Текст книги "Инфант (сборник)"

Автор книги: Иван Евсеенко

Призрак нищеты

 
В моем доме поселился
Призрак нищеты,
В кресле дряхлом развалился —
Ест мои мечты.
Жрет мое воображение,
Пьет иллюзий мед,
Больше нет во мне сомненья,
Он меня убьет.
Важно курит папиросы,
Сыплет пепел лет,
И на все мои вопросы
Отвечает: НЕТ!
Сеет мне в душе ненастье,
Нагоняет страх,
Шепчет тихо: «Твое счастье,
Вовсе не в деньгах.»
 

Ах, если бы я был богат…

 
Ах, если бы я был богат,
Тебя б осыпал всю цветами,
Сапфиры в тысячу карат,
Не мелочась дарил горстями.
 
 
Я б освежал твой автопарк
Новинками из автопрома,
И твой портрет писать был рад
Художник модный Ник. Сафронов.
 
 
Я б подарил большой дворец,
По меньшей мере – пятизвездный,
И самый дорогой певец
Тебе спевал бы «хеппи бёздей»!
 
 
Эх! Если бы я был богат,
Я б не был склонен к сантиментам,
Ну а пока дарю закат,
Звезду, Луну и комплименты,
 
 
Дарю недорогой цветок,
Духи и шмотки с распродажи…
(Мы ж ездим в «Центр», тот что «Сток»,
На праздник в «Остин» ходим, даже.)
 
 
Я счастья тихого гарант,
Ловящий кайф в земных заботах,
Не плачь, мы ж ходим в ресторан
Два раза в месяц по субботам!?
 
 
Такая жизнь, увы, мой друг,
У каждого свое веселье,
Нас ждет Мисхора знойный юг,
(На десять дней в конце Апреля)?!
 
 
К судьбе простой претензий нет,
Пусть кто-то завтракает в «Сохо»,
У нас с утра двойной омлет,
Что тоже, видимо, неплохо.
 

Метет киргиз Москву чумную…

 
Метет киргиз Москву чумную
Поганой ссохшейся метлой,
И в летний день и в зиму злую.
Всегда в работе с головой.
 
 
Трудолюбив и неустанен,
Степи Тургайской удалец,
В его далеком Киргизстане
Большой финансовый пиздец.
 
 
Здесь тоже, в общем-то, несладко,
И не в чести тяжелый труд,
(Туркмены нам прополют грядки,
Киргизы мусор подметут.
 
 
Мультяне спешно дом построят,
Армяне подобьют каблук),
Нам все ништяк, нас все устроит,
Своих, должно быть, нету рук.
А руки есть, но не при деле,
Все больше заняты вином,
Ребят, мы скоро в самом деле,
Сольемся с собственным говном!
 
 
Стоят заводы, стонут пашни,
Повсюду грязь и воровство,
А мы друг другу сносим башни
По-пьяне. Что за баловство?!
 
 
Кропать стихи – души капризы!
(морковь с любовью рифмовать).
Пойду к знакомому киргизу,
Эх, благо есть что подметать.
 
 
И за собой, и за тобою,
Свинячить все мы мастера,
Друзья, навалимся гурьбою,
Начнем, как водится, с утра!
 
 
Найду метлу себе покрепче,
С родимой с детства я на ты,
Глядишь, на сердце станет легче
От наведенной чистоты.
 

Глаша

 
Замесила тётя Глаша
Тесто сдобное не зря,
В чугунке доходит каша
Да уха из пескаря.
 
 
Потому как будут гости,
Не просты и не чисты —
На тульях крест-накрест кости,
И на кителях кресты.
 
 
«Верный, храбрый и послушный»
Наказал принять чертей!
Чтобы харч на стол был вкусный
Да приличная постель!»
 
 
Мол, придут, пожрут и лягут,
С зорькой утренней уйдут…
Вот и трудится бедняга,
Поспевая там и тут.
 
 
Кто-то стукнул по окошку!
(так соседи не стучат),
Может Дуська дура-кошка
Кличет маленьких котят?!
 
 
Нет, не то, и тётя Глаша
глянь в окно: «О Боже ж мой!» —
Во весь рост солдаты наши
Тихо просят на постой.
 
 
Все худющие, как тени,
Братья, деды, сыновья…
Пять недель из окружения
Шли без хлеба и питья!
 
