Текст книги "Гроб полковника Недочетова"

Автор книги: Иссак Гольдберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

6. Разговор практический.

– Георгий Иванович, вы сами допрашивали часовых?

– Сам, господин полковник!

– Ну и?..

– Сначала отпирались: «Знать ничего не знаем!» – а когда я принажал, один разнюнился: «Простите! на деньги позарился! на золото!..» Я спрашиваю: «Откуда узнали, что деньги в ящиках?» – «Ребята, говорит, болтали…» – Какие ребята?» – «Да, почитай, весь обоз!»…

– Вот как!..

– Да, очевидно, все разнюхали…

Полковник Шеметов нервно прошелся по избе и помолчал. Адъютант, остро поглядывая на него, следил.

– А ведь это неладно! – озабоченно сказал полковник. – ак вы, Георгий Иванович, полагаете?

– Куда уж тут ладно!.. Весь отряд узнает – большие могут нам быть, полковник, неприятности… И так люди ненадежны, болтают… Было несколько случаев дезертирства… Вчера арестовали подозрительного типа, на жида смахивает…

– Расстреляли?

– Разумеется…

Снова помолчали. Полковник щелкнул портсигаром, угостил адъютанта папироской, сам взял. Закурили.

– Какие меры, по–вашему, помогли бы? – затянувшись и окутав себя дымом, спросил полковник.

– Какие?.. Нужно, по–моему, деньги из ящиков переложить в другое место.

– Ну, а там, в другом месте, не разнюхают разве?.. Нет, это не план.

– Простите, полковник, нужно найти такое место, где бы не разнюхали.

– Но какое?..

– Подумаем… Найдем.

– Подумайте.

В избе было жарко. На крашеном деревянном столе ярко горела штабная лампа–молния. Где–то за стеной, на хозяйской половине гудели голоса. За заиндевелым окном грудилась морозная голубая ночь.

Адъютант прошелся по избе и мягко (чуть–чуть согнув ноги в коленях) сел на скрипучую табуретку у стола. Полковник полулежал на диване. Над ним весь угол был заставлен, завешан иконами. Табачный пахучий дым тихо плыл вздрагивающими, вьющимися лентами: над огнем, над головами,. возле иконописных ликов.

Нарушая неожиданно молчание, адъютант перегнулся (тонко скрипнула табуретка) к полковнику и вяло улыбнулся:

– Я, собственно говоря, полковник, уже составил план… Я только боюсь, что вы из предрассудка откажетесь от него…

– Что такое? Какой план? – оживился полковник. – Если хороший – валяйте смело!

– План хороший! – снова покривил ад'ютант губы вялой улыбкой.

– Ну!?

Адъютант встал с табуретки, прошелся, остановился перед полковником:

– Видите ли… С нами следует при почетном карауле тело подполковника Недочетова… В условиях войны вообще не полагается пускаться в такие сентиментальности, но вдова полковника настояла, и мы принуждены были взять труп с собою… Мертвым, собственно говоря, все равно где гнить. А гроб – место надежное…

– Что такое? – вскинулся полковник, перебивая адъютанта. – Вы полагаете…

– Виноват, полковник, – вот вы и недовольны… Я предупреждал…

– Но, постойте, постойте! Что же вы это предлагаете?.. Положить к мертвому в гроб…

– Нет, не к мертвому, а вместо мертвеца… Вместо мертвеца!..

– Фу-у! какая гадость!..

Полковник взволнованно встал на ноги и ненужно застегнул пуговицы своего френча:

– И как вам, Георгий Иванович, такая гадость в голову пришла?

Адъютант снова вяло улыбнулся и промолчал. И когда полковник, немного успокоившись, опустился на диван, он выпрямился, ловко составил (хотя и в валенках) каблуки вместе, носки врозь и деревянно, по–военному, отчеканил:

– Честь имею кланяться, господин полковник!

– Постойте, погодите, Георгий Иванович! – болезненно поморщился полковник и растерянно поершил коротко остриженную голову. – Не торопитесь…

– Слушаюсь!

– Ах, оставьте этот тон, Георгий Иванович! – с кислой гримасой произнес полковник. – Говорите толком, советуйте… Разве нет иного выхода?..

– Нет, полковник!..

