оторвали, бобровый воротник… камчатский, восемьсот рублей в Харькове, с уступкой… оторвали! Кошмар!

Он был без шапки, повязана голова платочком.

− Дышать нечем, ффу… как под колпаком! Астма у меня. Но так не могу оставить… Лишить последнего права!.. Зверь − и тот имеет право на логово… jus bestiarum [2]2
  «Животное право» (лат.)


[Закрыть]. Но у зверя клыки и когти, а… Со-рок лет стоять на охране пра-ва… и… Ко-шмар!..

Он встряхнул пледом, в который кутал плечи и голову, и я увидал осклизлые клочья ваты, где когда-то был воротник с бобром. Он был высокий, сухой, строгий, с лицом Мефистофеля в седой бородке. Коротко остриженный под-бобрик, в пенснэ в роговой оправе.

− И шапку сняли, котиковую. Но тут не вещи, а… человек, субъект, права! Бегу в уголовную милицию, или… как там У них?.. Какое-нибудь, должно же быть право?! Как? никакого права?.. Значит, мы… только ве-щи?! Абсурд! У людоедов, у последних дикарей, есть! естественное право, jus naturale! У каннибалов… есть! У римлян было право рабов!.. jus servorum. Император Юстиниан… право колонов! Глядите кодекс Юстиниана, о!.. У каторжников даже… своё, своебразно-логичное, ка-торжное право! Хаоса и они страшатся… − ткнул он в потолок, в туман. − Вот в этом, в этой проклятой мути… нет никакого пра-ва! Как-с?.. Профессора Чернобабина?.. Но он скончался! Ах, да… дача ещё стоит. Так он… что? Предсказал давно, что эти холмы сползут. К нему как?.. Позвольте… отсюда поворот… через две промоины, за балкой, где дача Варшева. Знаете его? Бывший народник, вегетарианец… кошмар! Уцепились за корову с женой, и теперь у них эта корова… в кабинете! от воров! И на неё взирают с одной стенки почтенный Златовратский, с другой − почтеннейший Михайловский и… всепочтеннейший Чернышевский! А она им… хво-стом, понимаете… и именинные пироги!.. Ко-шмар!.. Увидите!.. Пьют молочко, кушают маслице и стонут, что их ограбили. Распродали по высокой цене участки, вырезали себе кусочек и ухитряются получать паёк за… социалистическую шкурку-с! И их не грабят. Навестите, непременно навестите… И послушайте, как поют! А я… за пра-во! и буду! Пусть всё отнимут, последнюю рубаху снимут, но… пусть… пусть мне точно нормируют объём моих прав, хотя бы право последнего раба, право червя, но… пра-во строго хранимое!.. чтобы я не был взвешен, как какая-то пылинка в вихре!.. Иначе… ко-шмар!..

Он резко сорвал пенснэ и стал протирать привычно, кусочком пледа. Синие его губы дёргались, кривились едко.

− Нет, я обязан потребовать точно определённых норм. О-бя-зан!.. Как не хватает воздуха… у меня не хватает… фуу. Я ждал, охранял первичное моё, мои вещи… И вот… Пусть издадут специальную новеллу хотя бы для изгоев! Вы же тоже изгой?! Прекрасно. Вчера вечером я колол дрова. Засветло ещё было. Приходят трое, лица в тряпках, вымазаны сажей… с ружьями. Ясно, кто. Хватают моих внучек… малюток трёх и пяти лет… за волосы!.. и грозят стукнуть головками друг о дружку!.. Ко-шмар!.. И требуют золотой портсигар! Прекрасно ориентированы каким-нибудь негодяем. У меня был портсигар восемьдесят четыре золотника, девяносто шестой пробы, от друзей-сослуживцев, в день сорокалетия моей службы в магистратуре… как прокурор Палаты… юбилейный, на чёрный день. Выдал, после короткой реплики. И всё, что было тщательно спрятано. Иначе грозили разбить головки Лидусе и Марочке!.. Вы представляете этот… кошмар?! Семь вёрст от города, в глубине балки… ну. Что я мог?! Стащили с постели почтенную женщину, мою жену… нашу дорогую бабушку… − сжал он меня за плечи, и его синие губы запрыгали, − которая лежала в параличе, от всех этих потрясений… распороли перину и − всё! Сколько-то выигрышных билетов… кажется, двадцать семь… экономия всей жизни… всех трёх займов… семнадцать империалов, лично её от экономии… давали на-зубок нашим детям… с годами рождений!.. понимаете?!. её приданные бриллиантовые серёжки… свадебное колье дочери, известной артистки… она пела перед войной в Италии… и это муж, богатый итальянец, подарил ей… стоило двадцать тысяч… этих… лир, что-ли? Мои золотые часы с монограммами, подарок корпорации… прокуратуры окружного суда, когда я получил назначение в Палату… бриллиантовые запонки, обручальные кольца, медальон матушки с прядью её волос… У меня весь реестр «выемок»… − показал он на боковой карман, − на прежний счёт тысяч на пятьдесят, не считая акций Азовско-Донского Банка!.. Было два обыска, пока, но бабушку не стаскивали официально, если так можно выразиться… и под ней всё хранилось. Для меня, это место, в её перине… было наисвященнейшее пристанище! Понимаете… это уже последнее право, пра-во одра болезни, юс морби, что-ли! Право лежать − больного человека! а они стащили на пол полуживого человека, почтенную женщину, сняли с неё сорочку, ошаривали всё тело!.. Ко-шмар!.. Пусть их немедленно задержат и привлекут!! Одного я признал − солдат с кордона, ихний! Я уличу… и докажу, что нельзя лишать последнего человеческого права… права умереть спокойно! Даже у зверей, живущих стадно… например, гуси… Я им укажу на Брэма [3]3
  Очевидно, Альфред Эдмунд Брем (нем. Alfred Edmund Brehm) – немецкий учёный-зоолог и путешественник, автор знаменитой научно-популярной работы «Жизнь животных».