 
За калиткой сорок первый,
Окаянный сучий год,
Треплют нервы немцы-стервы,
У Московских у ворот!
 
 
И вздохнула тётя Глаша:
«В печке каша, калачи…»
Навалитесь братцы наши
На Глафирины харчи!
 
 
Только пища с голодухи
Оказалася не впрок.
Смотрит Глаша, терпит муки
Отощавший мужичок.
 
 
Так и сяк его корёжит,
Наизнанку в клочья рвёт…
Кто ж ему теперь поможет?!
Чуют мужики: «Помрёт!»
 
 
Так и вышло, кони двинул…
(Смерть любая не легка:
И от пули, и от мины,
И от хлебного куска!)
 
 
Схоронили за погостом,
Помолчали и ушли,
А у Глаши снова гости,
Есть ли время слезы лить?!
Лился шнапс в стакан гранёный,
Лился вражий через край,
Доедал фашист холёный
Подостывший каравай.
 
 
И смотрела тётя Глаша
Сквозь сердечную тоску
На не съеденную кашу,
На треклятую уху…
 
 
Ну а там, под сеном мокрым,
Наспех в яме был зарыт
Наш солдат. Будь трижды проклят
Дней военных скорбный быт.
 

Графоманам

 
Не загружай меня без нужды,
И так покоя нет в душе,
Твой слог коряв и мысль натужна,
Слова в неверном падеже.
 
 
С твоих экспромтов свечи тухнут,
В озерах дохнут караси,
Читай свои стихи на кухне,
Сор из избы не выноси.
 
 
Моим советам следуй строго,
Они, милейший, от души,
Не гневай праведного Бога
И ради Бога, не пиши!
 

Патологическая (читается бодрым голосом)

 
Поёт полночную молитву
Сентябрьский ветер. Кончен день.
Могильные ласкает плиты,
Крадущаяся чья-то тень.
Не сторож то бредет унылый,
Средь свежевырытых могил,
А пробирается к любимой,
Объятый страстью некрофил.
Как пес смердящий блеклой масти,
В поту холодном лоб и пах,
Слова не выказанной страсти
Вскипают пеной на губах.
Свой путь прокладывая грешный,
Тревожа скорбных мест уют,
Он чувствует, как безутешны
Глаза кладбищенских анют.
Залез, смиряя сердца крики.
Покойно в склепе и свежо…
Из уст прорвался шепот дикий:
«Я здесь, Мария, я пришел…
Прими скорей в свои объятья,
Дай ощутить блаженства миг!..»
От кольчецев очистив платье,
Он в лоно девичье проник.
 
 
Наступит день, безлик и пресен,
Лишь не могу одно понять,
С чего так нынче бодр и весел
Директор морга номер пять?
 

Ипохондрия
одноактная пьеса

Действующие лица:

Вениамин Почечуев. Молодой человек, двадцати шести лет.

Врач-терапевт. Иван Иосифович Кац. Мужчина, лет пятидесяти (полностью лысый).

Хор пациентов, ожидающих в вестибюле.

Сцена первая

(поэтическая)

Длинный коридор городской поликлиники. Перед входной дверью кабинета врача-терапевта на обшитой дерматином скамейке сидит человек пять пациентов. Изнуренные часовым ожиданием уныло поют:

Хор:

Когда же впустят нас и исцелят?

Уж битый час сидим в оцепенении!

Всё ждем, когда всесильный Кац

Болезных чад рукой лохматой ободрит!

Зажгись призывно лампа на стене!

Звездой блесни у неприступных врат…

Мы жаждем избавления, ободрения,

Как завещал премудрый Гиппократ.

Зажгись, зажгись…

Пение не прекращается на протяжении всей первой сцены, то усиливаясь, то утихая. Мелодия хора крайне навязчивая.

Среди ожидающих молодой парень, лет двадцати пяти. Робко пытается подпевать. Худой и бледный, небрежно одетый в не глаженную белоснежную рубашку и джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Сжимает в трясущихся руках пухлую медицинскую карту. Всякий раз, когда до него доходит очередь, нервно поднимается с места для того чтобы войти, но словно осекаясь, пропускает за ним стоящего в очереди человека. В конце концов, следующая за ним бабка не выдерживает и, вроде как, жалея парнишку, твердо хватает за плечо и силой вталкивает в кабинет.