– Решительно никакого?..

– Решительно!..

– Но, боже мой!.. Как решиться… Нет, нет! Это так… недопустимо! Это прямо кощунство!..

– Ничего подобного, полковник. Это только крайнее средство. На войне – как на войне.

– Но, как практически?.. Как, наконец, быть с вдовой? Она такая решительная дама!

– Предоставьте это дело мне, полковник. На мою ответственность.

– Ах, голубчик! Я, право, не знаю, как быть… Это так необыкновенно, так неприятно…

– Это необходимо, полковник. Совершенно необходимо!..

7. Панихида.

Валентина Яковлевна, вдова, была тревожно изумлена, когда вечером на стоянке в большом селе гроб подполковника был перенесен в обширный амбар, из которого выкинули крестьянский скарб. И когда ее не пустили в этот амбар (куда зачем–то перенесли и зеленые ящики), она кинулась к полковнику. Но полковник был занят и ее не принял. Вышел к ней адъютант, любезный, ласковый, обходительный.

– Не беспокойтесь, сударыня! Мы решили дать передохнуть караулу и объединили два поста в один. На следующей стоянке все будет по–старому – Но почему меня не допускают к гробу?

– По уставу. Посторонним ни в коем случае нельзя быть возле охраняемого ценного полкового имущества…

– Там тело моего мужа! – вспыхнула вдова.

– Там ценные документы, сударыня, и мы не вправе нарушать устав…

Адъютант был любезен, учтив, предупредителен, но в серых глазах его крылось непреклонное, неумолимое. Женщина молча повернулась и ушла. Рассказывая об этом полковнику, адъютант озабоченно щурил глаза.

– Вы думаете–она о чем–нибудь подозревает? – встревожился полковник.

– Нет… но вообще барынька хлопотливая… Задаст еще она нам беспокойства!

– Что же делать?

Адъютант усмехнулся:

– Надо доделывать дело до конца.

– Как?

– Не мешало бы завтра пораньше перед выступлением панихиду по болярину Недочетову соорудить…

– Циник вы!.. Ах, какой циник!

– Я говорю серьезно, полковник. Это убило бы всякие подозрения и у барыньки и у других.

– Я не могу согласиться на это, Георгий Иванович!

– Вы должны согласиться… Представьте, что вдова сама захочет…

– С вами невозможно спорить!

– Я прав, полковник! Вы сами понимаете, что я прав…

Утром (серый зимний рассвет только–только разгорался) молодцеватый полковой поп со стариком деревенским налаживались в плохо топленой церкви служить панихиду. Пришли господа офицеры, наряжена была воинская часть. Явились женщины: вдова и среди других Королева Безле и Лидка Желтогорячая. У полковника разболелась голова, он в церковь не пришел.

Накадили густо ладаном, запели. Вдова опустилась на колени возле гроба.

Желтели огоньки свечек. Шелестели шаги, сипло звучали слова молитв; в толпе кашляли, сморкались.

Адъютант стоял впереди остальных (немного сбоку вдовы), затянутый, строгий и торжественный, как на параде (только валенки портили весь шик). Он умеренно, но неторопливо и набожно крестился. Он не глядел по сторонам и весь, казалось, ушел в службу.

Желтогорячая слегка толкнула толстую и тихо сказала ей.

– Жоржинька–то, гляди, какой богомольный!.. Видно, чем–то бога хочет обмануть!..

– Тише… не мешай!..

После панихиды, когда четверо солдат взялись за гроб, вышла заминка. Гроб оказался не под силу четверым. Адъютант злобно сверкнул глазами, шагнул к гробу и взялся помочь; вслед за ним ухватился за гроб еще один офицер, испуганно и многозначительно взглянувший на адъютанта.

В толпе солдат пошел легкий говор:

– Отяжелел покойник!

– Отсырел, оттого и тяжельше стал…

– С морозу это… В топленую церкву втащили – он и запотел…

У выхода, на кривой занесенной снегом паперти, вдова оглянулась на адъютанта и, чуть дрогнув бровями, сказала:

– Спасибо вам!..

8. «Ей богу!»