[Закрыть]!.. Они издают декреты, и они должны…

− Как, вы хотите туда?!. − перебил я его, стараясь овладеть мыслями.

Он вдруг запахнулся пледом и прыгнул в воду.

− Докажу!.. − крикнул он из тумана, чернея крыльями. − Со-рок лет на основе права!..

Мелькнули в тумане чёрные его крылья и пропали. Я крикнул:

− Постойте!.. стойте!!.

− Что?.. − крикнуло глухо из тумана, и я увидел смутную фигуру.

− Там же новая регистрация!.. − крикнул я, − товарищ Месяц… грозит расстрелом!..

− Это к уголовной милиции… производить дознания и я в отставке! Два раза обыскивали… Пусть они оградят право своих рабов, которые вынуждены были… моё право! Если первичные нормы права разрушены… − хаос! Сорок лет я оберегал незыблемость закона и не могу!.. Дело не в портсигаре, а…

И он провалился в муть.

Я долго искал дачу профессора Чернобабина. В плеске, ливне и грохоте крепко-трескуче билось в моих ушах: пра-во, прра-во! и я повторял его, это крепкое слово − право. Оно навязло на языке, завязло в мыслях, отдавалось в прыжках по лужам. Оно воплощалось, становилось чем-то, таинственным существом каким-то, вертелось со мной в тумане. Бобровый воротник, портсигар, бандиты, детские милые головки, людоеды, гуси, рабы, расстрелы… − вместе с ним вертелось, чёрными крыльями махало, и всё − туман!

Я глядел в душную гущину тумана. Там разверзались хляби. Там разнималось, рушилось в пустоту.

Я нашёл, наконец, дачу профессора Чернобабина но − никакого Семёна Лычки.

− Лычка? Лы-чка… − бессмысленно повторял чуть державшийся на ногах старик, варивший под навесом с другим таким же, татарином, лошадиные маслаки в котле, вонявшие кислым клеем. − Такого что-то и не было… Лычка!.. У меня брат был, Степан… так он Ды-ч-ка… и я тоже, Никифор Дычка… с Полтавщины, давно здесь. Хороший садовник был, всякие розы умел ухаживать, при покойном Ликсей Опанасьице. Другая неделя пошла, как помер. Мы с Якиром и закопали его, без покрова-погребения, в клунбе вон закопали… − показал старик на большую клумбу со свежим холмиком, засаженную голыми деревцами роз.

− Нема Степан… − отмахнул головой старик-татарин и заморгал на клумбу. − Ушла дале-еко.

− А Лычки не было. Это вам про Степана нашего говорили: Степан Дычка, мол!

Верно, Степан ходил до Симхверополя, носил добрым людям и письма. Вино носил, на мучку выменивал. Так и жили. А теперь… коня дохлого варим, нашли в балке, кости уж… Побили нашего Степана за горами, шибко побили… кормильца нашего. И вино отняли. Насилу дополз до дачи… три дня всё полз, помирать дома. Лёг и не вставал… всё жаловался… Сердце ему отбили. Четыре денька подышал. Это Степан Дычка. А Лы-чки… такого нет. И не было никогда. Что за Лы-чка?.. Такого не было.

− Зима пришёл, ничего нема… − покивал татарин. − Голова болит стал… живот болит стал.

И тонко, жалобно, как ребёнок, заплакал в руки.

Я пошёл от этих двух стариков. Долго бродил в тумане, искал дачу Варшева с молоком, с коровой.

К ночи пришёл на горку ко мне сосед, рассказывал: − А вот чего случилось, милицейский рассказывал. Прибежал к ним сумасшедший человек один. Оказывается, который судебной палаты был, дача у него за Варшевым, «Светлодар». Жили тихо. На базар одежду носил, выменивал. И прибёг жаловаться, ограбили его, будто, ночью. За беспорядки жаловался, законов у вас нет! Наш, в высокой шапке-то который, словно халдей какой… начальник розыска, как его… Семыкин! Ну, всё записал, чего ограбили. На боле сто милиёнов! Так и ахнули! Как так, у вас столько раз леквизовали, и такой нашей власти убыток от вашего обмана? Всё и записали в протокол. И легистрацию велел подписать, какого происхождения. Выходит, пор-курор! Сейчас его с милицейскими к Месяцу прямо в лапы! под расписку! А Месяц в автомобиль садился, в Ялту ехать. Подхватил его с собой, по-омчал. «Вот так орла поймали!» − говорит. Смеялись там. Говорят там уж без разговору. Говорят, сколько тыщ народу от него страдали на каторге, самый для народа вредный был. А подручных Месяц послал на дачу, забрать всех, и в подвал, до его приезду, и всё забрать. А тот их пушил!.. Так разносил, ничего не боится! Раз сумасшедший, за себя уж не отвечает. На самого даже Месяца накричал!.. Ну, теперь уж без разговору…

Март, 1928 г. Париж.