Вениамин (чуть заикаясь и спотыкаясь). З… з… здравствуйте. М..м..ожно?

Врач-терапевт (сидит за столом, что-то пишет). Входите. Там есть стул. Садитесь. На права?

Вениамин (осторожно присаживаясь на краешек стула). Нет. Что, простите?

Врач. Справку в институт?

Вениамин. Какую справку? Нет, я…

Врач (не отрывая глаз от своих бумаг). Что беспокоит? Жалобы какие?

Вениамин. Я из другого отделения, переводом…

Врач. Зачем?

Вениамин. Обслуживание лучшим быть желает…

Врач. Ааааа, хе-хе, бывает! Но, знаете ли вы, что в принципе, везде оно одно. Неважно, впрочем. Что же беспокоит?

Вениамин (протягивает медицинскую карту). Тут у меня анализов итог…

Врач. А, хорошо, давайте, посмотрю… Так что тревожит? Не стесняйтесь, говорите, друг мой…

Вениамин. То сложно объяснить.

Врач (чуть улыбаясь). Вы уж постарайтесь. (Сам, тем временем смотрит результаты анализов).

Вениамин. Я… в общем…

Врач (словно не слушая, смотрит в медицинскую карту Вениамина). Анализы, я должен вам сказать, отменные… да и УЗИ, и энцефалограмма. Все в норме: почки, печень, голова! А щитовидка, будто у младенца! (Вдруг неожиданно поднимает удивленно брови). Ответьте, юноша, зачем, понадобился вам рентген стопы? О, Господи и шейки, да еще обеих бёдер? Имели переломы вы, ушибы?

Вениамин (опуская глаза и едва слышно бурчит себе под нос). О, нет… но просто … ощущение такое, что… поломалось что-то… треснуло…

Врач (чуть раздраженно). Слушайте, любезный, сдается мне, морочите вы голову врачу? Конкретней говорите, что тревожит? Вы, по анализам, здоровы абсолютно и нечего впустую рассуждать. Простите уж, на вас пахать возможно… А вы мне: «Треснуло!»

Вениамин (чуть осмелев и краснея). А почему вы так со мною говорите?

Врач (с удивленным видом откидывается на спинку стула и снимает очки). Как?

Вениамин. Столь грубо.

Врач. Да? (еще более удивленно). Ну, хорошо. (Смиряет пыл). Оставим. Что вас привело и извиняюсь за повтор, что беспокоит? (Опять смотрит, перелистывая карту, едва слышно). Надо же, всех специалистов обошел. Эндокринолог, лор, нефролог, инфекционист, хе-хе, и даже.., ну, уж это зря! (Смеется). Надо же, какой!

Вениамин (торжественно и громко, затем осекается). Всё! То есть, много чего.

Врач. Ну, например?

Вениамин. Боль при глотании неясного оттенка, так подло отдающая в затылок! Причем, в затылок с правой стороны!

Врач. Интересно. И давно?

Вениамин. Что, давно?

Врач (чуть раздраженно). Давно у вас такое началось?

Вениамин. Уж года полтора, как я страдаю.

Врач (улыбаясь). И что, ни капли улучшений?

Вениамин. Напротив, ухудшения одни.

Врач. Какие?

Вениамин. По ночам, особенно, когда луна полна и ядовита, стреляет в левую затылка… часть…

Врач. А что же вы не спите по ночам, глотаете?

Вениамин. Конечно, сплю, хотя, не скрою, дурно. Да, я глотаю, но непроизвольно.

Врач. Значит и бессонница еще тревожит вас?

Вениамин. Да, но меня она всех меньше беспокоит. Ее воспринимаю я, как следствие моих недугов прочих.

Врач (смеясь в кулак, словно что-то вспомнив). Такой вы молодой, а уж недужите, по-взрослому? Печально! Что еще?

Вениамин. Боль в области спины, должно быть почки, с правой стороны, при шаге, а порой и сильной тряске.

Врач. Ну, судя по анализам мочи, у вас и здесь в порядке всё отличном. К тому же нет песка и конкрементов. А можно ли узнать, зачем, простите, вы трясетесь? Должно быть в транспорте, скажите, я все верно понял?