Преимущественным правом на Желтогорячую эти дни пользовался адъютант Георгий Иванович. Она могла кутить со многими (в его обществе), с ней могли обращаться свободно, бесцеремонно и бесстыдно другие, но ночевать когда он хотел, она оставалась только с адъютантом. И здесь у адъютанта после туманной пьяной ночи, Желтогорячая мгновеньями обретала над ним какую–то кратковременную, вспыхивающую власть – власть женщины Адъютант, разомлев от кутежа, истомленный близостью женщины, становился безвольным, вялым, податливым, совсем иным, не тем, каким бывал в штабе среди офицеров, в отряде. Желтогорячая умела пользоваться этой расслабленностью Георгия Ивановича. Она сама тоже преображалась – делалась сдержаннее, скромнее, скупее на ласки. Она доводила в эти мгновенья адъютанта своей сдержанностью и холодностью до унижении, просьб тихой покорности. Искусная в любовном ремесле, она овладевала невоздержанным, жадным до ласки мужчиной полностью – и, незаметно для него, мстила ему за все, что переносила от него на людях, во время кутежей.

Глубокой ночью, после панихиды, она сидела возле адъютанта, который тянул ее к себе, задыхаясь и пьянея.

– Постой! – равнодушно говорила она. – Я устала… Лежи спокойно…

– Ну, приляг! Только приляг, Лидочка!.. Только приляг!..

– Оставь!.. Я посижу. Я говорю тебе – устала… Ты лучше вот что скажи: скоро конец этой собачьей жизни?

– Ложись, Лидочка… Скоро. Вот только перемахнем через Байкал.

– Мне надоел этот поход. Грязно, кругом вшивые, тою и гляди, сыпняк поймаешь!.. Теперь бы ванну душистую с одеколоном принять, в постель чистую, свежую, чтоб электричество…

– Потерпи, все будет!

– Да когда же?..

Желтогорячая встала, отошла от адъютанта; он сел на лежанке и жадно тянулся взглядом за нею.

– Скоро!.. Ты зачем ушла?.. Пойди сюда, цыпленок! Пойди!..

– Ах, оставь!.. Слышишь, мне надоели эти грязные чалдонские избы, холода, ухабы…

– Только переберемся через Байкал – и там все наше!

– А у тебя денег хватит, чтобы там с треском пожить?

– Хватит!.. Да иди же сюда, Лидочка!

– У тебя свои есть, или ты про те, которые в ящиках?

– В ящиках никаких денег нет!..

Желтогорячая подошла к адъютанту ближе и сердито закричала:

– Ты мне эти фигли–мигли не строй!.. Ты другую дурочку найди и морочь.

– Да верно, Лидочка, ей богу, там уж денег нет!

– Нету?!. А куда же они делись?

Она подошла еще ближе, и адъютант ухватил ее за бедра и притянул к себе.

– Ложись! – шепнул он.

– Подожди… Минуточку подожди! – Придушенно ответила она, не вырываясь от него, податливая, отдающаяся. – Где же они, Жоржик, эти деньги?

– Ты только дай честное слово, побожись, что никому, ни одной душе не скажешь!

– Ей богу!..

– В гробу они!..

– В гробу?!

– Ну да, вместо подполковника… Да ляг же!..

Вся напружинившись, Желтогорячая выпрямилась, зажглась любопытством, жадным, неудержимым:

– А тело? Тело куда дели?..

– В Максимовщине, в селе где–то похоронили… Да оставь же!.. Иди, иди ко мне!..

– Ты расскажи!.. Ты все расскажи! – горела Желтогорячая. Но сдавалась, чуяла, что все скажет, что не уйдет он от нее.

– Потом… – сухим, жарким шепотом вскинулось, метнулось к ней. —

Потом!..

Он сильно сжал ее, и она замолчала, поникла, отдалась…

Потом усталый, размягченный, сонный он рассказал ей, как все было.

Желтогорячая лежала, поблескивая глазами и хохотала.

– Ах ловко!.. А эта честная давалка, вдовушка–то, какие поклоны перед гробом отмахивала!.. Вот умора!..

Потом, посмеявшись вдоволь, она примолкла, подумала и по–иному (и глаза потемнели у нее) сказала.

– Ну и сукины же дети вы с полковником!.. Ни черта вы не боитесь, ни бога!.. Ах, сволочи!..