Вениамин. (робко). Нет. С некоторых пор, я растираю кожу головы.

Врач. Зачем?

Вениамин. Лысею с неприличной быстротой. О, алопеция – змея! С ума меня сведёт!

Врач. А кто ж вас надоумил растирать. Да, кстати, чем вы трёте, спиртом или маслом?

Вениамин. (торжественно). Помётом заячьим! Сей метод выдуман одной американкой. Она на этом центнер соли съела.

Врач. Ну, помогает, хоть?

Вениамин. Да, хотя…

Врач. Откуда же помёт целебный тот берете?

Вениамин. Знакомый егерь. Честь ему с хвалой! Мне доставляет в месяц килограмм.

Врач (недоверчиво хмурится). Прошу прощения за очередной повтор: по факту, исходя из результатов анализов отменных ваших, неплохо всё…

Вениамин (чуть раздраженно). В той клинике мне так же говорили.

Врач. Боюсь, мой дорогой, я нового вам так же не скажу. Мы, знаете, врачи, всегда на объективных данных лепим вывод.

Вениамин. Так что же делать мне? Пришел я к вам с единственной надеждой! И на глазах моих она вот-вот растает. Сия надежда на выздоровление.

Врач (откладывая бумаги в сторону). Во-первых, друг мой, чтобы жить надеждой, как вы поете, на выздоровление, нужно хоть малость чем-то заболеть. Хоть капельку, а Вы?

Вениамин. Болею я, клянусь вам! (с подвохом) Ну… а во вторых?

Врач. А во-вторых… (теряясь) Не знаю, что и говорить. Сдается мне, вы мнительны чрезмерно. Внимательны ко всяким пустякам. Попробуйте отвлечься, отдохнуть. Займитесь чем-нибудь. Работу новую найдите. Влюбитесь, наконец.

Вениамин (довольно расплываясь в улыбке). У меня есть девушка – Мария!

Врач. Рад за вас. (И почти шепотом самому себе). А вот за Машу страшно… (встает из-за стола с намерением проводить Вениамина).

Вениамин (суетливо, словно опомнившись). Но это далеко не всё. Да и вообще…

Врач (почти не слушая). Ну, что еще?

Вениамин. Мне кажется, те самые узлы, что в книгах лимфатическими кличут, в размерах увеличились изрядно! Я думаю, в незамедлительном лечение нуждается мой друг – иммунитет!

Врач (строго). Все кажется ему… Все думает… Креститься надо. Ладно, раздевайтесь. Посмотрим ваши горе-узелки.

Вениамин снимает резиновые сапоги, джинсы и рубаху.

Врач (удивленно смотрит). Скажите мне, пожалуйста, мой друг, зачем вы летом ходите в резине? Да и рубашка странная на вас!

Вениамин (оживленно из-за того что к нему проявили интерес). А как иначе? У меня, коли промокнут ноги, суставы дико ноют по ночам и от любой не хлопковой одёжи, ужасный зуд. И тоже по ночам. Рубашки все перестирал (я цинковою взвесью на ночь мажусь), одна осталась, не успел погладить…

Врач (раздраженно молчит). (затем осматривает Вениамина, щупает узлы во всех названных местах, ничего подозрительного не находит). Одевайтесь. Всё у вас, «хоккей»! Так что простите нашенского брата. Ничем, как говориться, не могу помочь. Вы, батенька, великий фантазёр!…

Вениамин (со слезами в голосе). Так что же делать мне? Я очень, слышите, я очень очень плох, и чувствую себя, как при смерти, поверьте!

Врач (посмеивается). Людей здоровых абсолютно в мире нет!

Вениамин. Как не понять вам! Я же жить хочу и ощущать себя при этом сносно… А лучше – хорошо. Вот было б мне на двадцать лет по боле, я б не отчаивался так, но мне всего лишь 26. А я развалиной себя трухлявой ощущаю. И этот факт меня пугает ежечасно. Вот уже год, как я не в состоянии спокойствие весомое обресть. И просто жить, как все обычнейшие люди.

Врач. Я все сказал. И повторять не вижу смысла. И знайте, здесь, как медик говорю, в ближайший день вы точно не умрете. По крайней мере, собственною смертью.

Вениамин (стоя уже у двери). Нет. Я не уйду. Творите, что хотите. Я к вам пришел за помощью. И вот, желаю эту помощь получить. А вы, как врач, обязаны помочь. В конце концов, давали клятву Гиппократа.

Врач. Давал и ей стараюсь следовать вполне. Но вы меня не слышите…

Вениамин. Нет, вы…

Врач. Нет, вы…

Вениамин. Нет, вы…

Врач. Нет, вы…

Вениамин. Нет, вы…

Врач (шепотом). Дебил! (махает рукой). Если сейчас вы не оставите меня, я вызову, как водится, охрану… Помимо вас, к тому же, есть еще больные и… давно уж ждут они. Благоразумны будьте, странный человек… (Изрядно усилившись, доносится непрекращающееся пенье хора посетителей).

Вениамин. Вот мне ответьте (прищурившись) … Симптомов столько разных я озвучил, а вы никак не отозвались адекватно. (Пренебрежительно) Врач!!! Ведь, например, глотательная боль, так подло отдающая в затылок – тиреоидита явные звоночки. И почему не интересны вам они?

Врач (усмехаясь). Ти-ре-о-иди-та! Где вы прочитали? (серьезно) Да потому, что по анализам сужу, а те – в порядке… Всё, до скорых встреч! Э, нет, скорей, прощайте…

Вениамин. Постойте… У меня не всё. Я вам озвучил крошечную часть.

Врач (подходит к окну, тяжело вздыхает, открывает форточку и закуривает). Озвучивайте!

Вениамин. Когда бессонница меня ночами мучит, в ногах своих я чувствую такое! Конечности, что мне принадлежат, в одно мгновенье кажутся чужими. Их точно, сводит! Дергаются падлы, мешая мне как следует уснуть… Такое, знаете ли, гаденькое чувство!

Врач (себе под нос). И у меня, поверьте, чувство не из лучших… (и обращаясь к Вениамину со злой усмешкой). Хотите ампутировать?

Вениамин. Понятно! В общем… Вам, вижу я, отчаянно плевать, как чувствуют здесь ваши пациенты. Я буду жаловаться главному врачу!

Врач (раздраженно). Скажите честно! Что же вы хотите?

Вениамин. Чтоб глубже вникли вы в мои проблемы, воспринимая все мои болячки, как будто вам они принадлежат.

Врач (чуть оживляясь и створяя иронию на лице, шепотом). Того мне точно не хватало! (в полный голос). Хотите, юноша, (чтоб только вы отстали), я выпишу лекарства вам от каждой предполагаемой болезни? Но за последствия, ответ держать не стану.

Вениамин. Как так «не стану»?! Э, нет, так дело не пойдет. Профессия врача таит ответственность – она на первом месте!

Врач (садясь на стул, теперь уже в полном отчаянии). Не знаю я, что может вам помочь.

Вениамин. Кстати, о самом главном не успел…

Врач (со злой иронией). Не может быть, а я уж ободрился… Ну, что еще?

Вениамин. Опять же, перед сном, в момент сладчайший, засыпания, я словно в яму падаю иль бездну. Очень пугает это ощущение. Совета жду от вас. Откликнитесь, светило?!?

Врач (задумчиво поглядывая на часы). Ну что тут можно говорить. Гулять по больше на озоне… А в общем, бездна, знаете, любая, имеет дно. Не устрашитесь, упадите, посмотрите, что там на дне… И страх в момент исчезнет! Я ручаюсь.

Вениамин. Всё отговорки (раздраженно отрывая зубами заусеницу на большом пальце). Скажите, почему, вы не желаете заняться мной вплотную?

Врач (обреченно). Да знаете ли вы, что у меня еще есть пациенты, с проблемами похлеще, чем у вас…

Вениамин. У меня тоже и не легче их! Когда, к примеру, падаю я в яму, так вздрагиваю и кричу истошно, и думаю, что жизнь на волоске! К тому же диатез и скрытая, подозреваю, форма диабета… Неужто все симптомы не весомы?

Врач. Хотите честно? Нет… Но, впрочем, если подозрения одолевают вас и скрытый сахар под вопросом, могу дать направление, и вы рассеете в душе больной тревогу.

Вениамин (выкрикивает). Не надо, то не главное!!! Ведь вы могли бы вникнуть в эти беды глубже и может быть, чем черт не шутит, труд по ним создать.