– Не ругайся, Лидочка! – вяло и почти засыпая, просил адъютант.

И совсем сморенный сном, но, борясь с ним, он вспомнил:

– Ты смотри – никому ни слова, ни единой душе!..

– Слыхала… Ладно!..

Утром, устраиваясь в кошеве с Королевой Безле, Желтогорячая шепнула ей:

– Ну, Маруся, и новость же я тебе расскажу – пальчики оближешь!..

И рассказала все, что узнала от адъютанта.

Толстая вся затряслась, заколыхалась от гнева.

– Ах они гады, мерзавцы!.. – заругалась она. – Да ведь это на что же похоже? Ведь это издевательство! Им не грех так гадиться над покойником? Над вдовой так насмехаться!? Ах, гады, гады!..

– Да будет тебе!.. – испугалась Желтогорячая. – Тебе ничего рассказывать нельзя!.. Ты не вздумай болтать!.. Слышишь – чтоб никому!..

– Ах, гады, гады!..

9. Разговор политический.

Четверо сидели в розвальнях и уныло зябли. Впереди и сзади тянулись кошевы, сани, розвальни, скрипело, ухало, клубилось от многолюдья.

Четверо примащивались все поудобней, уминали под собою ломкую жесткую солому, запахивали полы шинелей, полушубков, похлопывали руками, отдувались.

Мороз позванивал в густом неподвижном воздухе. Мороз оседал крохотными жемчужинами на волосах, на одежде, на стволах винтовок.

Четверо были – три солдата и Роман Мельников. У Романа в Максимовщине забрали в обоз трех лошадей, и он решил попытаться сохранить их: пошел за ямщика, авось выбьются лошади из сил, и он подберет их, спасет.

Солдаты хмуро молчали и думали о чем–то своем. Роман тоже думал, но молчать не мог.

– Эка вас сила–то какая прет! Неужто большевикам накласть не могли? А теперь вот какую дорогу отломать надобно…

Солдаты молчали.

Роман подергал вожжей, зачмокал на лошадь и не унялся:

– За Байкал, стало быть, подаетесь вы… Хорошо за Байкалом… Рыбные места, а дальше земли привольные…

– Сами знаем про это… – проворчал один из солдат и заворочался на соломе. – Не размазывай…

– Знаешь?.. Стало быть, бывал там? – обрадовался Роман. – А я думал – вы какие дальние!

– Мы, паря, все сибиряки, – отозвался другой солдат. – Мы по мобилизации…

– Вот, что?!.. Так управителя–то сменили – пошто служите?

– На место одного, брат, другие нашлись. Много управителей! – усмехнулся солдат. Но первый, угрюмый, рассердился и прикрикнул на Романа.

– Ты не болтай, паря!.. Видал, как с болтунами то у нас обхаживаются?!

Роман снова подергал вожжей и добродушно ответил.

– Это с орателем–то? Видал. За гумном пристрелили. Наши же мужики потом хоронили.

Третий, все время молчавший, солдат приоткрыл лицо, заслоненное воротником шинели, посмотрел на мужика, на спутников:

– А листки–то он все–таки успел разбросать.

– Какие листки?

– Да от красных… Ребята читали; сказывают – всем помилование

будет, ежели кто передастся красным… с оружием.

– Они те помилуют! На штыки, а то и в петлю.

– Пошто на штыки?

– А што смотреть они станут! Ты гляди–ка, как у нас с красными – как попался, так и крышка! Да прежде еще допросят.

– Допросят?..

– Да, шомполами… Такой допрос – хуже смерти…

Роман почмокал, потряс головой, замолчал. Замолчали и солдаты.

Впереди и сзади шумело, скрипело, трещало. По бокам дороги, укутанные мягко снегом, стояли деревья и кустарники. Над шумным обозом стлался пар.

Роман порылся за пазухой, достал кисет, трубку, закурил, отвернувшись от ветра. Третий солдат поглядел, подождал пока у Романа закурилось и попросил:

– Дай–ка, браток, затянуться!

Роман вытер пальцами чубук и протянул ему трубку.

Солдат покурил, сплюнул и вернул трубку мужику и, вернув, похвалил табак.

Проехали молча версты две.