Врач. Я защитил недавно, чем вполне доволен! О, странный мой, престранный человек!

Вениамин. Уверен я, вас докторская ждет!

Врач (путаясь в мыслях, мрачнея и не зная, что ответить). Сомнительная тема, нет, увольте!

Вениамин. Могу вам предоставить сотни тем. Во мне сокрыта тысяча болезней – хоть пруд пруди. К примеру, утром не могу встать на ступни. Боль дикая, а вот спустя минуту, нормально все. По вашему, что это?

Врач (задумчиво). Не знаю. Может, пяточная шпора.

Вениамин. (зло и возбужденно) Шпора!!? Да как же вам не стыдно! Сразу, так вот, шпора, тоже мне… Да там симптомы вовсе не такие, читал я. Думаете вы, что пациенты лишены образования? Да у меня одних лишь словарей – стеллаж. Нашли, должно быть, простачка… Вообще, заметил я, любимейшая фраза: не знаю. Знает кто, если не вы? В той поликлинике, там тоже мало знают и в этой песня та же, в унисон. (Сменяя злость на жалость к самому себе). Скажите доктор, сколько мне осталось?

Врач (стоит в глубокой задумчивости и подавленности, словно не слушая Вениамина, вдруг его что-то осеняет). Вы знаете, о, юноша, я понял, что делать следует.

Вениамин (тяжело дыша, с надеждой в глазах). Правда. (Неожиданно шутливо грозит пальцем). Эх, какой вы, все ж таки решили заняться мной. Все-таки не зря, сюда я перевелся к вам, однако.

Врач (словно не обращая внимания, садиться за стол и что-то пишет, а кончив, протягивает бумажку Вениамину).

Вениамин. Это что?

Врач. К невропатологу возьмите направление и… психиатру… тоже… заодно. Без их великодушных консультаций я не могу назначить вам лечение. А психиатр, нынче до восьми, в 24-ом ждет вас кабинете. Второй этаж. Покажетесь ему, тогда поговорим со знанием дела. Сейчас, до скорых встреч, был рад… эээ… И будьте так любезны, зовите следующего, там, поди, заждались…

Вениамин (с молчаливым восторгом берет направление и, не отрывая взгляда от бумажки, выходит из кабинета).

Сцена вторая

(прозаическая)

Двадцать минут девятого. Иван Иосифович стоит на улице у входа в поликлинику. Закуривает и с легкой усмешкой поглядывает на одиноко светящееся окно второго этажа. А оттуда доносится крик и сквозь шторы тенями видны истеричные жестикуляции.

Врач (И. И. Кац). Пусть Алексей Давыдович поработает, наконец-то, а то привык только направления в псих диспансер строчить. Хе-хе… (вдруг звонит мобильный телефон). Да, Тося, вышел уже… Ну, не знаю, пельменей бы съел, под рюмочку, другую. Нормально себя чувствую… День, просто, тяжелый выдался. Ну, да… всё, всё, иду уже… (Вдруг, словно опомнившись) Слушай, Тось, хотел спросить. У тебя такого не бывает перед сном, будто в бездну или яму какую-то падаешь? Нет?! Да так, ничего… А, еще!? Ноги тебе твои не кажутся лишними? Ну, знаешь, бывает, когда дергаются во время сна? (Долго что-то выслушивает: терпит, морщится, молчит). Да, нормально все со мной и с ума я не сошел. Ладно, забудь, иду я… Пока.

Идет к машине, бурча под нос: «А ведь в этом что-то есть! Лишние ноги, бездна… А заячьим помётом можно попробовать, чем черт не шутит… Главное, егеря путёвого найти…»

Занавес

Саня

Врач сказал – в морг, значит – в морг!

(анекдот)

Саню Шелкопрядова я знаю с детства. Еще, помню, в детсад хаживали вместе, в среднюю группу. На горшках по часу засиживались, кряхтели, багровея от натуги. А сколько песочниц перепахали вдоль и поперёк? Сколько куличиков девчонкам попортили! Зря, конечно, сейчас бы наоборот… Вот было время! Потом в школе маялись, ну.. учились, типа… Первая сигарета, первая чикса, первая рюмка, а у кого и первый ганджубас… Ведь, собственно, все Шелкопрядовские беды со школы и начались. С класса, эдак, восьмого. Кто его на наркоту подсадил, теперь не разобрать? Может старшеклассники, хотя вряд ли. Сдается мне, физрук?! Розовощекий кретин, педагог-дилер. Тот еще мудень был. С виду – добряк, внутри – гниль! Причем, основательно так, по-взрослому. С утра физкомплекс – подтягивания, отжимания, пробежка, после уроков другой комплекс – расслабляющий. По принципу, хорошо поработал – хорошо отдохни!