Неожиданно первый солдат, тот, который оборвал Романа, перегнулся ко второму, разговорчивому:

– Видать – мужик–то ничего.

– Да будто бы… Однако, можно.

Тогда хмурый тронул Романа за плечо и сказал:

– Послушай–ка, паря.

– Чего тебе? – обернулся Роман.

– Ты смекни: мы с этого ночлега из деревни–то, в которую едем, оборочаться думаем… с тобою.

– Дизентиры, стало быть! – усмехнулся Роман.

– Не балуй!.. – нахмурился солдат. – Мы те дело толкуем… В деревню приедем, ты норови позадь обоза прилаживаться. Утресь все поедут, а мы схоронимся… Вот тебе и коня сбережешь!

– Да у меня трое… Трое, говорю, коней–то…

– Ну, об остатных не печалься, не выручишь… Молись богу, что этого, мухортенького–то домой вернешь…

– Мы к тебе уж давно приглядываемся, – добродушно вмешался второй солдат, разговорчивый. – Ты, видать, мужик нашенский… надежный…

– Да мне што!.. – ухмыльнулся Роман. – Мне даже лучше… Сразу предоставлю вас кому следовает, вот и ладно будет.

Третий солдат, прислушивавшийся к переговорам, сдвинул грязный шарф, которым он укутал шею и бороду, и кашлянул.

– А ежели ты что–нибудь, – хрипло сказал он, – финтить будешь или болтать, так мы, брат, с лягавыми умеем обращаться… Понял?!

Роман поглядел на него и укоризненно скривился:

– Чего болтать–то!.. Не знаю я, рази… Я, брат, тоже вас с первого раза смекнул… Хо!..

– Ну то–то!..

– Я, брат, знаю, – продолжал Роман добродушно. – Ты думаешь, одни вы завтра до зари еще обернетесь, назад попрете?.. Не–ет, милачок!.. Таким походом двинуться – считай куда еще больше попрут – вперед, али назад!.. Теперь у красных–то этаких–то дизентиров не сочтешь… Вы только винтовки в исправности доставьте да патронов побольше!.. Чтоб в аккурате, как на смотр! Хо!..

У Романа погасла трубка, он ее выколотил о сани, хотел сунуть за пазуху, но раздумал и снова набил ее.

– На–те, закуривайте!.. – протянул он ее солдатам. – Бестабашны вы, вижу я!.. У меня табачек свой!

Солдаты поочередно стали затягиваться.

Мороз завинчивал все крепче. Над мухортым вился густой белый пар. Люди стыли; бороды, ресницы, воротники закуржавели. Полозья скрипели.

Сосны, мягко укутанные снегом, обступили дорогу неподвижно, застыв, замерев.

10. Волки.

Из распадков выходили волки. Нюхали разъезженный широкий след. Слушали, выли. Распадков было много – волков собралась большая стая.

Но вот они в недоумении, в тревоге остановились, рассыпались по распадкам, скрылись.

Оттуда, куда уходили те, что оставляли утоптанный, грязный, пахучий след, шли и ехали люди. По утоптанному снегу обратно двигались они, еще больше утаптывая и расширяя его.

Волки, притаясь за кокорником, в ямах, меж деревьями, острыми, сверкающими глазами следили за теми, кто шли вперед и назад, – в дальний путь и обратно.

Зоркими мерцающими глазами, тонким нюхом чуяли волки, что расползается отряд в разные стороны, уходят, уезжают люди обратно.

У полковника, адъютанта и других офицеров не было волчьих глаз, волчьего обоняния, но замечали они, чуяли, что кругом творится неладное.

Стали совещаться, соображать. Предложили командиру офицерского отряда («истребители») выставить сильную часть в арьергард отряда, чтобы задерживать дезертиров и следить за тылом, но он наотрез отказался:

– Мой отряд привык к боевой работе, конвойная служба ему не пристала!..

Решили использовать для этого остатки красильниковцев, но когда стали собирать их, то набрали мало людей: остальные где–то разбрелись по кошевам, зарылись в шубы, в солому, спали мертвым пьяным сном.

А на востоке с пригорков уж виднелись зубцы байкальских гор. И в полдень, когда зимнее солнце осиливало морозную мглу, там ослепительно сверкали снеговые вершины.