Годик анашу багрил, потом, дальше – больше – кислота, система. Слово-то какое – си – сте – ма! Сидел Саня на этой системе годков пять. Плотно сидел! Матери нервы портил. Понамучилась она с ним капитально, особенно, когда вещи стали из хаты пропадать. Мать-то его на трех работах горбатилась, у нее две радости насчитывалось в жизни: Санька да телевизор! Так Санька ее сразу двух радостей и лишил. Себя в овощ тухлый превратил, ну а телек, не сложно до петрить, барыге сбагрил за дозу.

Хотя, поначалу ничего так, держался, работал даже на автомойке, года полтора. Но времечко подоспело: сник, осунулся, позеленел. А там пошло-поехало. Издержки торчковой жизни. Раза три, четыре, когда хвостовик откидывал, откачивали, причем, запросто так, невзначай будто. Лепилы – хронологи предупреждали, журили, мол, одумайся драпарик, откупорь новую жизнь – радостную и светлую! Его же самого такой расклад не шибко смущал и, по правде говоря, на мысли скорбные не наводил. То, да сё, неделька, другая, оклемается помаленьку, трэм кефирчиком запьет и по новой. Да и, положа руку на сердце, за жизнь как таковую особо не цеплялся, так прямо и говорил, мол, до двадцати семи, как Курт Иванович, дотяну, остальное – бонус. Мы – кореша его, слушали эту шнягу, скрипя сердцами, а внутри себя рассуждали, ведь и впрямь, больше им же самим отмеренного срока не протянет.

Так и вышло, как раз его двадцати пятилетие близилось. Позвонил я ему на домашний, чтобы пересечься где-нибудь, пивка попить, телок помочалить. А в трубке мать его навзрыд, мол, так и так, умер Саня… Мне, прям, как серпом по жизненно важному органу. А она ревёт без запятых, мол, «скорая» не фига не скорая, поздно притащилась, ни черта не успела. Тартила, блин… Типа, зафиксировали смерть, ну и, разумеется, Саня теперича в морге почивает…

Мы, хотя и догадывались, что скорбное событие не за тридевять земель, все равно опешили. Перебздели не по-детски. Не он же один такой был – «системщик». С горя забухали, все в одночасье. Квасили день напролёт, вспоминали, поминали, сопливились… эх, хотя, наверное, и не положено по обычаям было. На второй день образумились, решили скинутся по пять косарей на всякие там атрибуты: гроб, венки, попов, хавчик поминальный, ну и матери Санькиной отдать.

Так и сделали, бабки в конверт упаковали, ковыляем к нему. На подходе, слышим, кто-то окликает. Оборачиваемся автоматом – Саня, ебтыть, во всей красе! А мы ж с перепоя. Хуля, решили – глюк. С бодуна бывает плющит. Идем дальше, не обращаем внимания, типа пить меньше надо. Потом, бац, торкает, доходит. Ведь не может быть, чтобы всех и сразу глюк цепанул. Оборачиваемся, так и есть, Саня – бодрячком. Стоит у грибка на детской площадке, живой и здоровый. Мы к нему рывком, мол, что за хуйня?! А он ржет, гаденыш, пивко тянет, рассказывает:

– Передоз и правда был, врать не стану. Потом отключка. Мать говорила, скорая не сразу подоспела.

Мы такие, с понтом дела: «Да по курсам мы, по курсам, дальше то чё?!» Он и продолжает:

– А как приехала колымага, врач осмотрела, пульс не нашла, махнула клешней. Не…, вру, пару раз электрошоком долбанула (мать поведала) для отмазки скорей всего. А я, хоть бы хны, лежу себе тихонечко, не шелохнусь… Тут она и выдает, что, мол, это трендец, тот, который не лечится. Так что заказывай мамаша гроб и все такое прочее. Маман в шоке, единственный сын, кормилиц, блин… Ну дальше что, погрузили, увезли…

Очухиваюсь я в кромешной темноте. Полностью голый! К большому пальцу ноги хрень какая-то привязана. И от чего очухиваюсь-то? От холода, братва. Прикинь! По первой мозгами раскидываю: все, пиздец, ад, ёбтыть! Потом засомневался, может, чистилище? Думаю, во, занесло не в ту степь! Дальше снова переигрываю, мол, не, не фига, больно тесно для тех мест. Да и в аду-то жарить должны, ну или отваривать, а тут дубак. Пространство со всех сторон нулевое, стены железные. Я по ним стучать изо всех сил! Сам ору, типа, выпустите меня отсюда, суки. В ответ тишина гробовая. От нее еще больше страх берет, да такой, что мудя скукоживаются, в три раза меньше становятся. Через минуту чую, обоссался, прям как в детстве. Короче, мокро, холодно, страшно и стыдно. Моча леденеет за считанные минуты, мадня дубеет, ляжки жжет холодом, полнейший дискомфорт. Прикидываю, еще полчаса и пиздец. Но стучу все равно настойчиво, решаю про себя, так просто смерти в лапы не дамся.

Вдруг слышу голос бабий, тоненький такой. Попискивает что-то. Песню какую-то стрёмную мурлычет. Я с перепугу даже слова запомнил: «Все подружки по парам, в тишине разбрелися, только я в этот вечер засиделась одна…» Далеко где-то… Я сильней стучать, помню, радость еще под ложечкой заёкала. Думаю, слава богу, не один я тут. Но главное, пацаны, я то ее слышу, а она меня нет. А еще темно к тому же! Лежу, как слепой! Начинаю руками шарить повсюду. Вдруг, не поверите, нащупываю позади головы ручку дверную. Это, гадаю, зачем ручка-то? На хрен она здесь, в морозильной камере, в морге-то? Меня тут смех не человеческий разобрал, что я теперь уже от радости чуть снова не обделался. Рассудил так, что ручка эта предусмотрена, как раз для такой беспонтовой ситуации в которую меня угораздило. Я ручку-то хрясь вниз, дверца со скрипом настежь. Вот, думаю, повезло. Сам конструкторов, ну или как их там… хвалю, мысленно. Офигенно продумано, мол? Но вылезти все равно несподручно, помощь нужна. Кричу, что есть мочи, мол, девушка, вытащите меня отсюда. Через минуту, другую слышу, шаги приближаются. Глянь, девчушка молоденькая в белом халатике и белой шапочке стоит. Только вижу я ее верх ногами и она меня. Смотрит поначалу спокойно так, как будто ничего серьезного не происходит, потом как взвизгнет, на все это гребанное помещение, аж перепонки сморщились. Ну, я, конечно, понял в чем дело, говорю, не ссыте барышня, мол, вовсе я не вурдалак и даже не вампир, а всего лишь результат хуевой врачебной диагностики. А она такая в непонятках, мол, молчите, не врите, сама личико руками закрывает, короче, ссыт. Я ей, не ссы милая, а лучше выковыривай меня отседова поскорей, потому как я скоро околею.

Одному богу известно, как она в себя пришла, но как-то пришла ведь, иначе я б сейчас перед вами не стоял. О, звонит кажись…

Мы такие хором: «Кто, звонит-то?»

– Кто, кто? Нюся! Девушка из морга… Да, Нюсь! Нормально. Ага, оклемался… Ну где-где? Давай на Выхино, в шесть… Целую. Пока…

Прошло два года. С наркотой Саня завязал окончательно. Может принудительная экскурсия в морг повлияла, а может Нюся. Она ж жена его теперь законная, вот уже, как полтора года. Дочка подрастает. Тоже, Саня… Жаль только, с нами – корешками своими, Саня реже видеться стал. Что поделать – дела семейные. Нам поначалу обидно было, но потом, как говорится, вошли в положение, привыкли. Да и лучше уж так, чем, как раньше.

В общем, такой он непредсказуемый пацан – Саня Шелкопрядов, человек, можно сказать, заново произведенный на свет. И думаю, правы те, кто говорит, что для того чтобы заново родиться, нужно, как минимум один раз умереть…