Тогда в штабе посидели за машинкой, потрещали – и по отряду, по

разрозненным частям, из кошевы в кошеву, из саней в сани прочли приказ:

«Близок момент соединения с главными силами верховного правителя. Еще несколько переходов—и вы отдохнете, получите новое обмундирование, новые запасы воинского снаряжения с тем, чтобы под личным руководительством верховного правителя атамана Семенова обернуться вновь на наглого и гнусного врага, терзающего и продающего святую Русь.

Между тем, среди вас находятся злонамеренные и слабые, которые, забыв свой долг перед родиной и вождем, уходят к врагу, оставляя своих боевых товарищей, предавая правое святое дело…

Штаб ….ского корпуса приказывает каждого замеченного в дезертирстве расстреливать немедленно на месте»…

По кошевам, по саням, из рук в руки прошел этот приказ. Похмурились лица, поползли угрюмые улыбки, зашептались:

– Расстреляй его, коли он удерет!.. Ищи ветра в поле!..

– И куда люди бегут–то?.. Ведь вот, гляди, и к Байкалу скоро выйдем…

– А там што за сладость?..

– А в обратную сторону – слаще што ли?..

Походил приказ по рукам. И хоть в этот же день пристрелили двух, далеко отставших от отряда («устали мы! притомились!»), но, не переставая, отрывались от отряда клочки, неудержимо отставали, уходили люди. И не манил их блеск и сверкание байкальских вершин.

И волки, напуганные многолюдьем, сходили с дороги, крались за деревьями, за кустарниками, жадно глядели. Ждали.

И, воя, визжа, грызясь меж собою, пожирали трупы расстрелянных…

11. Волки грызутся.

Еще не сверкали байкальские сопки (было это на завтра после панихиды) – в штабе спор вышел.

Командир красильниковских остатков, хорунжий Агафонов, претензию заявил: охранять подполковничий гроб красильниковцам.

– Ваши люди мало надежны! – нагло поблескивая цыганскими глазами (и серьга по–цыгански в левом ухе сверкала у него!). – На них в таком деле никак положиться нельзя! А мои – будьте покойны!..

– У нас есть офицерский отряд! – сухо ответил полковник. – Это самая надежная часть!

– Я не спорю – надежная. Ну, пусть охраняют документы… зеленые ящики! – поглумился Агафонов.

– Я прошу без насмешек! – нахмурился полковник. – Извольте помнить, что здесь есть выше вас чином.

– Я – командир самостоятельной части! – выпрямился хорунжий. – Я сам себе старший… У меня один начальник – атаман Семенов!

– Ваша самостоятельная часть только и умеет, что пьянствовать и дебоширить! – вступился кто–то из офицеров. – Вы сначала уймите своих людей…

– Мои люди еще покажут себя!.. Да дело не в этом. Я еще раз повторяю: окарауливание гроба должно перейти ко мне. А то ваш отряд, который пачками дезертирует, разнюхает в чем дело – и прощай денежки!..

– Я не могу на это согласиться… – начал было полковник, но адъютант мягко и решительно перебил его.

– Можно ведь сделать так: караул смешанный – пополам, люди хорунжего и наши истребители.

– Хитрите! – захохотал хорунжий. – Страхуете себя!?

– А вы не хитрите? – посмеялся адъютант…

Так и сделали. В голове отряда пошли офицеры, за ними люди хорунжего Агафонова – и те и другие имея между собою гроб подполковника Недочетова (вдова по–прежнему шла за гробом)…

В голове отряда шли лучшие части, двигались орудия, звенели пулеметы на розвальнях. А сзади, тая, растекаясь по ложбинкам, по распадкам (не там ли, откуда неожиданно и бесшумно появлялись волки?), шли и ехали ненадежные, усталые, недовольные… Они потом проходили по тем же деревням, которые оставили еще так недавно. И там хмурые озлобленные крестьяне ругали их, показывали им опустошенные амбары, разоренные гумна, пустые клети. А затем, накормив, гнали их:

– Ступайте, ребята, в город!..

– Объявляйтесь в комитет!

– Ежели поймают – высидка будет!.. Покормите клопов…

– А то и пристукнут!..

И они тянулись в ту сторону, туда, где за хребтами разлегся мерцающий красными полотнищами город.